фарфоровый.

На поприще боя, средь пролитых слёз - Горизонт кровавого лета. О, мой проводник в мир пороков и грёз, Будь лучшим моим самоцветом.

Коллекционер держит у себя дома полчище закупоренных в банки бабочек - самых что ни на есть разных, навеки запечатанных вне купола быстротечности. Бабочкам этим не суждено больше взмахнуть несуществующе-тонкими, как сусальное золото на церковных куполах, засушенными крыльями, больше не суждено пронзить молочную сладость свежего лесного воздуха. Отныне их дом - стеклянная банка с поцелуем ребристой печати. Коллекционер холит и лелеет своих очаровательных бабочек так, словно живёт ими. Словно питается каждым измученным вздохом тоски по утерянной воле. Любяще разглядывает чёрное кружево полёта, пленяя его призмой романтизма и убийственной непрозрачности. Курапика красив - красив до воздухохватательных стонов, как тщательно вылепленная мастером фарфоровая кукла, как самый избалованный и милый придирчивому глазу коллекционера самоцвет. Красив до болезненной мольбы о большем, до безжалостно впивающихся в кожу игл. На бледной, лишь слегка тронутой хрупким персиковым румянцем коже, словно выжженные палящим солнцем маковые зёрна робко рассыпаются мелкие родинки. Куроро целует каждую, едва касаясь губами острых лопаток, вырисовывая на напряжённой спине немыслимую мандалу. Кончиками пальцев он ювелирно-бережно скользит по затылку - Курапику бьёт мелкой дрожью. Прикрытые дымкой смущение глаза из-под взмахов белых ресниц-мотыльков разгораются рубиновым пожаром - призывно манят драгоценным блеском гранёных камней. Он весь словно дребезжаще-кукольный. С ног до головы. Невозможный. Дражайший из существующих. Потускневшим от стремящегося в никуда времени ажуром раскидистых крыльев цепи с материнской заботой опутывают тонкие пальцы, остужая стальной прохладой полыхающие костяшки, перетянутое тугим браслетом запястье. Курапика смотрит из-за порхающей завесы крыльев, смотрит из-под покрова светлых бровей, и подаётся навстречу. Поцелуи Куроро мучительно-сладкие, как срывающаяся с изодранных губ последняя истома. Обласкивают податливое нёбо, медовой нежностью стекая по впалой щеке. Он стремглав взлетает на поводу секундного мановения очарования, отчаянно-трепетно жмётся к его сухим губам, хватается так искренне, словно рваное дыхание апельсиновых цукатов и сигаретного дыма - всё, что осталось у Курапики в раскрытой ладони. Его Дом. Коллекционеру велено везде и всюду оберегать своих возлюбленных бабочек. Куроро никогда не позволит Курапике умереть, пусть даже расплачиваясь за это собственной жизнью, которая и без того не стоит ни гроша.