Ничего

      Утирая опухшие щёки от горячих слез, Хината отряхнул брюки. Глаза горели от истерики, а голос обрывался на хриплый полустон, в попытках заговорить. Хотя бы издать звук, чтобы его услышали, малейший сигнал, но Шое лишь отчаянно глотал раскаленный воздух, глупо открывая рот.        Кагеяма уходил, удалялся, его высокая фигура размывалась в жёлтом свете фонарей и мокром асфальте, такая желанная, удаляющаяся фигура. Хотелось ещё раз услышать его голос, немного грубый, но такой нужный. Просто пусть повторит его имя. В язвительном тоне, в недовольном, в укоризненном, просто пусть еще раз сомкнет губы в простых гласных.

Шоё

Пожалуйста, еще раз, умоляю.

       Хотелось тепла, руки, у Кагеямы такие прекрасные руки, такие красивые тонкие пальцы, такая бледная, грубая от постоянных тренировок кожа. Как же хочется, чтобы Кагеяма ещё раз дотронулся, докоснулся, хотя бы ещё один, последний разочек. Пускай он его ударит, сделает больно, одернет рыжие кудри, но это сделает сам Тобио. Слишком поздно.       Истерика накатывала новой волной, и Хината захлебывался в слезах, глотая, задыхаясь, срываясь на жалкий скулеж. Ноги уходили, убегали, не хотели поддаваться действиям, словно они принадлежали не ему. Шое попытался опереться о мокрую плитку асфальта, но ладони соскальзывали, растираясь до крови. Секунды растягивались в отчаянные часы, вытягивались в тонкую нить, длиною в жизнь.       Шлепнувшись в лужу, Хината ощутил себя на удивление уютно на бесконечной тёмной улице, в неизвестном районе, подрагивая от холода и срывающегося икания. Обняв себя за плечи, парень полностью отдался своей никчемности в этой луже собственной безнадёжности. Он жалкий, никому не нужный, на темной пустой улице и взлетать он больше не хочет.

Только не без Кагеямы.

"Безнадежность" — именно это слово вспоминалось Шое, когда он подбирал взмокшие деньги дрожащими руками со дна лужи.       — Т-тобио, — хрипел Хината, сомкнув грязные, бывшие, когда-то безупречно чёрные брюки, сидя по щиколотки в воде. Тело крупно задрожало в лихорадке, а слезы вновь прожигали щёки. Тобио, как же больно, Тобио.       Буквы инициалов на запястье больно обожгли бледную кожу, прожгли его до вен, въелись до конца лет, и каждый раз Шое тонул в них, словно в огромном океане его слез безмолвия. Кагеяма - все для Хинаты. Хината для Кагеямы - нет. Волейбол, школа, любовь, их совместные поездки в лагерь, поход в храм, обеды на заднем дворе школы, проигрыши, победы. Неужели для него это всего лишь дружба, и ещё один способ её сломать?       Пара невольно брошенных фраз и Кагеяма вот так просто больше не скажет ему ничего? Ни одной фразы, ни одного оскорбления, ничего?

Ничего

      Хината задыхается, сжимает в маленьком кулаке пару купюр. Рыдает, но бежит, спотыкается, видит мутный силуэт парня, но отчаянно бежит, сокращая мизерное расстояние между ними. всегда будет длиною в километры.       — Кагеяма, Кагеяма, Кагеяма... — судорожно шепчет, словно мантру в спину Тобио Хината, крепко обнимая расцарапанными ладонями, – Кагеяма, прости, Кагеяма, молю, умоляю, Тобио, — его трясет как осиновый лист, и Кагяема разворачивает рыжего к себе лицом. Щеки были в грязи и слезах, а глаза красные, опухшие, пустые.       — Тобио, прости, умоляю, не уходи от меня, ладно? Не бросай меня одного, Тобио, умоляю, — слова похожи на несвязный лепет, Хината стонет, всхлипывая, тянется обнять, прижать, почувствовать тепло, ощутить нежные руки через рваный пиджак, только дотронься, Тобио, дотронься, — не бросишь же?       — Хината, — говорит слишком резко Кагеяма, заставляя парня вздрогнуть. Он останавливает Шое от попыток испачкать чистый костюм Тобио, надавливая на плечо.       — Иди домой, Хината, — вторит Кагеяма, но он не слушает, тянется руками к Тобио, и трясётся, продолжая беспорядочно шептать его имя.       — Тобио, прости меня, ты, т-ты же знаешь, знаешь, я без тебя не могу, я никто без тебя, п-пожалуйста, забудь все, забудь, я сделаю все что уг-годно, — Хината в судорогах расстегивает манжеты пиджака, оголяя запястье, и протягивая заледеневшую ладошку Кагеяме, — я люб...

люблю

      — Хината... — перекладывает зонт из одной руки в другую, и вторит Шое, расстегивая манжеты. Два идентичных инициала имени "Тоору" красовались на обоих запястьях голубоглазого.       — Шое, иди домой.

люблю