Предназначение

— Будь ты проклята! Ты и все твои поганые выродки! Бросаешь, убегаешь. Неблагодарная! Будь проклята! Не принесет тебе счастье твоя выходка. Будь проклята! И покуда цел твой вертеп, покуда дышит твоё отродье — не будет тебе счастья. Запомни! Запомни мои слова, неблагодарная! Будь проклята! Материнское проклятие самое сильное из всех возможных. Родная кровь и плоть, сила поколений, обида — всё складывается в гремучий, отравленный коктейль. Тяжёлую обиду увозила в сердце Катерина. Но надеялась, что со временем всё образуется: мать простит. Оттает, когда возьмёт на руки внука. Гнала от себя нехорошие мысли и надеялась. Свой дом, дети. Впереди вся жизнь. Счастливая, новая жизнь с ним. И всё образуется. А мама оттает. Поймёт и простит. Закрутилась жизнь, понеслась вперёд стремительным потоком. Всё-то спорилось у молодой хозяйки. И пироги самые румяные, и скотина самая откормленная. Тишь и лад. Всем соседям Фёдорова семья в пример. Только сама Катерина всё чаще о чем-то задумывалась, всё чаще горестно вздыхала. Спала неспокойно, просыпалась в липком поту и никак не могла отогнать кошмары. "Всё образуется! Будет лад, радость будет. Всё образуется." — повторяла про себя, а сама всё больше спадала с лица. Тяготили слова матери. Глубоко запала обида и страхи, да и сердце, отзывчивое и светлое, тянулось за прощением. Вот уж срок подходит разрешиться ей, а она мечется загнанным зверем. Не выдержала — послала за матерью. Ждёт-дожидается, надеяться. Лежит бела, как мел. Крутит её, криком изошлась вся. А всё ждёт. Ей уж суют в руки дочь, а она прижала к груди, горяченная, да всё слушает. Чу! Скрипнуло где-то? Приехали ли? Нет, кажется то — ветер играет, морочит. Ну где же они? Доедут ли? Наконец отворилась дверь. Темная, сгорбленная старуха ввалилась и замерла у порога. Смотрит, не мигая, бормочет что-то себе под нос. — Матушка! Матушка, благослови! — из последних сил тянет дочь, ждет и надеется. — Проклятущая! Чтоб тебе, как собаке, под забором! И тебе, и твоему отродью. Проклятущая! Задрожала, испугалась в последний раз. Попыталась подняться, да уж и сил не хватило. Прижала сильнее к груди, да так и осталась. — Ведьма поганая! Чёртово отродье! Извела! Извела, окаянная! — взревел Фёдор. Вытолкал за ворота, в снежную пургу и запер. — Все! Все подохнете, проклятые! Не бывать тут ладу и счастью. Как забрали у меня мою кровь, моё счастье, так и вам его больше не видать. Будьте прокляты, — плевалась старуха Аграфена да и пропала средь снегов. А из дома ушел лад. Потянулись тяжелые, темные дни. Шептались в округе, что Фёдор-де пригрел ведьмину дочь, да и обрек себя. Весна сменялась весной, но как не бились, как не пытали — обходило счастье стороной. Единственная дочь, отрада и надежда, сбежала. Связалась с проходимцем, да и кончилась вся. Приползла последний раз, оставила отцу внучку и сгинула. Аккурат в тот день, как исполнялось двадцать годков. В тот самый день, когда не стало Аграфены. Наполнился дом вновь возней да детским лепетом, а тучи сгущались всё сильнее. Не хотел проклятый дом жизни и счастья. Уж как чаял Фёдор, как мечтал о том, что вот у внучки-то всё сложится, да всё зря. Слабая, болезненная — еле держался дух в теле. А к шестнадцатой весне пропала. Где была, с кем связалась — всё в тумане. Вернулась совсем безумная. Глаза дикие, мечется. Всё Аграфену зовёт, просит. Родила аккурат под покров и отошла. Совсем спал с лица Фёдор, поседел в одну ночь. Под конец уж и не выдержал — поджёг дом. Соседи вытащили, потушили. Да вот спасти самого Фёдора не могли. Схоронили и оплакали. Правнучку добрые люди в семью взяли. Опустел, затих проклятый дом. Обходили его стороной, шептались о Катерине, о материнском проклятии, сплевывали и шли дальше. А дом ждал. Затаился, копил силы. И ждал возвращения, свежей крови. Мимо неслись года, переезжали и умирали целые семьи, а он всё стоял. Ждал свою хозяйку, чтобы и её утащить в этот ворох, утопить в злости бабкиного проклятия. Тихо, натужно заскрипели ворота. Вернулась! Спустя столько лет, но новая жизнь, жертва. Тихонько обошла дом, помялась на пороге и шагнула несмело через порог. Весь день терла, мыла и скребла, отгоняя непрошенные страшные мысли. А уж к вечеру, умаявшись от забот, за чаем перебирала в памяти всё то, что собрала по крупинкам. Боль и обида, материнской проклятие, смерти, непрощенная. Тяжелая ноша. — Ничего-ничего. Скоро уж всё закончится. Скоро, потерпи, — шептала она дому, вкладывая в собственные слова надежду. Нелегко придется: старые, замешанные на крови, слова всегда лишь крепнут со временем, съедая все силы. Но и она не лыком шита. Наученная уже, своим переходом в междумирье закаленная. Да и кровь родная. Хоть и разбавленная поколениями, но всё ж праправнучка. Знает-знает о том, что делает. Не раз уж во сне являлась Аграфена. Просила и молила простить, отпустить. Плевалась и шипела, сыпала новыми проклятиями и вновь молила. Раньше это просто пугало, оставляло гадкое послевкусие и весь день шёл насмарку. Но теперь она знала. И о проклятии, и о его силе, и о самой себе. После того странного путешествия с крыши многое стало на место. Пора и здесь навести порядок. За окном собрались сумерки, редкие прохожие растаяли и можно было уже не бояться быть замеченной. Вышла, вооружившись припасенной лопатой, да пошла за ворота. Долго возилась, вся взмокла, но продолжала. От самой Аграфены уж ничего-то и не осталось, но вот её оберег-ниточку, что привязала её, наконец-то удалось найти. Грязный, позеленевший от времени, он всё ещё пульсировал, давил своей странной зловещей силой. Подхватилась, заскочила в дом. Как безумная всё, что нашла — свалила в кучу. Бросила оберег туда же, выскочила вон. Завершила то, что Фёдор не смог. Стоит и смотрит на разгорающийся пожар, теплеет где-то в груди. Огонь всё исправит, очистит. — Будет тебе прощение, Аграфена. Сгорит твоё проклятие, сгинет, как и ты. Сказанного не воротишь, но и дальше не будет. Всё. Забирай с огнём свои слова. Горят слова, истлела твоя плоть. На покой пора. Отныне нет твоей силы, нет! — выкрикнула в своё сердце пожара и ушла восвояси. Быстро, не оглядываясь, пошла дальше. Зная, что всё теперь сгорело и возврата к прошлому нет. Закрылась эта дверь. И никто уж не потревожит, не принесёт зла.