Sweet bite

Занавески на открытом окне покачнулись, заставляя Лауру вздрогнуть. Она обернулась к окну, с надеждой вглядываясь в отражение на темном стекле. Ночь выдалась сегодня тёплой и спокойной, ярко освещаемая тысячами звёзд. Лукина разочаровано вздохнула, когда отражение упрямо демонстрировало только её собственную фигуру. Женщина облокотилась на подоконник, и сделала круговое движение кистью, от чего вино в бокале расплескалось по прозрачным стенкам. Половина бутылки уже была в ней, размывая границы разума, наполняя тело сладостной слабостью. Не имея пристрастия к высокоградусным напиткам, она иногда позволяла себе такую забаву. Ведь знала, что ей нравится. И стоило вспомнить, как занавески затряслись с новой силой, напоминая волны в неспокойном море. Всю её обдало ледяным ужасом; казалось, все внутренности превратились в глыбу льда. Она рядом. И она в родном обличие. Лауре не могло не льстить, что лишь она одна имеет возможность знать настоящую Марию. Только с ней та могла сбросить маску, откинув человечность, и предстать в исконном виде. Дверь распахнулась, но Лаура не увидела стоящую за ней блондинку, ведь та в один миг оказалась рядом с ней. Красные глаза блестели в лунном свете, кожа казалась фарфоровой, кукольной. Бледность стала белоснежной, безукоризненной, как чистый лист бумаги. На побледневших губах застыла зловещая ухмылка. Лукина скользнула взглядом ниже, к открытой шее: защитного кулона на Третьяковой не было; она угадала. — Ты опоздала, — вяло констатирует факт Лаура, ещё раз взбалтывая алый алкоголь. Оцепенение спало, лёд под кожей превратился в привычную циркулирующую кровь. Холод бесследно исчез, оставляя шторы в покое. — Сегодня смертные слишком активны, мне пришлось проявить бо́льшую осторожность, — и тонкий вкрадчивый голос, который с лёгкостью вводил в заблуждение любой разум, не мог не разрушить засады обиды брюнетки. — Ты могла просто снять кулон здесь. — Он нуждался в обновлении защитного действия. Он в надёжном месте, подпитывает свои силы для верной службы мне, — и нежность, с которой рассказывала Мария о аксессуаре, вызывала в Лукиной нотки ревности. Мария подошла ближе, останавливаясь рядом. Она с интересом смотрит в лицо Лауры, не задерживая взгляд на чем-то определенном. Словно пытается запечатлить в памяти каждый изгиб, каждую неровность и каждый контур. Проводит по щеке холодным пальцем, очерчивает скулы. Лаура напрягается всем телом, и даже не дышит, боясь разрушить магию момента. Проницательными глазами впивается в профиль напротив. Эти рубиновые радужки, которые при первой встрече вызвали в ней удушающий ужас. И которые теперь казались самым прекрасным явлением на свете. Острый нос, полные губы и длинные ресницы — в Марии было восхитительно всё. Ее лицо было синонимом к слову искусство. — Не злись, — ледяной палец коснулся губ, будто заполняя их невидимой помадой. — Я не злюсь, — и Лукина не отказывает себе в желании протянуть руку, коснуться пшеничного шелка волос. Она зарывается в них рукой, наслаждаясь мягкостью и гладкостью локонов. Блестящие кудри спадают на худые плечи, делая образ женщины совершенным. Лауре было интересно, как выглядела Мария в свои годы жизни человеком. Была ли столь прекрасна, обворожительна и роскошна? Или это дары бессмертия, которыми та была награждена? — Вино и бокал на столе, — потеплевшим голосом говорит Лукина, выпуская руку из пшеничных волос. Мария оборачивается, и тут же оказывается рядом со столом, наполняя стекло яркой жидкостью. Подносит бокал к губам, наклоняет, и делает пробный глоток. Лаура с восхищением смотрит на женщину: красный ей к лицу. Обтягивающее атласное платье этого же цвета, с вырезом на груди, который не оставлял пространства фантазии. Лукина опускает взгляд ниже, тяжело сглатывает, рассматривая изгибы тела блондинки. На стройных ногах шпильки в цвет платья, делающие их ещё длиннее. Весь облик Марии создан чтобы искушать. Вовлекать в свои сети, путать разум, сводить с ума, заставлять поддаться грехопадению и внутренним демонам. Но несмотря на видимый успех этой миссии, Третьякова использует свои чары только на Лауре. Безжалостно разбивает чужие сердца уверенными отказами, лишь изредка позволяя себе завести забаву дальше томных взглядов. Мария осушивает свой бокал, не спуская глаз с Лауры, которая медленно делает ещё глоток. Их острые взгляды сталкиваются, но ни одна не сдаётся в этой битве. Глоток за глотком, бутылка пустеет, оставляя внутри звенящую пустоту. Мария первая ставит фужер на стол с глухим звуком и подходит к брюнетке. Лаура допивает своё вино и слизывает остачу сладкого алкоголя с губ. От её зорких глаз не скрылся жадный взгляд Третьяковой, с которым та наблюдала это действие. Мария обхватывает ножку бокала Лауры, и их пальцы соприкасаются. Уже привычный ледяной холод не кажется таким явным: к всему привыкаешь, и это факт. Блондинка забирает его из рук Лукиной, оставляя рядом с опустевшей бутылкой. Черные зрачки в омуте красных радужек угрожающе расширяются. Лаура знает, что это значит. От этой мысли сердце стучит резко, норовя проломить грудную клетку. Жилка на шее пульсирует сильнее, дыхание становится чаще. И с каждым изменением в Лауре, губы Марии подрагивают, глаза алчно всматриваются в единственную точку на шее. Бескровные губы приоткрываются, и взору Лауры предстают острые клыки. Третьякова тут же оказывается совсем рядом, вжимая податливое тело в стену. Лаура рефлекторно закрывает глаза, но чужой вдох сбивает её с толку. — Как же ты пахнешь, милая, как же ты пахнешь, — и Третьякова делает ещё один ненасытный вдох, будто желая дышать одним только ароматом Лауры. Лукина осторожно обхватывает плечи блондинки, сжимая их в немом приглашении. Но та не спешит, с видом зависимого, вдыхая запах брюнетки. — Ты хочешь этого. Не отказывай же себе в этой слабости, — прерывисто шепчет Лаура, прижимая твёрдое тело ближе к себе. И без лишних раздумий, Мария поддается этому призыву. Она чуть отстраняется, и Лаура замечает, как под любимыми глазами вырисовывается сетка из вен, как глаза принимают вид одержимого. Хруст, похожий на треск сломанной ветви дерева, и клыки врезаются в нежную кожу. Резкая боль, от которой хочется взвыть, и вместе с тем мазохистское наслаждение, разливающееся где-то в желудке. Пульсирующая вена наполняет Марию теплой кровью, и та просовывает зубы ещё глубже. Лаура до боли закусывает губу, зажмуривается, и сжимает холодные плечи. Но это не имеет никакого эффекта, ведь тело Марии похоже на статую, высеченную из гладкого белого мрамора. Человеческая сила Лауры ничтожна по сравнению с вампирской. Лукина ощущает, как кровь из её вены высасывается острыми зубами, и первоначальная боль сменилась приятной слабостью. Она прижимала Третьякову к себе, и гладила белые волосы, пока та питалась. Они часто проводили вечера так, и Лаура не могла вспомнить, как жила до появления в её жизни этой красивой вампирши. Она отчётливо помнит первый укус. Помнит ноющую боль, которая сопровождала её ещё несколько дней. Помнит, как онемело от боли тело, как страх выбил из груди весь кислород. Помнит нахальную ухмылку Марии, и струйку крови, стекающую к груди. Она думала, что больше никогда не позволит Третьяковой повторить это снова. Но в один момент, когда вампирские пальцы заполняли её, когда ласкающие губы целовали плечо, она осознала, что хочет ощутить это снова. Мерзкое навязчивое желание, явившееся из ниоткуда, но так плотно засевшее в черепной коробке. И Лаура попросила. А Мария с радостью выполнила её прихоть. И Лукина совершенно точно может сказать, что лучшего секса чем в ту ночь у неё не было. Это как зависимость: ты даже не замечаешь, как требуешь новую дозу всё чаще и чаще. То, что вампиры кровожадны — миф. Ведь к тому, что пьют твою кровь привыкаешь так же сильно. Это чувство приносит тебе удовольствие, хочется ощутить это как можно скорее. Клыки покинули мягкую плоть, и Лаура шикнула. Кровоточащую рану тут же обдало холодом воздуха, и по горлу скатилась капля горячей крови. Не дав ей упасть в изгиб ключицы, Мария забрала её языком, который казался обманчиво теплым из-за недавнего кровяного фуршета. Третьякова слизала остатки крови, коснулась языком двух небольших ран, и отстранилась от Лауры. Лукина судорожно вдохнула, и осмотрела Третьякову. Весь подбородок был вымазан в алой жидкости, которая стекала к белоснежной шее. В лунном свете она отблёскивала, и казалась почти чёрной. Глаза вампирши стали несколько светлее, а пугающая сетка вокруг них пропала. — Моё любимое. Вино делает твою кровь непревзойдённой, и чуточку слаще, — и ухмылка на этот раз похожа на оскал. — Всегда пожалуйста, — женщина натянуто улыбнулась краешками губ, сил в теле оставалось ничтожно мало. Мария увлеклась, но Лаура её в этом не винила. Видела, как сильно влияет на блондинку смесь её крови и вина. Можно даже сказать, что она себя сдерживала, дабы не выпить всё до последней капли. Фарфоровое лицо оказалось слишком близко, кровавые губы накрыли её. Ледяные ладони прижимались к её щекам, а язык нагло обследовал рот. Вкус собственной крови был для неё не нов, но каждый раз это казалось странным. Лаура отвечала на поцелуй, обнимая Марию за стройную талию. И сколько бы раз она не поддавалась самодовольной Третьяковой, каждый поцелуй был особенным. Всё внутри трепетало от вкуса чужих губ. И в этом поцелуе были все невысказанные просьбы прощения, сожаления. И Лаура понимала это, не требуя словесно оформленного повторения. Их поцелуй не был нежным и ласковым, они целовались самозабвенно, неистово, до боли кусая чужие губы. И хоть Мария не чувствовала этой боли, она крепче вжималась в горячие губы, норовя показать свое превосходство. Целовалась Третьякова блестяще, и Лукина старалась не задерживаться на мысли о богатом опыте в этом вопросе. Ведь ничего не имело значения, пока бледные руки сжимают её лицо, пока самая желанная женщина так близко, и полностью в её власти. Лаура прерывает приятное занятие, заглядывая в красные глаза. Мария тут же прижимается к ней, заключая в крепких объятьях. Лаура неуверенно отвечает на объятия, поглаживая блондинку по лопатках. Обниматься она любила ещё больше чем горячую кровь, и Лауре приходилось терпеть порой болезненный натиск сильных рук на себе. — Звук твоего сердца — самое прекрасное, что я слышала, — признается Третьякова, и Лаура не спорит. Позволяет Марии прижиматься холодным телом к своему и слушать стук своего сердца. И этот момент показался ей более откровенным, чем всё, что были в этом же кабинете, на самых разных поверхностях. Ледяная кожа оказалась для неё самой теплой и желанной в мире. Она крепко обнимала Третьякову, в который раз удивляясь, что она присутствует в её жизни. — Неужели тебе не жаль себя? — вопрос застаёт ее врасплох, и первую минуту Лаура не может сообразить о чем он. — Я всего лишь хочу чтобы ты была счастлива. И чтобы в тебе была только моя кровь, — добавляет последнее предложение после недолгой паузы. — Ревность — не лучшая подоплёка для добродетели. Лаура оставляет реплику без ответа, позволяя ей раствориться в ночной тишине, и сильнее прижимается к Марии. Впереди у них целая ночь, которая позволит насладиться друг другом сполна. А на утро Третьякова вновь станет привычной Марией Владимировной — кареглазой красоткой с чарующей улыбкой. И лишь ночью, в звёздном свете, она сможет откинуть притворство и почувствовать себя по-настоящему счастливой.