Куда ты - туда я

Chapter 1 — Хëн-хëн-хëн! — разносится вопль на всё общежитие, и шесть голов вскидываются в поисках источника звука. — Чего тебе, мелкий? — Откликается Юнги. — Не ты, Юнги-хëн, — мотает головой влетевший в гостиную Чонгук. — Чимин-хëн, помоги с литературой? — Чимин поднимает взгляд от телефона, и удивлённо уточняет: — Я? Ты уверен, что хотел сказать Чимин, а не Намджун? — Уверен, хëн. — Макнэ падает на диван к Чимину, и притирается всей тушкой. — Помоги? Намджун и Сокджин переглядываются, но вслух общие мысли не озвучивают: следить за этим несносным ребёнком порой слишком энергозатратно, так что старшие вполне рады свалить помощь с уроками на кого-нибудь ещё. — Что там у тебя? — Горестно вздыхает Чимин, и тянется к учебнику. Чонгук сияет. — Хëн-хëн-хëн! — Голос Чонгука заполняет студию, и Намджун морщится. — Что на этот раз? — Не ты, Намджунни-хëн. Чимин-хëн, послушай, как я удачно партию записал. Чимин, заглянувший в студию, что бы спросить, когда они закончат, что бы вместе уехать домой, покорно соглашается: этому ребёнку невозможно отказать. — Хëн-хëн-хëн! — Кричит Чонгук, и Хосок откликается: — Что такое, Гукки? — Не ты, Хоби-хëн. Чимин-хëн, помоги с хорягой? Хосок приподнимает брови удивлённо, но ничего не говорит. — Хëн-хëн-хëн! — Гук вопит на весь супермаркет. — Что такое, Печенюшка? — Тэхён озирается, надеясь, что они не привлекли слишком много внимания. — Не ты, ТэТэ-хëн. Чимин-хëн, я нашёл твоё любимое мороженое, давай возьмём? Тэхён и Чимин замирают. Тэ переводит на Чима настороженный взгляд. — Не надо, Чонгукки, я не буду. Но возьми себе, если хочешь. — Чимин отвечает младшему мягко, но уходит в другой отдел, не глядя тому в глаза. — Что это с ним, Тэ? — Гук непонимающе хмурится. — Ничего, Печенька, пошли дальше, мы ещё не всё из списка взяли. Тэхён берёт младшего за рукав, и уводит в противоположную от Чимина сторону. Он отчаянно старается не думать о том, как мало стал есть в последнее время Чимин — за соулмейта болит сердце. Со временем мемберы перестают откликаться на бесконечное «Хëн-хëн-хëн», потому что понимают — это не им кричит макнэ. Так он зовёт только Чимина, и это, почему-то всех умиляет. Кроме самого Чимина, который хоть и любит младшего братской любовью, всё же устаёт от его чрезмерного внимания. Чимин избегает зеркал, и Чонгук замечает это первый. Он наблюдает, как любимый хëн мрачнеет, постепенно закрывается в себе. Гардероб его становится всё больше схож со стилем Юнги — суровый, отчаянно-мужественный, свэговский, словно он пытается доказать что-то, только не кому-то другому, а в первую очередь самому себе. Чонгук размышляет об этом иногда, но панику поднимать не спешит — остальные хëны ничего не говорят, значит, всё в норме. Младший продолжает хвостиком ходить за Чимином, а тот лишь мягко улыбается, и треплет по волосам, отстраняясь. Это напрягает. К концу осени напрягать начинает всё большее количество вещей: то, как ведёт себя Чимин, как разговаривает, как спит, ест и тренируется. Напрягает, конечно, по большей части Чонгука — он уже давно присматривает за хёном, словно с тем может что-то случится, если Чона не будет рядом. Какое-то непонятное чувство в грудине не даёт отходить далеко, словно там живёт кто-то пушистый, мурчащий котиком рядом с Чимином, и безжалостно вонзающий когти в самое нутро, стоит только хёну пропасть из зоны видимости. Чонгук, на самом деле, понятия не имеет, что это за зверь такой, и чем его надо кормить. Спросить тоже особо не у кого — тяжело заводить друзей, когда у тебя дебют случился в чёртовы 16, а иной жизни, кроме трейни и айдола, ты толком и не видел. Чонгук подумывает сходить к кому-нибудь из хёнов, но как-то неловко. Выход он находит самый оптимальный — всё время трётся где-то рядом с Чимином, подшучивает, отвешивает комплименты, и в целом ведёт себя как обычный школьник. Не то что бы школьникам пристало нещадно стебать хёнов, но что поделать, если зверь внутри радостно машет хвостом, когда Чонгук в очередной раз улепётывает от разъярённого его шутками Чимина? — Мда, собралась, конечно, компания, — размышляет в ночи Чонгук. — ТэТэ со своими Лунными кроликами, и я с мохнатой животиной под рёбрами. Красота. На Новогодние каникулы Бантанов отпускают по домам, и Чонгук, счастливый до посинения, мчится в Пусан — там мама, которой можно рассказать всё на свете, вдоволь наобниматься, и надышаться родным запахом. Всё фигня, когда мама рядом, думает Чонгук, и ластится, лезет матери под руки и в объятья, хоть уже и вырос выше неё. — Мама, — тянет Чонгук, лёжа головой на маминых коленях. Они смотрят дораму, и Гук расслаблен, как не был уже давно. — М? — Мать нежно треплет его по волосам, в душе ужасаясь тому, с какой скоростью растёт её младшенький. — Мам, а вот у тебя бывает такое чувство, словно внутри тебя кто-то живёт? Госпожа Чон вскидывает брови, и внимательно смотрит на сына: — Внутри — это где? — Где-то тут, — Чонгук неопределённо обводит рукой грудь. — Он там сидит, и ведёт себя странно. — Странно — это как? — Уточняет мать. — Ну, он мурчит иногда, когда Ч… когда кое-кто рядом. А если не рядом, то царапается. Глядя на краснеющего сына, госпожа Чон умиляется, и с трудом сдерживает улыбку. — А что он делает, если этот кто-то рядом с тобой? Только мурчит? — Ну, иногда как будто хвостом машет. Щекотно так. Особенно, когда Ч… Когда этот кое-кто радостный. Или когда он смеётся. Или когда бежит за мной, угрожая выпороть, потому что я его разозлил, но я-то знаю, что он не всерьёз злится. — Чонгук улыбается сам себе. — А если этот твой кое-кто грустит? Или если ему больно? Чонгук хмурится, глядя на мать снизу вверх. Она нежно перебирает его волосы, успокаивая. — Ну… Ему это… не нравится? Ему бывает грустно? Или даже больно. И он царапается. Иногда не сильно, а иногда такое чувство, будто он мне сердце разрывает. — А ты сам что чувствуешь в такие моменты? Когда твой зверь беснуется или радуется? — Я… Мы… Мы, кажется, одинаково чувствуем. — Знаешь, сынок, — осторожно начинает госпожа Чон, — мне кажется, этот твой зверь очень привязан к твоему человеку. Думаю, ты должен хорошо заботиться о своём человеке, и тогда вы со зверем будете оба довольны. Как ты считаешь? Чонгук не отвечает, но ему очень нравится, как звучит «твой человек». Как-то правильно. Зверь согласно мурчит. К концу каникул зверь отчаянно бьётся в грудине — соскучился. Чонгук его чувства разделяет, и в общежитие они возвращаются, уже примирившиеся друг с другом, и с общей целью — заботиться о своём человеке. Chapter 2 Заботу эти двое разводят эффектную и шумную: таскаются за Чимином, подначивают на глупости, напрашиваются спать в чужой кровати, заваливают комплиментами в любой удобной и (особенно!) неудобной ситуации, и продолжают нещадно стебать. Бантаны за этим наблюдают с долей иронии, но втихую делают ставки: когда же Чимин не выдержит, и устроит мелкому разнос, не выдержав напора. Спор приходится отложить, когда Чимин начинает вести себя странно: пропадает в тренажёрном зале, перестаёт есть, и выглядит по утрам так, что краше только в гроб кладут. Чонгук со своим partner-in-crime, как он теперь зовёт зверя, злится с каждым днём всё сильнее. Оба бьют себя по бокам воображаемыми хвостами, принюхиваются, и ждут подвох. Все свои тревоги Чонгук вываливает на хёнов, когда Джин собирает их на экстренное собрание — Чимин снова ушёл на тренировку, и шесть мемберов собираются на кухне. — Он не ест! — Восклицает Джин. — И что? — Непонимающе уточняет Юнги, прижимая к себе Тэхёна. — Может, он не голодный. — Юнги-я, ты не понял, — голос Тэ, тихий и нервный, привлекает к себе внимание присутствующих, — он совсем не ест. Ничего. Только воду пьёт и зелёный чай. — И тренируется как не в себя, — мрачно дополняет Хосок. — На нём уже одежда висит. — Когда это началось? Ещё какие-то странности в поведении были? — Намджун озабоченно оглядывает команду. — Прошлой осенью. Бантаны оборачиваются на макнэ, смотрят недоверчиво: — Как это — осенью? — Сначала он перестал есть сладкое и мучное, даже безглютеновое. Потом мясо и рамён. К новому году он ел только овощи. — Голос Чонгука жесткий и тихий. — Он обходил стороной зеркала. Кутался в толстовки, да и в целом стал одеваться во что-то чёрное, грубое, как щитами закрывался. Последние месяцы он всё время мёрзнет, поэтому спит под двумя одеялами, хотя обычно ему весной жарко, и он раньше всех открывает окна. Он стал совсем мало есть и много тренироваться после того, как мы вернулись с новогодних каникул. Видимо, пока был дома, набрал вес. Последний раз он ел четыре дня назад. С тех пор только вода и чай. — Как ты заметил? — Тэ жмётся к Юнги, который гладит его, мелко дрожащего, по спине. — Если смотреть, то всё видно. — Взгляд Чонгука прямой, и Юнги успевает удивиться — когда их мелкий успел вырасти? В дальнейшем обсуждении ситуации Чонгук не участвует, опустошённо глядя в пространство. Когда все расходятся по комнатам (Чонгук в упор не помнит, что они решили, и какого плана будут придерживаться, что бы вытащить Чимина из этого дерьма), его окликает Юнги: — Мелкий, поди сюда. Юнги заводит его на кухонный балкон, закуривает, и молча смотрит на горизонт. Чонгук ждёт до середины сигареты. — Юнги-хён? — У Тэ был подобный период. Только он не голодал, а просто сидел в углу гардеробной, и думал. Накручивал себя до истерики, потом плакал. — Я не знал. — Никто не знал, — хрипло смеётся Юнги. — Я об него запнулся, когда хотел футболку Хосока стащить. — Что ты сделал? — Чонгук, кажется, понимает, к чему клонит хён. — Сначала ничего. Ходил вокруг, приглядывался, принюхивался. Думал, опять эти Лунные кролики какую-то хероту в его мозгах творят. — Как я. — Как ты. — Юнги кивком подтверждает догадку. — А потом забрал его себе. Чонгук удивлённо вскидывает брови в немом вопросе. — Сначала стал забирать его с собой на студию. Потом всякие штуки придумывать, что бы голову было чем занять. Пробил через старых знакомых номер хорошего психолога, и дальше ебашил по его инструкции. — Долго ты… бился? — Бился? — Юнги снова хмыкает. — А ты молодец, мелкий, быстро уловил. Полгода. Чонгук кивает понимающе. — Тебе будет сложнее. И дольше. И больнее. Ты готов биться с ним за него? — Ты ведь уже знал ответ, когда привёл меня сюда? — Отвечает Чонгук вопросом на вопрос. — Иначе не стал бы всё это рассказывать. Юнги хохочет, и треплет его по волосам: — Вырос мелкий, ну надо же. А мы и не заметили. — Почему мне будет больнее, Юнги-хён? Взгляд хёна в секунду становится серьёзнее. — Потому что я с самого начала знал, что сдохну без него. А тебе ещё предстоит это осознать и принять. — Спасибо, хён. — Чонгук крепко обнимает Юнги, прижимаясь всем телом. — За всё спасибо. — Иди спать, мелкий, дай пожилому хёну спокойно покурить и подумать. — Хорошо, хён, — соглашается Гук, но объятья не прекращает. — Иди, рыцарь, начищай доспехи. — Юнги хохочет, и снова треплет по волосам. Чонгук уходит, и, прикрывая дверь, слышит брошенное вслед «Мы его вытащим». Юнги остаётся на балконе, курит, и думает о том, чего не стал рассказывать мелкому: о бесконечных слезах; о том, как это больно, когда кто-то воет, уткнувшись тебе в живот; о крови, льющейся из чужого носа, когда организм не выдерживает; о синяках на собственных запястьях, отчётливо повторяющих контур чужих ладоней. О том, как страшно, когда самый близкий человек губит сам себя. О том, как ты отвоёвываешь его сначала у него самого, а потом у всего мира. И о первом поцелуе со вкусом слёз и крови. — Юнги-я? — Тэхён подкрадывается неслышно, обнимает со спины, и целует в затылок. — Пойдём спать? — Давай ещё немножко постоим? Закат красивый. — Красивый, — подтверждает Тэ, уткнувшись носом в шею Юнги, и глубоко вдыхая родной запах. Chapter 3 Если бы Чимина спросили, что его смущает в поведении сокомандников в последнее время, он бы ответил «всё!», но конкретных примеров привести бы не смог. На первый взгляд ничего не изменилось: запись треков шла своим чередом, хоряга ставилась, образы подбирались к грядущему камбэку. Ничего примечательного. Но. Какое-то неясное "но", маячившее, словно тень, вызывало беспокойство. Чимин и так, и эдак рассматривал ситуации, но подвоха не видел. Чуял, но не видел. Странности. Догадки начали подкрадываться к лету, когда Чимин понял, что остаётся в одиночестве, только когда принимает душ. Всё остальное время кто-то из группы постоянно находится рядом: Чимин идёт утром на кухню за чаем — Джин ставит перед ним овощной салат, и засыпает прямо в рот горсть витаминов; Чимин едет отрабатывать хореографию — Хосок увязывается следом; Чимин пытается вырваться в тренажёрный зал — Намджун со спортивной сумкой уже ждёт его в дверях; Чимин прячется на студии — Юнги находит его за полторы минуты, и командным голосом тащит отрабатывать вокальные партии; Чимин хочет погулять по магазинам — Тэхён уже вызывает им такси; к концу дня Чимин пытается просто полежать, с головой накрывшись одеялом — Чонгук уже тут, обнимает со спины, и прижимает к себе так, словно старший попытается сбежать. «Да дайте же мне побыть одному!» хочется закричать Чимину, но кто ж поймёт, чего он разорался — только посмотрят удивлённо, и сделают вид, что ничего не понимают — всё происходит настолько ненавязчиво, будто они все сговорились, и составили график. (Спойлер: и сговорились, и составили, но Чимин об этом никогда не узнает). Особенное беспокойство вызывал Чонгук. Если раньше мелкий просто таскался за ним хвостиком, то теперь Чимин стал ловить себя на том, что… сам идёт за ним? В младшем что-то неуловимо менялось, и это Чимина тоже раздражало. В какой момент из доставучего школьника Гукки превратился в… молодого мужчину? Он стал более спокойным, уверенным в себе. Шкодливость стала уступать место мягким шуткам, на которые уже не хотелось огрызаться. Звонкое «Хён-хён-хён!» сменилось на спокойное «Чиминни». Прилипчивые касания стали крепкими объятьями, и Чимин никому и никогда не признался бы, насколько в них было хорошо. Чонгук взрослел, это нельзя было отрицать, как и нельзя было отрицать тот факт, что это влияло на Чимина. Чонгук словно притягивал к себе всё внимание, постепенно становясь опорной точкой его гравитационного поля. Куда бы Чимин ни шёл, что бы ни делал, в конце он, так или иначе, возвращался к Чонгуку. В его объятья. Когда они стали каменной стеной, за которой можно спрятаться? Кто ж знает. Но Чонгук обнимал, а Чимин жался ближе, пряча лицо в изгибе плеча, и выдыхал. Чимину казалось порой, что он готов провести так всю жизнь. Чонгук взрослел, становился более сильным, уверенным в себе, и Чимин… снова выдыхал. Выдыхал, когда «Чиминни, я посижу с тобой в студии». Выдыхал, когда «Чиминни, я сделал тебе чай». Выдыхал, когда «Чиминни, я купил тебе кардиган, надень, холодно». Никогда не вопрос. Чимин выдыхал, а потом вдыхал. Вдыхал властную заботу, и уверенность в том, что не оставят одного. Вдыхал мягкую улыбку через стекло в студии звукозаписи. Запах зелёного чая из кружки-термоса. Тепло персикового кардигана. — Персиковый? Серьёзно? — Хмыкнул тогда Чимин. — Для свэга у нас есть Юнги-хён, Чиминни, оставь это ему. — Мягко ответил Чонгук, и, едва касаясь, провёл пальцами по щеке. И Чимин оставил. Косухи, шипы и кричащие неоновые надписи поверх черного трикотажа постепенно перебирались из шкафа Чимина в шкаф Юнги, сменяясь атласом, кашемиром и пастельной палитрой. Юнги хмыкал, но ничего не говорил. Сокджин улыбался, и кидал ссылки на свои любимые магазины с одеждой. Остальные не делали ничего, но за спиной Чимина хлопали Чонгука по спине в тихом одобрении. К съёмкам Blood, Sweat and Tears Чимин пришёл, ощущая себя другим человеком. Обновлённым собой. Он смотрел на пробные кадры, и… почти нравился себе? Да, не идеальный, но и не тот, что был год назад. Титанические труды и самоконтроль оправдывали себя, а значит, нужно ещё немного постараться и потерпеть. А потом были кадры с Чонгуком, и это было… волнующе? Чимин буквально замирал, вглядываясь, и не узнавая. Где тот уморительный школьник, с которым он делал уроки? И кто… это? Взгляд цеплялся за «это», и в груди тяжелело. Когда он стал таким? «А каким — таким?» — спросило подсознание голосом Намджуна. «Таким!» — хотелось кричать Чимину в ответ, и беспомощно тыкать пальцем, — «Таким дерзким! Где мой малыш Чонгукки, изверги?! Кто этот бес с синим языком?!» Ничего из этого он, конечно, не делал. Только смотрел, и сглатывал пересохшим горлом. Чонгук поражал его как вирус. С каждым чёртовым днём он проникал под кожу, в лёгкие, всё ближе к сердцу; дурманил собой, отпугивая плохие мысли и страшные сны. Прятал в своих руках и давал дышать собой. Сшивал две души шёлковой нитью, а сейчас взрывался небесными огнями где-то у Чимина под рёбрами. Chapter 4 Чонгуку кажется, что всё идёт неплохо. Чимин уже не вздрагивает от кошмаров, не закрывается щитами, и сам льнёт к рукам, ища поддержки. И Чонгук отдаёт. Всего себя отдаёт на протянутых ладонях — бери! Юнги безмолвной тенью стоит за его спиной. Не буквально, нет, но Чонгук чувствует его присутствие и поддержку. Негласное обещание быть рядом, когда нужно, и разрешение приходить, когда совсем тяжело. И Чонгук приходит. Садится на пол, и утыкается лбом в колени хёна. Тот ничего не говорит, гладит по голове тяжёлой ладонью столько, сколько нужно, и с последним всхлипом протягивает платок. И даже не шутит о промокших от чужих слёз джинсах, которые теперь сушить до завтра. Истинный подвиг для него. Так проходит полгода. А к декабрю Джин собирает всех на очередное собрание, когда Чимина нет дома. Они могут этими собраниями заменить календарь — Сокджин не пропустил ни одного дня в их «Каждые две недели, я сказал» графике. — Господа, нас ждёт пиздец, — ёмко начинает Джин, и в ответ на немые вопросы указывает на Намджуна. — Сегодня согласовали график новогодних выступлений. 29 декабря Чимин будет выступать с Тэмином на фестивале «Gayo Daechukje». — Так, допустим, — хмурясь, начинает Хосок, — а почему пиздец-то? Я связи не улавливаю. — Перед съёмками клипа он не ел полторы недели. — Почти рычит Чонгук. — Представляешь, что будет теперь? Тэхён зажимает рот ладонями, Юнги прижимает его к себе, но смотрит только на Чонгука. Тот молчит, как и остальные, потому что не представляют, что делать дальше. Джин и Намджун смотрят друг другу в глаза, явно обдумывая одинаковые мысли. Хосок хмурится сильнее, и кусает губы. — Но мы же должны что-то сделать? — Осторожно начинает Тэхён. — Тэ, не озвучивай очевидное, конечно должны. Только, блин, что?! — Намджун злится, понимая, что если до этого им как-то удавалось сдерживать Чимина в его самоубийственных порывах, то теперь ситуация становится хуже. — Я что-нибудь придумаю, — тихо говорит Чонгук, и молча уходит в свою комнату. Услышав звук захлопнувшейся двери, Джин обводит оставшихся на кухне серьёзным взглядом: — Парни, что будем делать? — Для начала, ничего не меняем в основном распорядке, — размышляет Намджун, не отрывая взгляд от поверхности стола, — одного не оставлять, за тренировками следить, по возможности кормить. Все согласно кивают. — Джин, у нас ещё есть те таблетки, которые ты ему даёшь, или нужно заказать? — Витамины ещё есть, а те, которые для обмена веществ, уже заканчиваются. — Джин мысленно что-то прикидывает. — Думаю, если после нового года всё не нормализуется, нам придётся обратиться к врачу. Антидепрессанты нам без рецепта никто не продаст. — Не торопись. — Юнги останавливает его. — Будут тебе антидепрессанты, если надо. Найду, как нашёл все остальные таблетки. Сам должен понимать, что к врачу он не пойдёт. А будем заставлять — вообще сбежит. — И тогда Чонгук похоронит нас в братской могиле, — невесело усмехается Тэ. Chapter 5 То, что слова Джина были пророческими, все понимают, когда вечером 29 декабря сидят в коридоре больницы. В палату к Чимину их не пускают, так что приходится караулить врача под дверью. Чонгук подумывает и сам обратиться к доктору — зверь в грудине раздирает когтями сердце и лёгкие, воет раненой баньши. К вышедшему из палаты врачу кидаются всей толпой, но Намджун осаживает их взглядом, и терпеливо выслушивает диагноз. Нервное и физическое истощение. Дальше что-то про капельницу, про то, что доктор понимает, насколько тяжела жизнь айдола, но нужно же контролировать своих подопечных, вы же лидер, в конце концов, а ещё, что анализы странным образом держатся на нижней границы нормы (Юнги и Джин отворачиваются, надеясь, что доктор не станет копаться глубже, и выяснять, откуда в организме Чимина следы таблеток от анорексии). Чимина обещают выписать через пару дней, понимая, что довёл он себя до этого сам, и держать его в больнице против воли смысла нет. В Корее слишком много айдолов, что бы врачи могли делать вид, что чего-то не понимают. Весь период больничного Чимина Чонгук мечется между больницей и общежитием, читает залпом статьи по психологии, и поздно вечером перед выпиской собирает хёнов на кухне. — Давай, мелкий, жги напалмом, — устало подначивает Юнги, нутром чуя грядущий Ад — слишком уж вид у Чонгука серьёзный и решительный. — Во-первых, я хотел сказать спасибо. — Чонгук отвешивает удивлённым хёнам поклон. — Вы прислушались ко мне, и весь этот год делали всё, что бы помочь Чимину. — Мне не нравится начало, — шепчет Тэхён на ухо Намджуну. Лидер в ответ пожимает плечами, мол, никому не нравится. — Во-вторых, я хочу сразу обозначить, что решение принял, и менять его не буду. — Кто бы сомневался… — Джин обеими руками держится за чашку с чаем как за спасательный круг. — Не томи, говори, что надумал. — Если коротко, — Чонгук сглатывает, и оглядывает собравшихся, — Он не ест, и я не буду. В звенящей тишине слышно, как устало выдыхает Юнги, и вскидывает руку, останавливая открывающих рты сокомандников: — Молчать. Всем молчать. — Он злобно зыркает на издавших первые звуки Намджуна и Сокджина. Чонгук смотрит на хёна с затаённым страхом — именно реакции Юнги он боится сильнее всего. — Я скажу за всех, а с теми, кто не согласен, поговорю отдельно. — Он снова обводит взглядом команду, — а кому будет надо, дам по морде. По лицам видно, как все хотят высказать много всякого, но молчат — раз Юнги занял такую позицию, значит, на то есть причина. — Во-первых, мелкий, мы — против. — Бантаны согласно кивают, соглашаясь. — Но останавливать тебя не станем. На поднявшийся шум Юнги рявкает «Молчать, я сказал!», и все затихают, давая ему возможность закончить мысль. — Мешать тебе мы не станем. Отсюда следует во-вторых. То, что мы делали для Чимина, теперь автоматически распространяется и на тебя тоже. Чонгук понимающе кивает. — Режим тренировок и таблетки теперь общие на двоих. Смекаешь? — Да. — Ну, и третье. Времени тебе до конца января. Справишься — молодец. Не справишься — лично обоих упеку в больницу. В такую, где вас даже PD-ним не найдёт. Согласен? — Согласен. — Чонгук пожимает протянутую для рукопожатия руку, скрепляя договор. — Свободен. Нам с твоими хёнами надо поговорить. Чонгук кивает, и, не глядя ни на кого, уходит в спальню. Сквозь музыку в наушниках он слышит скандалящих на кухне хёнов и звуки бьющейся посуды, но к утру всё затихает, и он проваливается в беспокойный сон. Chapter 6 Из больницы Чимин выходит полный тревожных опасений: сокомандники исправно навещали его каждый день, но ситуацию не комментировали, и вообще о случившемся не заговаривали. Обнимали, шутили, и вообще, вели себя так, как будто он не до истощения себя довёл, а просто потянул связки на ноге. Это настораживает. Морально готовясь к скандалу, последнее, что надеется увидеть Чимин по возвращении домой — это накрытый стол, пару бутылок соджу и плакатик «С возвращением домой, Чиминни!» знакомым почерком Чонгука. Команда собирается за столом в гостиной под «Ну наконец-то, блять, а то пока нас тут шестеро было, я себя каким-то неполноценным чувствовал» от Хосока. Все понимающе смеются, мол, да, так и было. Чимин отшучивается, что он в больнице вообще был один, а это как без рук, ног и сердца разом. Сокджин наливает ему лёгкий суп, похожий на те, которыми кормили в больнице, и взглядом даёт понять, что спорить смысла нет. Чимин вздыхает, но суп ест — обратно в больницу не хочется, хотя крохотную тарелку умудряется растянуть на весь вечер. Чимин смотрит на сидящих вокруг согруппников, и сердце щемит от любви. Он смотрит на них, спокойно жующих ужин, шутящих, и радуется, пока не цепляется взглядом за Чонгука. У того в руках кружка с чаем, и Чимин не видел, что бы за вечер тот хоть что-нибудь съел. Непонятное сомнение грызёт изнутри, но Чимин не понимает его причину, и потому отмахивается: он подумает об этом позже. У него ещё щедрые три дня больничного, и времени будет навалом — его явно не собираются выпускать из кровати. Однако, спустя три дня, сомнения только крепнут: не то что бы Чимин следил (ладно, он следил), но день за днём в голове укореняется страшная мысль. Чонгук не ест. Совсем. К концу третьего дня, за ужином, давясь очередным постным супом, Чимин не выдерживает: — Чонгукки, ты почему ничего не ешь? Неужели Джин готовит для вас ту же безвкусную гадость, что и для меня? Фальшивая улыбка меркнет, когда Чонгук отвечает: — Что ты, хён, всё наверняка очень вкусно. Я просто не хочу. Чимин хмурится, но ничего не говорит. Следующее утро по расписанию начинается с тренировки. Чимину временно запретили физические нагрузки, так что он просто сидит со всеми в зале, незаметно делая растяжку. — Гукки! Все резко оборачиваются на крик Юнги, который держит в руках почти упавшего младшего. — Гукки, что случилось?! — Подлетает к ним Намджун, и подхватывает макнэ с другой стороны. — Ничего, всё в порядке. — Чонгук вяло вырывается из рук хёнов. — Просто закружилась голова, не беспокойтесь. — Чимин, ты всё равно ничего не делаешь, отведи его в раздевалку, и дай воды, — командует Хосок, и Чимин кивает, уводя Гука за собой. Чонгук сидит на полу раздевалки, привалившись к стене, и пытается глубоко дышать. Перед глазами всё плывёт, но он видит маячащего рядом Чимина. — Чонгукки, что с тобой? — Ничего, хён, просто закружилась голова, не волнуйся. Чимин ничего не говорит, но от младшего старается не отходить. Всю последующую неделю внутри Чимина растёт ужас: он понимает, что Чонгук вообще ничего не ест. Пьёт чёртов чай, да воду, запивая таблетки, которыми Джин теперь пичкает и его. Ещё через неделю ситуация на тренировке повторяется: падающего Чонгука ловит Тэхён, и орёт, что тот без сознания. Вызванные врачи приводят макнэ в чувства, берут кровь на анализ, и настоятельно рекомендуют постельный режим хотя бы на сутки. Чонгук отмахивается, что он в норме, и это лишнее. Его отправляют домой, а остальные продолжают тренироваться. Вечером того же дня Чимин по дороге в ванную слышит голоса с кухни, и идёт узнать, что случилось. Не дойдя немного до двери, застывает в темноте коридора. — Гукки, пожалуйста. — Нет, Джинни-хён, я не буду. — Гукки, пожалуйста! — Чимин слышит мольбу в голосе старшего, и это откровенно пугает. — Это чёртов мать его бульон, тебе нужно поесть. — Нет, хён, не нужно. — Чонгук непреклонен, и Джин, кажется, почти воет что-то похожее на «Ну в кого ты такой упрямый?!» — Хён, я же сказал, раз он не ест, то и я не буду. — Но он ест! — Спорит Джин, надеясь убедить младшего. — Он ест, когда ты его заставляешь, а не потому, что хочет этого сам. — А если он и не захочет? Что тогда?! — Тогда и я не захочу. — Глупые дети! — Снова воет Джин, и Чимин слышит тихое «Прости» в ответ. Чимин отшатывается, и убегает в ванную. Он сидит на полу, прижавшись спиной к стиральной машинке, и совсем не может дышать. Картинка складывается, и это ещё страшнее, чем всё, что происходило с ним самим. Одно дело — мучиться одному. И совсем другое, когда из-за тебя другой человек обрекает себя на мучения. Родной человек. Ещё через два дня Чонгук убегает с тренировки, зажав рот ладонью. Чимин бросается за ним в туалет, и в ужасе смотрит, как тело младшего раз за разом прошибает рвотными спазмами, а изо рта льётся желчь — верный признак того, что желудок совсем пустой. Чимин бежит за термосом с чаем, и отпаивает Чонгука, прижимая его к себе, сидя прямо на полу туалета. — Зачем ты это делаешь? — Спрашивает зло, когда Чонгук более-менее приходит в себя. — О чём ты, хён? — Гук хрипит надсаженным горлом. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я! Хватит! — Крик вырывается сам по себе. — Какого чёрта ты ничего не ешь и изводишь себя?! — О, ты заметил? Приятно. — Гук хрипло смеётся. — Чонгук, не смей. Объясни, пока я могу контролировать себя. — Тихо звереет Чимин. — Что объяснить, хён? Всё ведь просто. Ты тренируешься — я тренируюсь. Ты спишь — я сплю. Ты не ешь — я не ем. — Но… — Чимин замирает. — Зачем? — А зачем мне это всё без тебя? Куда ты, туда и я. — Голос Чонгука тихий и хриплый, и Чимину чудится, что младший вскрыл себе грудину, и сейчас протягивает дрожащими руками собственное окровавленное сердце. — Куда ты, туда и я. — Отупело повторяет Чимин, невидяще глядя перед собой. Их поднимают с пола и разнимают Юнги и Тэхён, пришедшие проверить, что с Чонгуком. Юнги осуждающе качает головой, но ничего не говорит, а Тэхён гладит Чонгука по волосам, и шепчет что-то ободряющее. Вечером за ужином Чимин наливает свой суп в две тарелки, и молча ставит одну перед Чонгуком. Команда делает вид, что ничего необычного не происходит, но Джин и Тэ украдкой вытирают повлажневшие глаза. Через неделю рядом с супом появляется порция салата, а лекарства пьются по утрам без напоминаний — Чимин держит в одной руке свою горсть таблеток, а во второй — чонгукову. Постепенно Чимин сокращает количество тренировок в зале с трёх до одной в день: тяжело истязать себя, когда Чонгук не отходит ни на шаг, исправно посещая все тренировки, и занимаясь наравне. К концу месяца Чонгук и Чимин перестают быть похожи на несвежие трупы, и бантанам кажется, что можно постепенно выдыхать. Утро 31 января настигает Чонгука в кровати Чимина — они до ночи смотрели кино на лэптопе, да так и заснули. — Хей, — зовёт он Чимина, и с нежностью смотрит, как тот потягивается разбуженным котиком. — М? — Чимин притирается ближе, и укладывает голову Чонгуку на плечо, привычно глубоко вдыхая его запах. — Я хочу тебя поцеловать, можно? — Я уж думал, этот день не наступит. — Чимин улыбается, и тянется к губам Чонгука за их первым поцелуем. На завтрак Чимин и Чонгук приходят последними, когда вся команда уже в сборе. Джин помешивает что-то на сковородке, и роняет на пол лопатку, когда слышит от Чимина внезапное «Джинни-хён! Ещё долго? А то так кушать хочется!». Чонгук держит Чимина за руку, благодарно улыбается Юнги, смотрящему на них с гордостью, и кивает остальным хёнам. Зверь в его грудине урчит счастливым моторчиком. Бантаны выдыхают: в семье снова всё спокойно.