Dead memories

      — Какой вопрос ты задашь мне первым, когда мы встретимся после смерти? — спросила я, долго раздумывая над тем, что бы такого спросить в твой ход игры «правда или действие». И только сейчас я понимаю, что тогда определила факт нашей встречи после смерти как безусловную стопроцентную вероятность. Не было никаких «если» перед «мы встретимся после смерти».       — Я не хочу встретить тебя после смерти, — рассмеялся ты, опрокидывая кружку с вином. Ты вообще-то не пил, но в тот день два обстоятельства в виде работающей в ночную смену твоей матери и моего крайне удрученного состояния, в котором я не могла поехать в пустующую квартиру, удачно сложились воедино.       — Я тебя тоже, сомнительное удовольствие, — поморщилась я с ироничной улыбкой. — И все же?       — Ну, я спросил бы, что ты чувствуешь. А что бы ты ответила?       — Я отвечу на этот вопрос в следующий раз, когда выберу «правду», — хитро прищурилась я.       — Нет, — я обратила внимание на твой внезапно сделавшийся сосредоточенным взгляд и посерьезнела. — Что бы ты ответила?       На тот момент, то ли дешевое вино вскружило мне голову, то ли из-за приятно тянущегося момента нахождения рядом с единственным человеком, который в полной мере мог понять и осмыслить ту ненависть, что копилась и зрела во мне несколько лет, я не могла представить, что мы когда-то умрем. Мгновение казалось вечностью. Хотелось, чтобы оно было вечностью. Хотелось и дальше без конца слушать твой голос.       Я не могла представить, что мы когда-то умрем, более того, не могла представить такой ситуации, при которой умер бы только один из нас. Когда живешь этим вечным мгновением, не думаешь о том, что было в прошлом и не грузишься будущим, смерть становится чем-то далеким. Чем-то, во что не особо верится, как в тот же рай или ад, или в ту же встречу после смерти. Не верится…       — Неверие, — спустя минутное молчание и обдумывание своих мыслей в полголоса произнесла я, тогда еще не зная, что неверием для меня станет твоя смерть.       Смерть. Мы часто говорили о ней. И в тот вечер тоже.       — Думаешь, после смерти есть что-то? — спросила я, заглядывая тебе в глаза. Ты был таким озадаченным, и я даже не знала, будет лучше мне попытаться тебя отвлечь от мыслей или встать и уйти.       — Нет, — ответил ты буквально сразу же, стрельнув глазами в мою сторону. — Думаю, ничего нет.       — Умирать — это больно, — я съежилась, обхватив правой рукой предплечье левой в том месте, где буквально несколько месяцев назад зажили следы крайней попытки самоубийства.       — Смотря каким способом, — ты пожал плечами и допил вино из своей кружки. Твои движения были так легки, будто в тот момент мы вели обыденную беседу на совершенно заурядную тему. — Если выстрелить себе в голову из дробовика, не думаю, что вообще что-то заметишь.       Однако, тема была далека от тем для дружеской беседы между без трёх лет сверстниками. Тогда мы впервые заговорили об этом серьезно. До этого ты лишь вскользь упоминал о своих грандиозных планах на выпускной в мгновения таких всплесков ненависти, которые ты сам едва ли мог контролировать. Они были редки, я завидовала твоему самоконтролю. И твои слова я не воспринимала всерьез. Конечно, только поначалу, но это все равно останется одной из моих ошибок.       — Знаешь, а мой папа любит фотографировать все значимые события, и у него есть фотография с моего школьного выпускного, на которой я плачу. Трудно ему объяснить, что я плачу не от грусти, а от радости, что выдержала и не устроила <…>*, — я грустно усмехнулась, наблюдая, как ты, проявив инициативу, разлил вино по нашим кружкам. Как истинному алкоголику, мне хотелось подметить, что руку не меняют, но контекст был совершенно неподходящим.       — А хотела?       — Иногда. Да, иногда даже очень сильно.       — Почему не сделала?       Я пожала плечами, рассматривая кружку с незамысловатым рисунком. Я правда не знала.       Несколько минут гнетущего молчания упали на плечи тяжелым грузом, и, отпивая вино, я потянулась к телефону.       — Ты умеешь танцевать? — включила какую-то медленную мелодию из твоего плейлиста ВКонтакте.       — Нет.       — Я тоже не умею, — я ставлю свою чашку на стол и встаю напротив, протягивая тебе руку. — Давай потанцуем?       Это мое лучшее воспоминание.       — Ладно, наверное, это должно быть так, — бормочу я себе под нос, и по моей инициативе ведущего мы описываем небольшой круг по комнате. Мы оба смотрим по сторонам, чтобы в неловкости не столкнуться взглядами. И когда все равно сталкиваемся, я растягиваю губы в пьяной улыбке, надеясь, что ты забудешь все это на следующий день.       Спустя еще пару кругов становится смешно. Не понятно, отчего, от этих попыток не казаться бревнами или от нелепости всей ситуации в целом. Голова кружится, и я, заливаясь смехом, сажусь на пол в том же месте, где мы закончили свой с позволения сказать «танец». Ты садишься напротив и, наблюдая, как я беру стоящую на полу недалеко от стола почти опустошенную бутылку и делаю еще несколько глотков, вытягиваешь свои длинные ноги по обе стороны от меня. Я не замечаю, как перестаю смеяться, и пару мгновений мы неотрывно смотрим друг на друга пьяными глазами, прежде чем ты резко наклоняешься ко мне. Слишком близко. Твои губы мягкие, а мои неровные и как всегда обветрены. Твои губы теплые. Ты теплый. Теплая ненависть. Забавно. Усмехаюсь мелькнувшей мысли и на секунду разрываю поцелуй, перекидывая ноги через твои бедра, приподнимаясь и прижимаясь ближе. Слишком быстро. Внутри все горело, и жара этого хватило бы, чтобы расплавить вольфрам. Но это не было какими-то там светлыми тошнотворными внезапно проснувшимися чувствами, нет, я не любила тебя. Это была ненависть. Сильная, выжигающая.       Я отстраняюсь, когда воздуха перестает хватать, и утыкаюсь подбородком поверх твоего лба. Чувствую невесомое прикосновение губ на шее и улыбаюсь, опуская голову. Мурашки.       — Поехали со мной в Москву, — произношу я шепотом спустя пару мгновений.       — Да кому я там нужен?       — А здесь ты кому нужен? — в секунду опьяненный мозг возвращает себе способность мыслить, и я тут же осекаюсь, морщась в отвращении к своему злому языку и упираясь своим лбом в твой. — Там ты нужен мне.       Теряя остатки стыда (и до конца не зная, чего стыдиться, если все границы уже нарушены), я запускаю руки под твою толстовку. Как бы все это ни выглядело, я не хотела тебя, нет. Ты и сам понимал, что, учитывая все наши интеллектуальные беседы и уровень самосознания, это было бы слишком низко для нас обоих. Простые прикосновения к коже становятся чем-то более интимным, чем секс. Ты немного отстраняешься и смотришь на меня взглядом, который я пойму только спустя пять дней. Но я об этом еще не знаю.       — Хочешь, приеду к тебе на выпускной? — я многозначительно посмотрела в твои глаза. Ты, конечно, все понял.       — Да что тебе там делать?       После твоей смерти этот короткий диалог будет единственным, что долгое время с переменным успехом будет сдерживать меня от желания заявиться на встречу выпускников с дробовиком.       Я поняла это не сразу. Ты не хотел, чтобы я уходила с тобой.