Let me down slowly

      Сколько сохранился в памяти образ маленького мальчика – он всегда плакал. Было ли больно ему или людям вокруг. Всё заставляло его страдать. Да, сердце лежало и пылало ко всему. Бледные щёки опаляли жгучие слёзы. Этот ребёнок был так нежен и прекрасен. Сейчас, пускай его природная красота никуда не исчезла, но на лицо осела тёмная тень. Омрачила, и закрыло собой светлую нежность во взгляде алых глаз. Волосы по-прежнему полыхают огнём, а всё-таки сердце было у него насквозь куском льда.       Старый образ тёплой улыбки и чистых речей, без язв и павлиньего высокомерия, другой сохранил в своей памяти на все эти годы. Синие волосы искрились от мороза, стоявшего вокруг, который они сами же создавали. Смуглая ледяная кожа, как у королевы в сказках. Но сердце его было куда ярче самой холодной и белоснежной зимы, и горячее огня на тысячи градусов, чем в печи кузнеца. Он был рыцарем, но по настоящему был им только для одного единственного человека. Мондштадт для него не главное.       В детстве синеволосый мальчишка был более открытым и мягким, без теперешних своих сучьих замашек, вечной улыбки и стеклянного изучающего взгляда. Он закрылся после той ночи, ему ещё долго снились кошмары, а под повязкой на правом глазу невыносимо жгло. Но присутствие нежных теплых рук, и тихий ласковый шёпот каждую ночь успокаивало его. Мальчик был действительно благодарен.       У Дилюка руки до сих пор тёплые, но они больше не касаются Кейи. Внутри зародился новый страх, а вместе с ним со дна поднялись давно потоплённые чувства. Не те, которыми любят братьев, пусть даже названых. В последний холодный осенний вечер в винокурне было довольно людно, впрочем, как и всегда. Но уже к закату – раннему, в преддверии зимы – все разошлись. Даже пьянчуга бард покинул их раньше многих. Стало почти тихо, только звуки с улицы, скрип чистых бокалов, да пару дыханий. −Братишка, будь добр, ещё стаканчик! – с пьяной улыбкой потребовал Кейа.       Дурацкая привычка рыцаря, которая жутко бесила Дилюка, ведь кого-кого, а названого «братца» он хотел видеть меньше всех. Кейа уже был пьян. Его вечная пошлая ухмылка даже в таком состоянии никуда не делась. И всё же он выглядел угрюмее и грустнее обычного. Кому, как ни Дилюку заметить это, знакомому с капитаном с раннего детства. − Моя доброта тебе не к чему. – Холодно огрызнулся Дилюк. Как раз в своей манере.       Не то чтобы им хотелось так общаться и сыпать колкостями друг другу, язвить. Просто у каждого из них был свой образ, не смевший быт нарушенным. Он сохранял их сознание, отрезвлял, не давая забыть прошлое. И если подумать – когда всё это началось? Дилюк резко начал избегать Кейю. Сторониться, огрызаться ненавидеть? Да, Рагнвиндр сильно раздражался в присутствии второго, но как он сам для себя успел выяснить и принял – вовсе не от ненависти. Наоборот, по старой детской дружбе, ему было в какой-то мере уютно с «братом», но о былых временах по негласной договорённости они никогда не говорили. С некоторых пор, когда Альбериха перестали мучить кошмары о ночи убийства его семьи, Дилюк стал испытывать слишком сильную привязанность, и необузданное желание защищать маленького друга. И красноволосый перестал плакать. Тогда в их команде этим занялся Кейа.       И всё же вскоре они отдалились друг от друга. Дилюк боялся очернить его, а Кейа попасть в немилость любимого человека. Льду и пламени суждено прожить «долго и счастливо». Впрочем, синеволосый думал, что уже давно попал в список самых ненавистных брату людей. И был там на первом месте.       Возникшую напряжённую тишину разрезал хрипящий кашель, как гром среди ясного неба. Немного сбросив маску холодного безразличия, Дилюк оторвал взгляд от бокала, и с беспокойством поднял его на Кейю. Это не было похоже на шутку, чтобы просто привлечь внимание. Казалось, он задохнётся. Рука в чёрной печатке прикрыла рот, вторая сдавила живот. И спешно развернувшись на стуле спиной к брату, Кейа согнулся пополам. Невозможно было представить, в какой агонии горел тогда капитан рыцарей. С глаза выступила слеза, а лицо потемнело ещё сильнее. Кашель прекратился, и синеволосый поспешил спрятать руку в карман, спешно приводя лицо в порядок. Молча, будто разом забыв все слова, парни стояли, думая каждый о своём. Через пару минут, всё так же бессоловно, Кейа зазвенел мешочком с монетами и положил оплату за всё выпитое на стол. В обычное время он бы от души посмеялся над собой, а Дилюк точно ударил бы его, поучив лёгкий поцелуй в губы. Поцелуй с морозными искрами. Но сейчас, в полной тишине он только стоял и смотрел на закрывающуюся дверь. С бурей эмоций Дилюк склонился над стойкой и из его волос упал алый цветок. Видимо, Кейа оставил его, когда прощально оглаживал красные волосы.

***

      Дилюк всё ещё не мог забыть тот потерянный полный нежности взгляд Кейи прошлой ночью. Цветок, который он оставил хозяину винокурни был поставлен в вазу под календарём. Вчера было столько работы, даже не оставалось времени посмотреть дату. Заработавшись, он и не вспомнил, что на дворе 30 ноября. За это Дилюк ненавидел себя этим утром. При воспоминании вчерашних действий и эмоций рыцаря, в его голове мелькнула мысль: «несомненно, причиной печали синеволосого был брат, но уж точно не забытый им день рождения». Приведя себя в порядок, с роем догадок и мыслей, Рагнвиндр спустился приготавливаться к открытию. Роза всё так же стояла в вазе, только клонилась на бок. Цветок стал белым… На нём скопились капли красной жидкости, она же капала на стол, образуя небольшую лужицу алой холодной крови.