In Your Incredible Eyes

Слэш
PG-13
Закончен
38
автор
Размер:
Миди, 48 страниц, 1 часть
Описание:
Чимин не верит, что люди могут быть идеальными настолько. И чем больше он на Тэхёна смотрит, тем сильнее в этом убеждается.
Посвящение:
Всех с наступившим 2021-ым? Люблю!
Примечания автора:
Итак, это должна была быть самая обычная работа о самых обычных подростках, и я надеюсь, что у меня вышло сделать её именно такой, пусть и с некоторыми... особенностями? (;

Так или иначе, скорее всего, вы будете МНОГО фейспалмить! И если вы думаете, что таких ситуаций в реальности просто бы не возникло, потому что люди не могут быть нелепыми НАСТОЛЬКО, то подумайте ещё раз, потому что большинство из описанных мною здесь курьёзов — мне жаль, но — чистая правда, взятая из моего жизненного опыта.

А если о самой идее вы хотите сказать мне, что такого не бывает и что всё это полный бред, то я соглашусь с вами. Да, не бывает, и да, полный бред — но на то он и фанфик, чтобы быть выдумкой и полётом авторской фантазии.

Вставлять песни в сам текст не буду, потому что ни у одного из кусочков нет определённой мелодии — я писала под целый плейлист, стоящий у меня на повторе, и я вам этот плейлист сюда прикрепляю: https://open.spotify.com/playlist/6xz69Is4Xnt9lFbTNu7Q5E?si=kk2hEkW5RIC_1AfwvSUsAg

Надеюсь, ссылка будет работать, потому что кому-то из вас это, возможно, интересно.

Приятного прочтения! ПБ открыта для зарегистрированных пользователей, так как я работаю без беты. Хх
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
38 Нравится 8 Отзывы 11 В сборник Скачать

I Saw The Universe That Wanna Be Only Mine

Настройки текста

— Знакомьтесь, это Ким Тэхён. С сегодняшнего дня он будет учиться с вами. Чимин скучающе водит карандашом по тетрадному листу, выводя на нём незамысловатые узоры, и силится не зевнуть — спал он ночью очень плохо, постоянно ворочался, чувствуя то жар, то холод, то надобность проверить, нет ли под кроватью монстров и не заскучала ли в холодильнике его недоеденная пицца. И вот сейчас его новый одноклассник, поднявшийся в классе восторженный шум, монотонный голос классного руководителя — волновали его меньше всего. На носу очень важная математическая контрольная, к которой Чимин честно готовился, но, кажется, уже всё забыл, последним уроком физическая культура с самым строгим из преподавателей, наверное, сдача очередного изматывающего норматива — а у него совсем нет сил. Ни на то, чтобы думать о математике, ни на бег или, того хуже, прыжки. На то, чтобы участвовать в происходящем вокруг, — сил нет тем более. — Выбери любое из свободных мест и садись. Будь уверен: тебе все здесь рады. У нас дружный коллектив, — говорит учитель, подводя итог, и Пак слышит, как стучит подошва школьных туфель, соприкасаясь с полом. Звук приближается, и парень, которого пару минут назад представляли классу, оказывается за соседней от него партой — справа, получается, — заставляя Чимина всё же обернуться и обратить на него своё внимание. Как бы там ни было, он не настолько безучастный и невежливый, каким хочет казаться, — просто устал. Этот «Ким Тэхён», дружить с которым у Чимина, конечно же, нет никакого желания, внезапно оказывается самым красивым человеком, которого когда-либо видел семнадцатилетний Пак. И это заставляет вмиг забыть обо всём, что волновало его всего какую-то жалкую минуту назад. Контрольные, нормативы, всё чаще повторяющиеся приступы бессонницы — чем там ещё он занимал свои мысли? — повержено уходят на второй план, стоит лишь Паку взглянуть на своего нового одноклассника, которому, чёрт возьми, так невероятно сильно идёт школьная форма, что свою собственную хочется снять и с силой швырнуть в открытое окно — всё равно в сравнении с этим парнем он будет выглядеть в ней отстойно и несуразно. Ким Тэхён не похож ни на одного из Чиминовых знакомых, не похож на известных на весь мир айдолов, на актёров корейских дорам или моделей — он действительно выглядит особенным, самым уникальным среди людей. Чимина это потрясает. Он не знает, почему вдруг каштановые кудри выглядят такими очаровательными, почему изгиб чужих плеч хочется непременно запечатлеть на бумаге, почему взгляд, которым окидывает его этот «новенький», пронзает самые тёмные уголки его души, доставая наружу всех демонов, что больше не могли прятаться — как будто всё это время они лишь набирались сил перед роковой встречей, чтобы разрушить все Чиминовы «хорошо» и «комфортно» к чертям. У Тэхёна взгляд холодный, безучастный почти. На лице нет улыбки. Но это не пугает Пака, не заставляет его поёжиться или испытать неприязнь от одной лишь мысли о том, что в человеке может собраться столько надменности и укора — это парадоксально притягивает. Весь следующий урок Чимин этого парня рисует, по крупицам воссоздавая образ, сумевший впечатлить его настолько, что он готов был игнорировать любую усталость, тот факт, что его организм работает на износ, — потому что интерес брал верх над потребностями. Тетрадный лист, заточенный до уродливых форм карандаш, ластик, которым тот старается не злоупотреблять, — всё, что в данный момент для него имеет значение. Какая разница, что говорит сейчас учитель? Какая разница, если Тэхён, которому всего семнадцать, красив настолько, что словами передать не выйдет? Вот на бумаге — да. Пак постарается. Не зря же он родился в творческой семье. Папа у него музыкант, мама — играет в театре, а он, конечно, станет лучшим из художников, достойным гордости, карьеры и признания. И неужели странно это для художника — сходить с ума при виде музы? Чимин надеется, что нет, не странно, а ещё — что эту его нестранность никто, кроме него, не заметит. Ну, просто так, конечно, на всякий просто случай. Когда урок заканчивается, юный художник, подгоняемый толпой, которая спешит занять места в большой столовой, еле поднимается на ноги и выходит из класса, шатаясь. У него несколько раз темнеет в глазах и кружится голова. «Дерьмо», — думает он, вспоминая о предстоящей контрольной, забеге, да и вообще обо всём, что ещё предстоит ему сделать сегодня. Будни ученика старшей школы выглядят крайне уничтожающе, если тебе посчастливилось родиться в Южной Корее, а если ты ещё и забиваешь на здоровый сон и регулярно пропускаешь приёмы пищи до кучи — ты вообще, дорогой друг, в скором времени не жилец, и на кладбище тебе уже в явном раздражении ставят пропуски, притоптывая нетерпеливо ножкой. Всё это, как и причины своего плачевного состояния, Чимин понимает даже слишком отчётливо для того, кто никак не может свои эти проблемы решить. Не понимает только, как оказывается вдали от своих друзей, которые весело переговаривались о каникулах и том, каких масштабов вечеринку они хотят устроить в доме Хосока, когда те наступят. С чьими-то холодными пальцами на запястье и в тишине вмиг опустевшего коридора. — Ты истощён, — говорит ему — внезапно — Ким Тэхён, становясь напротив, и Чимин силится не выкатить свои глаза на лоб, чтобы случайно не спугнуть его, потому что… Как это случилось? Почему так быстро? Где всё это время был сам Чимин и почему ничего не заметил? Почему человек, который выглядел таким отрешённым и возвышенным всего каких-то пару минут назад, когда сидел за соседней партой, задрав свой точёный подбородок вверх и уставившись на доску с такой напускной сосредоточенностью, будто и в самом деле не чувствовал на себе всех этих Чиминовых взглядов, сейчас вот так вот просто сжимает его руку и говорит… Об истощении? Это забота? Интерес или… Насмешка? — Наверное, — Чимин нерешительно пожимает плечами, не зная, куда деть своё смущение, что так некстати заливает щёки, и переминается с ноги на ногу. Он буквально слюни по этому красавцу пускал все эти сорок пять минут, откуда же здесь взяться самообладанию? — Взгляд расфокусирован, — констатирует этот «новенький», без стеснения рассматривая Чиминово лицо, и Паку очень хочется от него сбежать, потому что… Слишком. Атмосфера слишком напряжена, Тэхён слишком сосредоточен, он сам — слишком удивлён и застигнут происходящим врасплох. Всё слишком. — Велика вероятность того, что ты упадёшь в обморок сегодня. «Вау…» — выдыхает Чимин мысленно, чувствуя, как быстро рядом с этим парнем бьётся его сердце, взволнованное, восхищённое, наивно-нежное и юное — оно не соглашается молчать. Безумие какое-то… Он ведь его впервые видит! — Буду надеяться, что не упаду, — отвечает он заторможено, сглатывая вязкую слюну. Даже стоять на месте рядом с Ким Тэхёном ему сложно — наверное, и вовсе не из-за него — подкашиваются дрожащие колени и стучит, стучит отчаянно и глухо сердце. Он и правда… Готов в беспамятстве упасть вот в эти руки. Ну, или на холодный коридорный пол — тоже неплохо, потрясающий в сравнении с предстоящей суетой дня вариант. — Надежда не убавит вероятности того, что твой организм не справится с тем объёмом работы, который ты собираешься на него возложить, — ровным голосом сообщает Тэхён, зачем-то оглядываясь по сторонам, прежде чем спросить: — Ты ведь только что рисовал меня, да? У Чимина перехватывает дыхание, а в горле становится сухо. «Он всё видел». «Он позвал меня, чтобы посмеяться». «Я облажался». Тэхён читает в его мыслях опасливое «да» и придвигается ближе, обхватывая затылок напуганного Пака рукой, прикасается своим лбом к его, чтобы осторожно-настойчиво установить с ним зрительным контакт, и ощущает, как напрягается под ладонями мальчишеское тело, а сам Чимин, тяжело дыша, вдруг опирается лопатками на шкафчики. — У тебя настоящий талант, — говорит ему Ким, усыпляя бдительность и успокаивая нервы. Чимин понимает и сам: Тэхёну важно, чтобы зрительный контакт не прерывался. Не понимает только, почему. Но не решается сбежать, капризно толкнув его в грудь, потому что… Не чувствует опасности. Все его инстинкты упрямо молчат, будто усыплённые этим сладко-бархатным голосом, и юный художник этого странного мальчика слушает, не смея отводить в сторону своего, вероятно, по-дурацки сейчас оленьего взгляда. — Однажды ты станешь человеком с громким именем, Пак Чимин. Я знаю, — продолжает убаюкивать тот, ослабляя хватку на отпустившей скопившееся напряжение шее, и Чимин теряет дар речи, потому что с каждой проведённой в такой смущающей близости секундой видит в чёрных, таких же, чёрт возьми, как и у всех, глазах всё больше яркого, горящего, живого — он словно погружается в этот невероятный мир с головой, оказываясь свидетелем по-настоящему необъяснимых вещей, и реальность — такая скучная и серая — вдруг растворяется, рассеяв за собой пространство и замедлив время. «Что это?..» — конечно, хочется спросить поражённому во всех смыслах Паку, но он впервые чувствует себя настолько безвольным, неспособным возразить или прервать такой до одури волнующий, головокружительный и попросту необъяснимый момент. Его мысли спутаны, разум окутан неясной дымкой, сквозь которую не слышно ни внутренних криков противоречий, ни собственного сердцебиения — только его, Ким Тэхёна, руки, только его бездонные и невообразимо завораживающие глаза имеют вес. Всё остальное — так неинтересно. Так примитивно, смертно-скучно и посредственно. Убого до сведённых мерзкой судорогой мышц лица. Договорив, Тэхён отходит, беззвучно поправляет лямку своего рюкзака, напоследок одаривая внимательным взглядом, а затем исчезает за поворотом так же быстро и незаметно, как увёл Чимина подальше от лишних глаз, как появился учащённым пульсом под его кожей, как стал вдруг причиной, по которой дышать тому было и легче, и труднее одновременно. Чимин выпрямляется, отталкиваясь от шкафчиков, и забывает, кажется, как моргать. Он провожает фигуру своего нового одноклассника нечитаемым взглядом и всё ещё не верит в то, что происходило в этом необычайно пустом для всего лишь первой перемены коридоре всего какое-то мгновение назад. Восторженное «что это было?» оседает на языке несмываемым налётом, и Чимину хочется догнать Кима, заставить его снова прикоснуться к своей шее, уткнуться своим лбом в его, снова столкнуть их взгляды, потому что… Пак в его глазах увидел то, что вряд ли сможет рассмотреть когда-нибудь в ещё чьих-либо. Там были звёзды, была пустота, была безвременность — так выглядит «глубокий космос». Тэхён, обычный этот школьник, такой же вот, как все они, подросток, хранит в себе всю бесконечность и загадки мира. Он не похож ни на кого, действительно. Он уникален — кажется таким — и только что Чимина в этом убедил. Неясно лишь становится, зачем. У Пака перестаёт болеть и кружиться голова, сонливость больше не тревожит — он странно-бодр, энергичен, и день, грозившийся принести ему невыносимые муки, внезапно так идёт по совершенно новому сценарию — хорошее настроение, улыбка на губах и постоянно рвущийся наружу смех. А ещё непрекращающиеся мысли об этом удивительном Ким Тэхёне, встреча с которым, он почему-то уверен, придала ему так много необходимых сил. Наверное, Чимину он понравился. В том самом смысле, чтобы «хён, а можно мальчикам ходить друг с другом на свидания?», а после долго-долго выбирать по рейтингу в социальных сетях самое лучшее в городе кафе и мечтательно вздыхать, смотря на бешеные — для неуклюжего школьника — цены. В том самом, чтобы перед сном шептать в потолок наивно-обозлённое: «Ну почему он такой?» — и добавлять мысленно и очень нежно: «внеземной», «неотразимый», «потрясающий», «волшебный». Наверное, Чимин в него даже немножечко влюбился. Ну, капельку совсем, на уровне гиперболизированной, потому что впервые, вообще-то, подростковой симпатии — поэтому его присутствие производит на него такое неизгладимое впечатление. Каждое прикосновение или адресованное ему слово воспринимается как подарок свыше, как… Контакт с целой, чёрт возьми, Вселенной. У него в груди разрастается своя собственная — Вселенная имени Его Чувств.

Спустя несколько проведённых в блаженном тумане недель к ряду характеристик — «внеземной», «неотразимый», «потрясающий», «волшебный» — добавляется ещё и «странный», но пока только карандашом. Не то чтобы Чимин следил за ним — конечно, нет, он разве псих? — просто всегда так получалось, что смотреть на кого-то другого, кто не чудный Ким Тэхён, ему было, ну, вот совершенно неинтересно. И не причём тут его набирающая обороты симпатия, его почти пугающая одержимость рисовать — всегда его, в разных ракурсах только и позах, во всех уже, наверное, образах да оттенках — просто Тэхён интересен многим. Как новенький, он, конечно, привлекает внимание учителей — те пытаются понять, что он за ученик, на что способен и как себя с ним стоит вести, чтобы он показывал максимум своих способностей и не зажимался перед классом в новой, непривычной для него обстановке. Как невероятной красоты парень, он, конечно, привлекает внимание девчонок — те так хотят заполучить его, что не упускают ни единой возможности оказаться рядом с ним, кокетливо заправить прядь своих длинных уложенных густым слоем лака волос, смотря в его глаза, пройти мимо невзначай, чтобы заметил шлейф приятно-женского аромата не самых дешёвых, кстати говоря, духов, предложить ему помощь с уроками, в которой тот, к слову, совсем не нуждается. Тэхён, если говорить объективно и честно, оказывается просто поразительно всезнающим. Чимин, правда, никогда не видел его с книгой в руках или корпящим подолгу над длинно-неясным конспектом по физике, но отвечает Ким на уроках всегда исправно, а проверочные работы по каждому из предметов сдаёт на высшие баллы, и это, по мнению Пака, становится первым слагаемым его оценочного «странный». Конечно, нет ничего плохого или, тем более, неправильного в том, что Ким Тэхён умный. Вопрос лишь в том, может ли семнадцатилетний мальчик быть умным настолько? Чимин не завистливый, его не раздражает успеваемость других учеников — никогда не раздражала, потому что неразумно, как он считает, винить в своём отставании от программы заслуги других людей, упорно старающихся ради лучшей оценки, — но его настораживает то, насколько успеваемость Тэхёна идеальна, вот и всё. Он как будто бы и не школьник вовсе, а какой-нибудь преподаватель, решивший поглумиться над знаниями старшеклассников, или, как минимум, студент аспирантуры. И ведь в нём даже нет той самой тяги к знаниям, которая могла бы всё оправдать, — это невооружённым глазом видно, думает Чимин. То, с каким безразличием он рассказывает материал, с какой точностью называет все даты исторических событий и имена тех, кто к ним причастен — как будто ему и вовсе хочется устало зевнуть в процессе, помахать всем на него смотрящим ручкой и уйти. Как будто он повторял эти слова десятки, сотни и тысячи бесконечных раз — а смысла до него так и не дошло. Чимин вот, когда читает о войне, хочет закрыться от всего мира в своей комнате и рыдать несколько часов подряд, потому что он способен, к сожалению, представить, что чувствует уходящий на фронт человек, в последний раз смотря на свою семью, что чувствуют командиры отрядов, когда отправляют своих товарищей на верную гибель… Он не проходил через это — но его воображение умело рисует образы кровавых дорог и истошных криков, потому что может. У Тэхёна, когда он говорит о таких страшных вещах, на лице красуется чёткое «ничего», и да, для Пака это странно. Весь Ким Тэхён для него очень «странный» — но пока только карандашом. Мама учила его давать людям вторые шансы, и он пытается разглядеть в Тэхёне человека ещё раз. Стоит заметить, что тот невероятно вынослив. И это не просто восхищение вперемешку с желанием быть на него похожим. Это желание понять причину, по которой единственным из целого класса в двадцать с лишним человек, кто не сгибается в три погибели после очередного забега на длительные дистанции, остаётся тот самый новичок Ким. Как парень с выдающимися физическими данными, он быстро завоёвывает уважение других парней — даже ворчливый и вечно требовательный препод по физической культуре остаётся им доволен — и заводит друзей, которые наперебой предлагают ему провести чудесный вечер в замечательной компании — как будто не понятно, что с его помощью они просто хотят попытаться склеить недотрог-девчонок, которые от Тэхёна пребывают в нескрываемом восторге, — что заставляет Чимина очень нетактично каждый раз закатывать глаза и говорить пассивно-агрессивное: «Отстаньте от него, вы слишком навязчивые». Потому что его одноклассники и правда ведут себя глупо, а ещё, вероятно, потому, что Пак не против познакомиться с мистером я-идеален-во-всём поближе и сам. Как-то после уроков они вдвоём застревают в раздевалке, слишком уж неохотно и медленно переодеваясь, и Чимин замечает кое-что ещё: в то время, как он сам за этот урок истёк потом, наверное, не менее трёх раз — так сильно их гонял сегодня взбешённый чем-то своим учитель — и еле успевал переводить дыхание, тело Тэхёна выглядит идеально сухим и чистым, а кожа — не пахнет совершенно ничем. «Не иметь своего уникального запаха — тоже странно», — мысленно подмечает Пак и смотрит на нравящегося ему парня так долго, что самому за себя становится стыдно. Боже, вот что он себе придумал? В чём он его подозревает? Не пора ли ему признать, что эти его детские игры несколько затянулись? Ну, понравился ему мальчик, что с того? Со всеми бывает. Как будто этот мальчик хоть в чём-то перед ним виноват. — Нужен? — спрашивает у него Тэхён, вырывая из мыслей, и протягивает Паку, как бы между прочим, свой дезодорант. Чимин невесело усмехается, чувствуя себя опозоренным чужой вежливостью — нормально вообще так реагировать на обычный дружеский жест? — и говорит: — Да, нужен. И берёт из его холодной руки аэрозоль. — Можешь не отдавать, — обыденно заявляет ему Ким, закидывая рюкзак с формой на плечо, и, отточено улыбаясь, выходит в коридор. — Спасибо! — неискренне кричит ему вслед Чимин, а сам думает: «Конечно, мистеру моё-тело-не-знает-что-такое-пот такие вещи без надобности». И всё-таки странный, решает Пак, покидая раздевалку и прощаясь параллельно со стоящей в коридоре аджумой-уборщицей. Странный очень. Пожалуй, больше не простым карандашом. Цветным хотя бы. И он себе это докажет.

Или нет. Или нет, потому что Чимин вообще, чёрт возьми, не представляет, что ему для этого нужно сделать. Он ведь не детектив, не сотрудник полиции и даже не человек с развитым дедуктивным мышлением — а обычный школьник, мечтающий превратиться в успешного художника после выпуска. Ну, если, конечно, повезёт. «Однажды ты станешь человеком с громким именем, Пак Чимин». Откуда тот может знать? Решил отблагодарить за рисунок в профиль своей неуместной лестью? Или всё же уместной? Или не лестью вовсе? Чимин шумно выдыхает застоявшийся в лёгких воздух и опускается лбом на согнутые в коленях и поджатые к груди ноги. Он правда это знает? Что ж, тогда, наверное, было бы честно. Пак даже сейчас, сидя на широком подоконнике, с которым ему, к слову, очень повезло, рисует в своём скетчбуке, обложившись подушками, хотя на часах уже давно за полночь — и стоило бы отправляться спать. Вот, насколько он одержим рисованием. И он заслужил быть замеченным. Кем-то, кто не «странный» Ким Тэхён. Например, школьным учителем изобразительных искусств? Чимин готов уродливо рассмеяться в голос от собственного отчаяния. Он смотрит на испачканные одними и теми же чертами листы и с грустью думает о том, что нет, такое его творчество всё же заслуживает оставаться в тайне. Незачем кому-то лезть в его голову. В портретах мы видим не лица моделей — штрихи творцов. Если посмотреть на Чиминовы зарисовки, сразу станет понятно, какую эмоцию он старался вложить в эти простецки-чёрные линии. Понятно станет, что скетчбук весь исписан вселенной искренних, по-юношески необъятных его чувств. Ну вот зачем Ким подошёл к нему тогда? Что он с Чимином, невозможно странный, сделал? Куда теперь от этого бежать? Тэхён невероятный. Точка. Аксиома. Как парень, у которого целая Вселенная — или даже несколько? — плещется в глазах, он Чимина привлекает. Так сильно, что до скрежета в зубах от нездоровой — к себе же самому — злости, до хныкающего под рёбрами желания до него дотянуться. Потому что Ким Тэхён действительно недосягаемый. И это тоже, к сожалению, аксиома. На него столько девочек вешается, столько признаний в любви было написано — и всех их он учтиво отклонил, — столько людей хотят хотя бы просто с ним здороваться, не то что дружить — а он до сих пор старается держаться особнячком по неясным причинам. Чимину иногда кажется, что он просто считает всех вокруг недостойными себя и по-настоящему убогими, поэтому и не спешит вступать в какие-либо более тесные отношения со всеми так отчаянно желающими. И, наверное, думает Чимин, было бы даже лучше, если бы эти его мимолётные, односекундные мысли оказались правдой. Мудаков разлюбить несложно, хватит и парочки мерзко-грубых фраз, чтобы перестать человека оправдывать и превозносить. Но ведь и это не так. Помимо явного отсутствия эмпатии, у Тэхёна так же не наблюдается презрения или надменности во взгляде. Он может заговорить с кем угодно — даже с самым зажатым и нелюдимым учеником, которого все остальные предпочитают просто не замечать, — если почувствует в этом нужду, может подобрать слова даже в диалоге с теми, кто свою агрессию не умеет контролировать от слова совсем, а потому вспыхивает от каждой неправильно воспринятой или услышанной им фразы. Он может быть и действительно является хорошим. Для всех. И это делает ситуацию только сложнее, потому что в такого Ким Тэхёна невозможно не влюбиться. О нём невозможно не думать. Не восхищаться им. Не хотеть… Его разгадать. Как тайна, он Чимина очень привлекает. Как сложность, как запретный плод, как приз. «Как человек», — хочется добавить Паку в этот ряд, но это теперь тоже только карандашом. Человек ли? Мысли о Тэхёне не дают уснуть уже несколько ночей подряд, и это в самом деле похоже на безумие — то, как много он для Чимина стал значить всего за какой-то несчастный месяц времени. Всего за четыре роковые минуты близкого контакта, который, впрочем, у них больше не повторялся. Безумец. Чимин действительно безумец ещё тот. Но он хотя бы точно человек. А Ким Тэхён? Чем чаще Пак его рисует, тем сильнее убеждается в обратном. Люди такими идеальными быть просто не могут. Красивыми, талантливыми, грамотными, выносливыми, отзывчивыми — да. Идеальными — нет, к сожалению. Так не бывает. Так — неправильно. И осознание этого сводит Чимина с ума. Он думает об этом, стоя в душе, ворочаясь ранним утром в нагретой им за ночь постели, пережёвывая хлопья за завтраком, болтая с интересующимися его школьной жизнью родителями, сидя в вагоне метро. Вся его привычная рутина вдруг пропиталась этой загадкой, наполнилась ею до самых краёв и вот-вот расплещется, потому что Чимин для такого большого секрета оказывается слишком маленьким. У него не получается контролировать свой интерес. Свою практически одержимость этой безумной идеей уличить Тэхёна в чём-то, о чём он и сам ни черта не знает. Ну что за ребячество… Как можно было погрязнуть в собственной паранойе настолько сильно? Чимин не может перестать на него смотреть. Не может выгнать мысли о нём из своей головы. И он не хочет со всем этим мириться. Испытывать симпатию — одно дело. Это приятно, Паку без этого жить всегда было скучно и серо. Когда человеку нравится другой человек, пусть даже не взаимно, пусть тайно, это всегда хорошо. Это заставляет заняться саморазвитием, посмотреть на мир другими глазами, через призму обострённых влюблённостью чувств, побуждает творить, жить ярко и дышать полной грудью. Испытывать симпатию к Ким Тэхёну отчего-то так сложно… Она какая-то разрушающая, что ли, неправильная. Чимин от неё в самом деле с ума сходит. Наверное, именно поэтому — потому что он до невозможного устал так жить, потому что у него совсем нет идей, потому что тяжёлая голова гудит и не даёт сосредоточиться ни на чём другом, потому что его мозги, вероятно, плавятся под воздействием необъяснимой силы, сокрытой в такой же необъяснимой глубине тёмных глаз, — он крайне бесцеремонно и невежливо хватает Тэхёна за рукав его толстовки, перехватив в коридоре у туалетов в один из обычных будничных дней, и, ничего ему не говоря, заводит в одну из кабинок, прижимая к холодной — такой же, чёрт возьми, как его длинные аккуратные пальцы — кафельной стене. — Привет? — удивляется Тэхён, приподнимая брови, но попыток вырваться, конечно, не предпринимает. Чимину бы в такой ситуации, наверное, тоже было интересно узнать, что происходит и какого же чёрта именно с ним. Но знал бы кто, как он плевать в эту самую минуту хотел на то, что о нём могут подумать и как данный жест расценить. Он так смертельно задолбался, что, кажется, на своей шкуре ощутил всю мощь людского отчаяния. Наверное, поэтому он произносит почти повелительно: — Покажи свой пупок, — и в ту же секунду, услышав себя со стороны, понимает, как же до жуткого жалко звучит. Смешной. Что он себе хочет доказать? «Убеди меня в том, что тебя родила обычная женщина, а не какая-нибудь марсианка»? «Докажи, что ты не созданный в лабораторных условиях эксперимент и не робот, сконструированный группой поехавших на своих идеях сотворить бессмертие учёных»? Какой же это бред. — Извини? — хмурится Тэхён, а у самого, вероятно, лицо сейчас треснет от рвущегося наружу хохота, который он пытается скрыть. — Всё ты слышал, — огрызается Пак, впрочем, не собираясь ему уступать. Пусть он выставит себя идиотом — пусть так! — но ему нужно знать. Необходимо исключить из списка «кто же этот Ким Тэхён такой?» хотя бы что-то. Он всего лишь пытается себе помочь. Ким Тэхён, в свою очередь, усмехается, произносит едва ли едкое «хорошо» и медленно тянет вверх ткань своей толстовки, оголяя живот. Пак Чимину хочется провалиться под землю сразу по двум достаточно весомым причинам: во-первых, конечно, там не оказалось никакой «зияющей дыры» или чего-то вроде, что отличало бы его от остальных людей, и парень чувствует себя полным придурком, совершенно теперь не знающим, как себя перед ним оправдать; во-вторых, у Тэхёна шикарный пресс, а в сочетании со смуглостью его гладкой — «Господи, какой же идеальной…» — кожи он вообще, по мнению одного очень жадного до всякой эстетики юного художника, достоин висеть где-нибудь в Лувре, по соседству с небезызвестной «Мона Лизой» или ещё справедливее — вместо неё. От такого зрелища у Чимина сердце в груди замирает, и на мгновение становится даже страшно — вдруг оно решило уснуть навсегда, и эта влюблённость Чимина правда погубит. Он сжимает ткань своей рубашки в области груди и кривится, пытаясь заставить себя перестань, наконец, быть таким очевидным и глупым. А потом наваждение сменяется яростью, и становится вовсе не до светлых чувств. Он так зол на себя, на этого странного Ким Тэхёна, на своё дурацкое сердце, которое теперь забилось чаще прежнего — и оставаться рассудительно-хладнокровным никогда ещё ему не было так же сложно, как сейчас. — Ты в порядке? — вдруг спрашивает Ким уже совершенно другим тоном, утратившим своё былое веселье — забота, интерес или насмешка? — и пытается дотронуться до чужого подбородка рукой, но Пак отскакивает от него, как от огня, боясь и одновременно с этим так сильно желая ощутить на себе эти сводящие с ума, не дающие спокойно спать по ночам прикосновения. Нельзя ему поддаваться. Чем ближе Ким Тэхён его к себе подпустит, тем сложнее будет Паку снова не сглупить. Ему хочется закричать: «Не трогай меня! Никогда меня больше не трогай!». Но это, пожалуй, даже для Чимина слишком уж драматично. — Прости, — произносит он вполголоса, неясно кого испугавшись, и стыдливо опускает свои глаза в пол. — Не знаю, что на меня нашло. Не с той ноги сегодня встал, походу. Забей, короче. И прости ещё раз. Да, думает Чимин, вот сейчас это и должно случиться. Тэхён громко рассмеётся, назовёт его извращенцем и, возможно, толкнёт с омерзением в плечо, чтобы пройти мимо и уже там, в переполненном коридоре, сказать, не жалея голоса: «Остерегайтесь Пак Чимина! Он не в порядке». Чтобы уже там, в переполненном и шумном коридоре, услышать, с каким звоном разобьётся дурацкое сердце его одноклассника. Потому что Ким Тэхён ни в чём не виноват — ни в его паранойе, ни, тем более, в его непрошенной симпатии. Он не обязан чужие чувства беречь и быть обходительным с теми, кто заставляет его раздеться прямо в кабинке мужского туалета средь бела дня, ничего, в сущности, ему не объясняя, а просто требуя. Мол, должен, а хочешь или нет — его личная проблема, и никого другого она не касается. Чимин с ним тактичным не был — и получит, как думает, в ответ такую же бестактность, это справедливо. Но Тэхён, вопреки всем ожиданиям, только вздыхает на его сумбурные извинения, прожигает до ужаса внимательным взглядом — парень на него не смотрит, просто чувствует — и говорит осторожно: — Попробуй ещё раз. Пак поднимает голову и смотрит на него широко распахнутыми глазами, потому что не верит и боится его слова истолковать неправильно. Ким на его немой вопрос кивает, прикрывая на мгновение глаза и растягивая в многозначительной, но неживой улыбке губы, и, похлопав по плечу, наконец уходит. У Чимина снова быстро-быстро бьётся сердце, потому что осознание произошедшего на него обрушивается по-настоящему внушительной лавиной — это и впрямь катастрофа какая-то — он в своих догадках поразительно близок к истине. Он прав, и только что сам Ким Тэхён позволил ему это доказать.

Скажи кто Чимину, что однажды он заделается чёртовым сталкером, старающимся собрать как можно больше информации об одной конкретной личности просто потому, что хочется, колется и чешется — он бы ни за что не поверил. Покрутил бы только пальцем у виска и, показательно развернувшись, ушёл бы вальяжной походкой в туман, из которого вытащить его могли только друзья и «новые ништячки для твоих порисулек», впрочем, от них же. А теперь вот смеяться ему почему-то не хотелось. Да и друзьям говорить о приключении, в которое он так безответственно вляпался по собственной воле, не хотелось тоже — они у него ребята понятливые, конечно, но ровно до того момента, пока с Чиминовых искусанных губ не сорвалось идиотское: «У него в глазах грёбанные звёзды, а у меня от этого живот сводит, и я не знаю, что теперь с этим делать». Понятливые до тех самых пор, пока не увидят его подозрительно однообразный альбом, в котором скопилось уже, наверное, не меньше пятидесяти разноплановых зарисовок и пятнадцати вполне себе готовых и законченных работ, которыми Пак даже по-нарциссически гордится, едва удерживаясь от того, чтобы повесить их все на уродливые канцелярские кнопки — вероятно, это и останавливает, ведь даже нарисованного, ненастоящего Ким Тэхёна портить кажется преступлением против искусства — над своей одноместной — одинокой, то есть, и тоскливой — кроватью. Он старается не думать — просто делает. Просто наблюдает за Тэхёном, просто хмурит свои брови и кусает бесстыжие губы, всегда отдаваясь процессу созерцания всецело, просто делает в блокноте пометки каждый раз, когда замечает что-то подозрительное в кимовских повадках или словах. Чимин простой парень, да только вот задачка ему досталась не из лёгких, но жаловаться на это было бы так же странно, как и всё то, чем он тут так бесстыдно занимается, раз за разом вспоминая успокаивающее «попробуй ещё раз» и заходясь мурашками от предвкушения сладкой разгадки. Детективом он, к слову, так и не стал. Человеком с развитой дедукцией — тоже. Вероятно, поэтому первым, что делает Чимин для того, чтобы помочь себе, после того, как получает официальное разрешение — ладно, намёк — в крайне неофициальной — ладно, в кабинке школьного туалета — обстановке, это умышленно проливает на Тэхёна не меньше полулитра воды, опрокидывая на одноклассника целый поднос стеклянных стаканов и зарабатывая внимание сразу всех находящихся в столовой людей, включая некоторых следящих за порядком преподавателей. — Бро, какого хрена ты творишь? — подлетает к наигранно охающему Паку Юнги, не зная, что сказать для того, чтобы сейчас не началась нежелательная драка, в которой, он уверен, его не выносливый от слова совсем друг-художник позорно проиграет. — Извини нас, чувак. Иисус, ну что за стрём… Мы можем тебе чем-то помочь? Ты скажи только, мигом подсуетимся. — Да помогли уже, — фыркает один из футболистов, с которыми секунду назад болтал Тэхён — те сами к нему подсели, это видели все, — и Чимину так неописуемо хочется заехать ему в нос, потому что тот выглядит жалко. Юнги за Чимина вступается на правах лучшего друга — спасибо ему, кстати, это очень трогательно, — а у Кима друзей нет, и он такой своей позиции даже не скрывает. Ему они без надобности — как и маскирующий неприятный запах дезодорант, как и многое другое, что обычно так нужно людям. «Ты только на поле крутой», — чуть не выпаливает раздражённый его неуместным «подвякиванием» Пак, но Тэхён очень вовремя встревает, говоря: — Всё нормально, — и откидывает с неясной эмоцией на лице тёмную мокрую чёлку назад. По его скулам и подбородку струйками стекает холодная вода, и, если честно, Чимин в жизни не видел ничего более завораживающего и бесспорно прекрасного. Он застывает с глупым «о» на губах, и ему так несказанно повезло, что можно списать своё наваждение на смущение, оторопь и стыд, если кто-нибудь посчитает нужным спросить: «Что это с тобой такое, чел?». Удачно вышло. — Просто скажите учителю, что я задержусь. Тэхён встаёт, поправляя прилипшую к груди одежду, и Чимин очень старается не смотреть на виднеющиеся под ней теперь рельефы так открыто, как ему, вообще-то, и хочется, и колется, и чешется. Вместо этого он говорит: — Я тоже, — и пихает пустой поднос в руки опешившему Юнги, удаляясь вслед за Кимом под громкое преподавательское «Пак Чимин!», не сулящее ему ничего хорошего. Он догоняет Тэхёна, когда тот уже выжимает свою рубашку, стоя над раковиной в уборной, и, запыхавшись, прислоняется спиной к холодной стене, на секунду запрокидывая наверх дурную, как сказал бы его брат, голову. «Какой же он поразительно быстрый». Чимин очерчивает взглядом каждый изгиб Кимова тела и невольно закусывает губу, не замечая, с какой впечатляющей скоростью темнеет его внимательный взгляд. «Ничего с его телом не случилось», — даёт себе мысленный подзатыльник юноша, замечая, что тот в полном порядке, но не спешит корить себя за содеянное. Когда бы он ещё смог насладиться подобным зрелищем? Полуобнажённый Ким Тэхён всего несколько раз посещал его мысли — после того злосчастного «покажи свой пупок», за которое парню до сих пор хочется проломить себе башку — всё равно такая пустая она ему без надобности — и в те дни Чимин просыпался, вероятно, с большей охотой к жизни и всему, что непосредственно с ней связано — ничего пошлого, просто это даже на уровне банальной фантазии красиво так, что коленки трясутся. Но в реальности всё оказывается куда круче, несмотря на то, что ещё круче быть уже просто не могло. — Ну, и чем ты занят? — интересуется тот, оборачиваясь. — Просто изучаю тебя, — пожимает плечами юноша, тут же расплываясь в хитрой улыбке. — Что, это смущает? — А тебя — нет? «Я тебя насквозь вижу», — остаётся в тени брошенной им фразы. Разговаривать с Тэхёном сложно. Сложнее, чем с Хосоком или Юнги. Сложнее, чем с теми, кого Пак презирал по тем или иным причинам все свои сознательные годы, — потому что это какой-то другой уровень, новый. У Чимина ещё никогда и ни с кем не было вот так. Тэхён непростой. Но оттого и интересней. — Что ты заказал в столовой? — быстро переводит тему Чимин, не желая отвечать на его провокацию, и скрещивает руки на груди. Да, у него всё ещё есть план «Б», и он собирается этим своим положением воспользоваться. — Хочешь поговорить об этом? — удивляется Тэхён, вскидывая бровями, но Чимин ему ни капли не верит. Он двигает головой в жесте, выражающем строгое «да, сейчас» и выжидающе на него смотрит. «Я тебя тоже», — нахально заявляет его взгляд. — Рис с карри, — отвечает Тэхён, нахмурившись, и зачем-то отворачивается к раковинам снова. В зеркале Чимин видит его озадаченный взгляд. — Как тривиально. Что-нибудь ещё? — Нет, — говорит Тэхён, потирая шею. — Я не был голоден, так что не стал брать слишком много. «А бываешь?» — хочется спросить Чимину, но он решает, что куда веселее будет задать ему другой вопрос. Например… — Понравилось? — Что? — не понимает Тэхён, откровенно теряясь от такого напора со стороны Пака. По ощущениям — настоящий допрос, только вот атмосферка вокруг совершенно не располагает к подобного рода беседе, и это заставляет напрячься. Но тот, кажется, доволен собой, и это интригует в той же самой степени, в которой злит. — Ну, вкусно было? — объясняет он, склоняя голову вбок и не прекращая смотреть в бегающие глаза одноклассника через заляпанное зеркало. — Твой рис с карри. Достаточно остро? — Да, — отвечает он нехотя, тушуясь и делая круговые движения якобы затёкшими плечами. — Да, рис с карри был очень острым. Чимин усмехается, переставляя ноги, и бросает на застывшего на одном месте Тэхёна взгляд а-ля «вот ты и попался» из-под своей отросшей чёлки, выкрашенной в неровный пепельный цвет руками Хосока. Он помнит, какой скверный вкус у этого блюда. Вся школа, кажется, об этом знает. — Тэхён, — начинает он, отталкиваясь от стены согнутой в колене ногой, — у нас готовят просто отвратительно пресный карри. Попробуй как-нибудь по-настоящему или научись врать хорошо, — говорит он, не в силах скрыть своего удовлетворения. Господи, ему удалось застать этого парня врасплох, и ничего в этом мире не сравнится со вкусом его маленькой победы. — Ну, ещё увидимся. Чимин выходит в коридор — еле удерживая в себе нелепое подмигивание — с самым дурацким на свете выражением лица и ответственно перечисляет в голове собранные им только что сведения, загибая пальцы. «Добежал до туалетов так быстро, словно собирался покорить мировую планку забегов на короткие дистанции». Если бы Пак не знал, что вариантов, где тот может спрятаться от лишних глаз, не так уж и много, он бы его ни за что не нашёл, это точно. «Не покрылся мурашками, хотя простоял в холодном помещении с открытыми на проветривание окнами наполовину раздетым больше десяти минут». Чимин бы уже вовсю скулил и пританцовывал на месте, а этому непробиваемому хоть бы что! «Не ест в школьной столовой, и только что пытался очень неумело этот факт скрыть». Пак мог бы смириться с первым, потому что еда здесь действительно на любителя — но зачем об этом врать? Другой бы за милу душу пересчитал косточки всем поварихам, приговаривая, что даже его бабуля-маразматичка справилась бы лучше. «Опять же, идеален», — несдержанно-шумно выдыхает парень, приглаживая растрепавшиеся волосы, и нет, он состоянию чужого тела совсем не завидует. Никогда таким не страдал. Это, по его скромному мнению, очень глупо — завидовать чужим достоинствам. Вопрос лишь в том, где же прячутся все эти Тэхёновы «недостатки» и почему их отсутствие изводит Чимина так сильно. Может ли тело семнадцатилетнего мальчика быть таким очевидным эталоном? И может ли обычный семнадцатилетний мальчик привлекать его так сильно? Чимин трясёт головой. У него нет ответов на эти вопросы. Но он их обязательно найдёт. Его решительный настрой — и это опасно — становится первопричиной всех последующих действий, объяснять которые порой не хотелось даже себе самому — настолько нелепо это выглядело со стороны. В один из дней Пак с ловкостью карманника вытаскивает ключ от чужого шкафчика из заднего кармана школьных брюк его обладателя, пробирается в раздевалку прямо во время урока, отпросившись в медпункт у строгого преподавателя Ли, находит там пакет со сменной одеждой и, простояв в нерешительности несколько долгих секунд, всё-таки наклоняется к футболке, осторожно принюхиваясь. Ощущается как полное «ничего», и Чимин пробует ещё раз, ещё и ещё. Зарывается в ткань всем своим лицом, пытаясь уловить хоть какой-то запах, хотя бы порошка или того, чем обычно пахнет совсем недавно купленная вещь, но всё тщетно — Тэхён действительно ничем не пахнет, и, хоть это и очередная зацепка в его деле, она Пака по-человечески расстраивает. Он бы хотел знать, как пахнет Тэхён. Как вообще может пахнуть такой идеальный парень. Безумие. Он выглядит как жуткий извращенец! Эта мысль заставляет положить всё на свои месте и вернуться в класс, где его уже ждёт пара заинтересованных глаз и растянутые в ухмылке губы. — Ключ верни, — шепчет Ким, наклоняясь в проход между их партами, когда учитель отворачивается к доске, и Чимин вспыхивает с такой силой, как будто съел самый острый в мире твенчжан-чиге, пока вкладывает в раскрытую ладонь Тэхёна его чёртов ключ. — Тебя так легко обвести вокруг пальца, — язвит Пак, прищуриваясь. Ему так неловко, что желание защищаться на мгновение отключает все остальные чувства. — Следи за своими вещами получше. Это мог бы быть не я. Тэхён хмыкает, сжимая своими холодными пальцами влажные — да, Чимин разволновался, не каждый день приходится вытворять что-то подобное — пальцы Пака, и в его взгляде читается насмешливо-чёткое: «Нет, это тебя легко провести». — Приму к сведению, — говорит он, разрешая тому, наконец, отвернуться. Чимин забавный. Тэхёну с ним интересно. Но тот по-прежнему считает Кима сложным, совсем за своими расследованиями не замечая, какой же тот, в сущности, простой и открытый — он даже не пытается Чимину помешать, постоянно подыгрывая, хотя мог бы. Не замечает, что разгадка лежит на чёртовой поверхности — просто протяни к ней руку и попроси Тэхёна рассказать обо всём волнующем напрямую. Он ведь ни разу не говорил ему, что откажет. Вместо этого Чимин устраивает за ним нелепую слежку сразу после уроков, быстро сбегая от Юнги с Хосоком, которые смотрят ему вслед крайне озадаченно, потому что отмазка их друга про репетиторство выглядит просто смешной, и прячется за каждым углом, как это делают профессиональные шпионы в его любимых боевиках, когда Тэхён невзначай оборачивается или тормозит на месте, ощупывая зачем-то карманы своего кардигана. Они оба знают, что Ким в курсе всего этого ребячества, но упорно продолжают делать вид, что Пак со своими методами справляется на «ура», потому что это, вроде как, негласное правило, а ещё — повод для двух идиотских улыбок. Тэхён долго возится со своей дверью, насвистывая какую-то мелодию себе под нос, и Чимин, сидящий в кустах, силится не закатить от такой картины с неуместно громким вздохом глаза. «Какой же ты раздражающе медленный», — думает он, зная, что одноклассник просто над ним издевается, но раскрывать себя не спешит. Если он и может сделать что-то более глупое, чем чёртова слежка, так это сдаться в самый последний момент. Тэхён, похоже, так не считает. — Может, хоть на чай зайдёшь? — спрашивает он нарочито звонко и усмехается, когда светлая макушка показывается из-за зарослей садовой зелени. — У тебя совесть есть вообще? — возмущается Чимин, отряхивая от листьев одежду. — Мог бы и промолчать. — Извини, — смеётся тот в ответ, поднимая вверх свои руки. — Тяжело, наверное, целых двадцать минут ползти за мной в позе лягушки. — Не так, по всей видимости, тяжело, как изображать неведение, — парирует Пак, не сдержавшись, и всплескивает повисшими в воздухе руками. Тэхён вздыхает и долго на него смотрит, прежде чем ненавязчиво повторить свой вопрос: — Так ты зайдёшь? Чимин взвешивает все «за» и «против», несмотря на то, что согласиться ему хочется немедленно и с визжащим «ну, конечно!» на губах, и с удивлением отмечает, как же много в таком его внезапном визите плюсов. Он ведь сможет увидеть жизнь Тэхёна изнутри, прощупать её. Изучит его комнату или холодильник, рассмотрит висящие на стенах фотографии — да что угодно сделает. Почему-то он даже на секунду не сомневается в том, что ему это позволят. Поэтому он отвечает сухим «да» и безразлично пожимает плечами, мол, не отказываться мне ведь, раз ты предлагаешь, на деле же — внутренне пища от восторга. Дом, на удивление и к слову, оказывается самым обычным. Нет никакого кресла с металлическими цепями для рук и ног посреди гостиной, никаких плакатов, агитирующих против человечества, или масштабной лаборатории вместо кухни — всё настолько предсказуемо и по-людски, что Чимину хочется взвыть и побиться о стену головой. Он опять ожидал чего-то невероятного, но его сложно винить за такую наивность — ведь это самое «невероятное» он и правда уже видел. Такие вещи не забываются просто так. Особенно, если тебе всего семнадцать, и в голове до сих пор живёт вера в чудеса с боязнью всякой паранормальщины. — Миленько тут у вас, — хмыкает он, снимая обувь, и проходит вглубь помещения вслед за Тэхёном, выбирая себе самый мягкий из кухонных стульев на правах «дорогого гостя». — Ты не этого ожидал, — подмечает парень, включая чайник лёгким движением руки, и тянется за глубокой белой тарелкой, доверху наполненной какой-то домашней выпечкой. — Э, не-не-не, — протестует Чимин, налегая на стол всем корпусом, чтобы лучше видеть, что там делает с предназначенной для их «светсткой беседы» едой этот загадочный — для него — во всех смыслах Ким. — Я это есть не буду. Тэхён оборачивается к нему с немым «что опять не так?» на лице и открытой банкой травяного чая в своих руках. Комната наполняется нежным ароматом мяты и чабреца. — Откуда мне знать, что мой организм переживёт это? — Ты серьёзно? Я не собираюсь травить тебя. — Я не собираюсь тебе верить, — в тон ему отвечает Чимин, облокачиваясь на спинку стула. Если бы булочки были магазинными, он бы, возможно, и не капризничал, но иррациональное недоверие завладевает мозгом очень скоро, и это трудно контролировать. Тэхён делает очень глубокий вдох, вероятно, сдерживая ругательства внутри себя. Чимин его, если честно, даже понимает. — И что нам делать? А точнее: «Что ты предлагаешь?». — Не знаю. Может быть, ты попробуешь это первым? — Меня вырвет, — признаётся Ким, отставляя чай в сторону, и ему, похоже, становится весело. — Реально травануть меня решил? — испуганно верещит Чимин, выпучивая на него глаза и непроизвольно сутулясь. — Нет, конечно, — фыркает тот, слишком уж по-человечески закатывая глаза, и парень напротив настороженно прищуривается. — Это едят мои родители, Чимин. Значит, и ты сможешь. — А ты, получается, не можешь? — медленно соображая, уточняет Пак, и Тэхён улыбается, смотря на то, как забавно сморщился чужой лоб. — Получается, что так. — Ясно… — произносит Чимин, уставившись в стол, и опасливо поднимает на одноклассника взгляд, чтобы спросить: — Что ты вообще ешь? — О, — усмехается Тэхён, всё-таки заваривая для своего придирчивого гостя травяной чай, любезно собранный руками его мамы, которая терпеть не может факт того, что все корейцы помешаны на кофе, из-за чего в магазинах редко можно встретить по-настоящему хороший выбор чайных напитков. — Уверен, ты не хочешь знать. Чимин стонет, утыкаясь лбом в столешницу и не пытаясь скрыть своего отчаяния. — Вряд ли ты говоришь про китайскую еду или типа того, правда? — Вряд ли я настолько извращенец, — шутит Ким, и они оба приглушённо смеются, не в силах поверить в то, что они на самом деле обсуждают сейчас вот такие вещи. Чимин ведь и без всяких расследований знает, что Тэхён далеко не обычный парень. Не самый, естественно, простой — каждый Кимов намёк оседает в мозгу кричащим «ты же понимаешь», но тот как будто бы специально оттягивает этот момент. Не хочет верить. Не так уж это и легко — принять тот факт, что в твоём классе учится ребёнок Космоса. Смешно на первых порах, занимательно — чуть после, но чем глубже Чимин окунается во всю эту историю, тем страшнее ему становится услышать правду. Что он с ней будет делать? Как после этого вообще жить? Наверное, поэтому его расследование, первоначально предназначенное рассекретить Тэхёнову сущность, превращается в тысячу и один способ его оправдать. Чимин не слишком старается всю следующую неделю. Да, иногда он намеренно причиняет Киму боль, потому что и сам уже догадался, на что ему стоит сделать упор, но это тоже выглядит жалко. Наступить на ногу или задеть чужое плечо своим — это не больно, но Пак уверяет себя в том, что именно поэтому его одноклассник никак на такие провокации не реагирует. «Он же мужчина, — думает Чимин, якобы анализируя последствия своих недюжинных трудов. — И он не должен шипеть от каждого заработанного им синяка или ссадины». У него в голове всё очень логично. И даже то, что его мужики-друзья постоянно матерятся, неаккуратно встречаясь с грубыми стенами своими кистями или коленями, его не смущает. Да, они, безусловно, сильные, но Тэхён ещё сильнее. Поэтому подобные стычки даются ему так легко. Всё ведь кристально ясно. Логично — и очень. Это даже успокаивает на какое-то время. А потом Чимин случайно заряжает баскетбольным мячом прямо по Тэхёновым пальцам на очередном уроке физкультуры, и в образовавшейся вмиг тишине задушенного вопля почему-то не раздаётся. Возмущённых реплик — тоже. Парень поднимает вверх кисть своей левой руки, и его брови удивлённо ползут вверх, потому что один из его пальцев неестественно загнут и, очевидно, сломан, но он даже не пытается сделать вид, что это его хотя бы напугало. Ему забавно, а у половины класса сейчас, кажется, ото всей этой картины сердце остановилось, потому что стих даже звук бьющегося о деревянные доски старого школьного паркета мяча. — Ты его, блин, ненавидишь, что ли? — взрывается образовавшийся рядом Хосок, с осуждением смотря на поджавшего губы Чимина, который, несмотря на все свои страхи, не может отвести от Тэхёна взволнованного взгляда. — Что? Н-нет… — вяло отвечает он, не ожидав, что его друг вообще может спросить что-то подобное. Неужели со стороны все их взаимодействия выглядят как настоящая вражда? Причём, неприязнь исходит именно от Чимина, всегда с его подачи, ведь это он постоянно цепляется к бедняге Киму, а не наоборот. Вот же чёрт… Только этого ему не хватало. — Провести в медпункт? — предлагает вежливо Юнги, незаметно для Чона похлопывая Пака по спине в поддерживающем жесте, мол, я знаю, что ты этого не хотел, не парься. Становится действительно немного легче, но всё ещё недостаточно для того, чтобы атмосфера вокруг них наконец разрядилась. — Вот это ты вдарил, — оживляется Тэхён, крутя перед лицом своей ладонью так, чтобы можно было рассмотреть её со всех сторон. — Так и не скажешь, что сильный. — Извини. Я и сам не ожидал. Парни прыскают, видимо, почувствовав прилив облегчения от того, что Ким не собирается сейчас выяснять отношения с ними тремя, и под приглушённый звук их голосов — очень, блин, вовремя! — Тэхён решает дёрнуть собственный изогнутый палец вверх, отчего по залу расползается мерзкий хруст костей. Юнги с Хосоком смотрят на него ошарашено, а Чимин вжимает голову в плечи и морщится, потому что это даже звучит неприятно, не говоря уже о том, как это должно ощущаться. Должно — но, видимо, не ощущается. Это ведь Ким Тэхён. Он над реакцией своих одноклассников смеётся, пожимая плечами, говорит, что с ним и не такое бывало, и действительно идёт в медпункт с заботливым для всех и каждого Мин Юнги, не проронив ни одного позорного писка или характерного травмированному подростку, пусть и мужчине, шипения. Хосок ещё несколько секунд смотрит на закрывшуюся перед их носами дверь, а потом возвращается к своим безумно важным делам — то есть, попыткам привлечь как можно больше внимания к своей горящей всякими видами спорта персоне — и, кажется, совсем забывает о своём «ненавидишь его?», застигнувшем Чимина врасплох. Пак очень надеется, что Тэхён не расценил его поведение так же, как это сделал Хосок. Это было бы действительно крахом — так тщательно скрывать свою симпатию, что показаться её объекту не достойным внимания мудаком. Чимин не хочет, чтобы Тэхён считал его плохим человеком. Он просто боится, вот и всё. Он не собирался в самом деле прекращать их общение. Это всего лишь небольшой перерыв, и после него Чимин собирается вернуться к тому, что у них было. Да, именно. Так ведь можно поступать, правда? Так, наверное, делают многие… В класс Тэхён возвращается с перебинтованной вдоль и поперек — уж медсестра их постаралась на славу — рукой, и, не метая никаких злобных взглядов в сторону виновника этого происшествия, с разрешения учителя садится на своё место. Чимин вздыхает, чувствуя себя как-то паршиво из-за того, что снова доставил тому неприятности, и всё равно по инерции перечисляет замеченное им этим утром. «Тэхёна не пугает боль», — пишет он в блокноте. «И это, чёрт возьми, пугает меня», — скребёт ему нёбо. Чимину бы ещё немного времени. Совсем чуть-чуть — он разве много просит? И по его истечении всё обязательно станет лучше. Так ведь многие делают, правда? И так можно, потому что, он надеется, это и вправду работает. В пятницу преподаватель изобразительных искусств зовёт его в учительскую для разговора тет-а-тет, и Пак даже не пытается изобразить удивление. За последние две недели он натворил достаточно для того, чтобы его позвали на профилактическую беседу или вроде того. Он, если честно, и не рассчитывал даже, что отделается так просто, думал, что родителям всё же придётся навестить директора и долго-долго краснеть, слушая о приключениях их замечательного сына, но реальность почему-то ощутимо отличалась от его ожиданий. Как примерный мальчик, которым он был в глазах всего преподавательского состава до встречи со странным Ким Тэхёном, Чимин постучал в дверь учительской не меньше пяти раз, но, так и не получив никакой реакции в ответ, вошёл в кабинет без спроса — как мальчик крайне непослушный и самовольный. Осмотревшись, Пак замечает, что внутри кабинета пусто, а на одном из столов лежат разбросанные тесты по корейскому языку, проверенные лишь наполовину, и парень не может удержаться от соблазна посмотреть, как обстоят дела с его работой. Да уж, увлёкшись этими играми с Тэхёном, он совсем позабыл об учёбе — и количество сделанных им ошибок в обычной проверочной было тому прекрасным подтверждением. Если родители узнают ещё и об этом, он точно не увидит летних курсов живописи в одной из самых престижных академий Южной Кореи, на которые он клянчит уже второй год подряд. Это плохо. Попытаться исправить оценку лежащей на столе ручкой, которая абсолютно точно ему не принадлежит, конечно, плохо тоже — но при сравнении отказу от бесценной практики проигрывает. Чимин сгибается над столом, стараясь повторить чужой почерк, и замирает, услышав приближающийся к двери стук каблуков. Отлично. Просто замечательно. Ему приходится бросить всё как есть и залезть под стол, потому что лучшего варианта он просто не придумал, и ждать, пока вошедшие в кабинет учителя решат его покинуть, стуча своими каблуками в обратном направлении. По крайней мере, он надеется, что будет так. О том, что случится, если его найдут, не хочется даже думать. — Да этот мальчик просто гений какой-то, — смеются женским голосом, когда ручка двери со скрипом проворачивается. — Иногда я поражаюсь тому, какими достойными могут вырасти дети в приёмных семьях, — отвечает кто-то с согласным хмыканьем, и Чимин напрягается, распознав в этом голосе учительницу корейского, под чьим столом он сейчас, вообще-то, прячется. — Что ты имеешь в виду? — Ну, мы говорим о Ким Тэхёне, верно? Разве его не усыновили? Услышав знакомое имя, Пак нахмуривается и сжимает в волнении пальцами одной руки кисть другой, надеясь, что те не станут хрустеть так не вовремя. О чём это они говорят? Его одолевает нервозность. — Ах, это, — произносят так рассеянно и небрежно, что Чимину нестерпимо хочется высказать женщине всё своё «фи», потому что к таким вещам невозможно относится вот с таким хладнокровием. У неё как будто нет сердца! — Слышала, его родители фармацевты. «Это едят мои родители, Чимин. Значит, и ты сможешь». — Нет-нет, — исправляют её тут же, звуча крайне заинтересованно. — Фармацевтом работает его мама. А отец держит лавку с антиквариатом и занимается ремонтом старинных часов. Вот, что он имел в виду тогда. — Нетипичная семейка, — хихикают в ответ, и Чимину хочется отбить «противной тётке» пять, потому что это описание подходит семье Тэхёна просто превосходно. Лучше, вообще-то, и сказать нельзя. Но голоса стихают, женщины снова выходят в коридор, продолжая болтать о своей работе и всём том, что её сопровождает, и отбивать пять становится просто некому. Чимин не без довольного стона разгибается, вылезая из своего укрытия, и решает, что увидится с учителем изобразительного искусства, который по совместительству выполнял обязанности главного посредника между школьным руководством и зачастую бунтующими подростками, как-нибудь в другой раз. Когда его действительно будут ждать. В голове крутится не меньше миллиона самых разных мыслей — от «я бы сейчас душу за куриные крылышки продал» до «надо бы сегодня навести порядок в доме», но самая яркая из всех звучит как — «поговори с ним». Спорить с собой отчего-то не хочется. — Юнги, — тихо зовёт друга Чимин, когда они стоят у расписания в небольшой компании своих одноклассников и разговаривают друг с другом, разбившись на пары. Тот отвечает заинтересованным мычанием и поворачивает голову в его сторону, показывая, что внимательно его слушает. — Мне нужно, чтобы ты отдал это Тэхёну. Парень сводит брови к переносице, забирая из его рук загадочно-белоснежный конверт, и вертит его в руке несколько секунд, прежде чем поднять на Пака полный вопросов взгляд. — А почему ты не можешь сделать этого сам? — Забыл, что ли? — шипит тот. — Я ему в начале недели палец выломал, а до этого… — он запинается, оглядываясь по сторонам, и со вздохом зачёсывает пушистые волосы назад рукой, пропуская их через пальцы и с силой оттягивая. — Ну, ты знаешь, в общем. Не хочу, чтобы он послал меня или типа того. Это важно. Мин Юнги многозначительно хмыкает, кивая, и прячет конверт в свой раскрытый рюкзак. — Спасибо, — улыбается Чимин, вмиг расслабляясь. Одной проблемой, как ему кажется, становится меньше. Было бы совсем отстойно, откажи ему Тэхён в разговоре на глазах у всего их класса. Да и просить об этом разговоре, когда рядом столько лишних ушей и любителей свежих сплетен, казалось затеей крайне скверной. Поэтому Чимин кладёт в загадочно-белоснежный конверт один из своих любимых рисунков — в профиль — и оставляет в его правом нижнем углу скромное: «Я очень близок к тому, чтобы вновь устроить за тобой слежку — пожалуйста, останови меня». Ну, это в его стиле. Когда после уроков Ким Тэхён ждёт его у школьных ворот, опираясь на них спиной, Пак даже не удивляется. Он ожидал подобного, это ведь Тэхён. Но дыхание всё равно задерживает, на секунду останавливаясь и прикидывая в голове, насколько хорошо он в действительности к предстоящему разговору готов. И, отмахнувшись от нахлынувшего так не вовремя смятения, возобновляет шаг. К таким вещам невозможно подготовиться, сколько бы раз ты не представлял их в своей голове перед сном или сидя в тёплой благоухающей ванне, уткнувшись в стену своим пустым, отсутствующим взглядом. У Чимина было много времени — но всё ещё недостаточно для того, чтобы он был спокоен, и так будет всегда, если речь идёт о нём, а значит, нет смысла оттягивать момент. Сейчас или никогда, Пак это точно решил. — Привет, — выдыхает он взволнованно, покрепче сжимая лямку наброшенного на одно плечо рюкзака. — Хей, — улыбается Тэхён как-то устало, поднимая ладонь вверх, но не удосуживаясь, впрочем, ею помахать. — Прогуляемся? Чимин неоднозначно пожимает плечами, предоставляя тому выбор, и Ким выпрямляется, отталкиваясь от забора, чтобы сказать по-заговорщецки тихо: «Пошли. Есть у меня одна идея», — и повести Пака за собой. Всю дорогу парень не находит себе места и витает где-то в облаках, на автопилоте обходя лежащие на земле камни или опасные на вид ямы со стоящей в них водой, потому что голова грозится взорваться от заточённого внутри неё количества информации, и сейчас хотелось первостепенно разобраться именно с ней — на маршрут было как-то неприлично плевать. «Холодные руки». «Сканирующий взгляд». «Поразительный склад ума». «Напускная эмоциональность». «Впечатляющая выносливость». «Особое питание». «Высокий болевой порог». «Неспособность тела выделять какие-либо жидкости, будь то слёзы или пот». Всё это у него написано в блокноте, и под каждым из заголовков — ситуации, которые подтверждают его наблюдения и выводы. Чимин усмехается. Не такой уж и жалкий из него вышел детектив. Методы, правда, для многих спорные — но результат их, по всей видимости, оправдывает. И ничего, что графа для главного ответа, к которому всё должно было прийти, до сих пор пустует — её художник не заполнил специально. Как и не дописал заключительного: «Он вырос в приёмной семье». Шли, как оказалось, недолго — да и вообще, если честно, в обратном направлении. Пак сумел опомниться только тогда, когда Тэхён, подтянувшись на руках, полез на пожарную лестницу, ведущую на крышу их школы. — Ты что делаешь, ненормальный?! — округлив глаза, вскрикивает Чимин и хватает Тэхёна за край форменных брюк. — А что такое? Струсил? — играя бровями, произносит тот, отпуская одну свою руку в воздух, и оборачивается на Пака, чуть свешиваясь с — и без того, вообще-то — хлипкой лестницы. — Тебе, может, ничего и не будет, а я, вообще-то, всё ещё собираюсь стать человеком с громким именем, Ким Тэхён! «Человек с громким именем», да? Какой же он очевидный. Дурак. — Ничего с тобой не случится, Пак, — обещает Тэхён, поубавив нахальства в голосе. — Я же рядом, — что это вообще должно значить? — Чем дольше ты думаешь, тем больше становится вероятность того, что нас засекут охранники. Советую поторопится, — добивает тот, и аргументов у Чимина просто не остаётся. «Снова эти «вероятности», — вспоминает он. Конечно, почему бы Киму не отбить его детское «помнишь, что ты сказал мне тогда?» — у мистера-я-идеален-во-всём ведь такая феноменальная память! С возмущённо-шумным «хрен с тобой» Чимин всё-таки забирается следом, стараясь не думать о том, сколько они вдвоём весят, а ещё — ни в коем случае не смотреть вниз. Добравшись до самого верха лестницы и оказавшись на крыше первым, Ким помогает перекинуть ногу через бетонное ограждение и Паку, которого, кажется, начинает ощутимо потряхивать от выброшенного в кровь адреналина. Все его сомнения, которыми он мучился так долго, испаряются тут же — он, чёрт возьми, хочет знать, кого собирается придушить собственными руками прямо сейчас за весь этот цирк. Но ещё сильнее ему хочется узнать вот что: — Если бы я начал падать, — заговаривает он, медленно опускаясь на согнутые в коленях ноги, — что бы ты смог предпринять? — Ничего, — забавляется Тэхён, засовывая в карманы свободных брюк свои вечно холодные ладони. — Я же не супергерой какой-нибудь, так что летать не умею. Ты бы упал, Чимин, — вот и весь расклад. А Чимину так невыносимо сильно хочется сейчас взвыть и удариться о бетонную крышу головой, что он и сам не понимает, почему до сих пор сдерживается. — Тогда откуда ты знал, что всё будет в порядке? — спрашивает он на грани отчаяния, не испытывая желания ругаться с Кимом, хотя в глотке, конечно, чешется от застрявших там «я сейчас тебя самого отсюда уроню» и «напомни больше никогда не разговаривать с тобой, пожалуйста, если мне снова приспичит». Тэхён садится напротив, копируя чужую позу, и в его вдруг посерьёзневшем взгляде читается болезненное: «Просто знал». Как и «просто говорил» о далёком будущем в их первую встречу. Он и сам, если честно, мало что в себе понимает — а объяснить это кому-нибудь ещё всегда казалось ему непосильной задачей. Он и не пытался, если честно, это же опасно не только для здравости других — для него опасно тоже, потому что люди бывают разными, и они могут натравить на него безумцев, жадных до денег и славы. Но Чимин не из таких, и это заставляет довериться. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — произносит он негромко, выглядя при этом виноватым и поникшим. — Ты же давно всё понял и сам. «Потому что я помог тебе», — не говорит он. «Потому что мне хотелось тебе помочь», — также остаётся не озвученным. Чимин поднимает голову, смотря на него сквозь призму своих светлых чувств — не как на интересное для изучения разумное существо, а как на человека, который ему нравится, — и просит: — Покажи мне, — Тэхён разрешает ему дотронуться до воротника своей синей рубашки дрожащими пальцами, и сам, кажется, выглядит не менее завороженным. — Свои глаза. Покажи мне их ещё раз. «Я из-за них с ума схожу», — читает на его лице странный мальчик. «Они снятся мне. Их изображениями полны мои альбомы», — видит он, чувствуя, как что-то внутри него начинает жалобно скулить и метаться. «Что ты со мной сделал?» — добивает Чимин, надламывая брови. И аргументов против у Кима просто не остаётся. — Хорошо, — говорит он, соглашаясь, и придвигается к Паку так близко, что его горячее дыхание оседает на контрастно холодных губах непривычно-приятным жаром. — Хорошо, — зачем-то повторяет, обхватывая своими большими ладонями Чиминово лицо и обжигая льдом своих прикосновений его пылающую кожу. «Конечно», — произносит негромко напоследок и осторожно касается лбом чужого. У Чимина не остаётся причин сдерживать восторженные вздохи. Он приоткрывает рот, образуя небольшое пространство своими пухлыми губами, и в этот момент мир вокруг разлетается на части, заменяя привычные картинки — дома, улицы, деревья — на бескрайнее скопление ярко-холодных звёзд. Он словно летит, и этот полёт не имеет конечной точки или цели — он для изучения, созерцания. Для того, чтобы, увидев однажды, больше никогда не забыть. Мимо проносятся сотни и тысячи небесных тел, от быстрых и маленьких комет до увесисто-громадных планет и галактик, которыми кишит этот загадочный «глубокий космос», и Чимин не понимает, как вся эта неукротимая бесконечность может жить в ком-то одном. Подчиняться этому кому-то. Дышать отчего-то становится трудно, но на движения собственной грудной клетки обратить внимание у завлечённого мальчика сейчас просто не выйдет — любой дискомфорт в сравнении с тайнами мироздания меркнет. У Тэхёна в глазах каждую секунду взрываются, уничтожаясь, созвездия, и Пак клянется, что не видел ничего красивее этого. Его глаза — бездонны; они сотканы как будто бы самой Вселенной. Из той самой «гипотетической» тёмной материи, о которой учёные ни черта не знают, — как и весь Ким Тэхён в целом. Какой же он невероятный. Словами не передать — они не справятся. Сквозь остановленное — для него, специально — время и раздробленное на неясные, неважные куски пространство Чимин чувствует, вздрагивая, как знакомо-морозные руки, до этого лежавшие на его щеках, перемещаются к ушам, мягко и трепетно накрывают их для того, чтобы окончательно изолировать от внешнего мира. Показать и благородно позволить ощутить ещё больше. Вместо шума машин и ветра Пак слышит Космос — тот словно говорит с ним посредством самой уникальной, не похожей ни на что земное музыки, оголяя и обостряя томящиеся в груди чувства подобно заползшему под кожу сильному и обжигающему ветру — и этого становится так неописуемо много, что он действительно задыхается, не сумев остановить рвущийся наружу всхлип. Какой же он для такой огромной Вселенной, оказывается, крохотный. Она такая сильная и могущественная, что её пульсация способна попросту Чимина разорвать. И он не против. Он такой ненормальный, если готов пожертвовать всем, что у него есть, ради нескольких минут путешествия по неизведанным далям, но он действительно не против прослыть психом, если такова цена. Тэхён, заметив нездоровую дрожь в его теле, отстраняется, не желая навредить, а Чимину так невозможно сильно хочется вернуть его руки назад и убедить никогда больше себя не отпускать, сказав уверенно и чётко: «Я в порядке. Не смей лишать меня этого», — потому что без них отчего-то становится так плохо и пусто. До ноющего «ах!» в быстро-быстро вздымающейся груди. — С ума сойти, — срывается с его губ задушенным шёпотом. — Каждый день я засыпал и просыпался с мыслями о твоих глазах. Всё думал, что мне тогда просто показалось. Убеждал себя, что такого не бывает, что моё истощение, вероятно, нашло выход в таких вот ярких и отчётливых галлюцинациях, что всё необычное в тебе я себе придумал, и не больше, — бормочет он, распинаясь почти бессознательно, потому что вдруг чувствует нужду наконец-то высказаться и пустить всё волнующее душу по ветру. Сбросить груз всех тяжких мыслей прямо с этой крыши, чтобы упали, наконец, да и всё. — Но ты настоящий, — произносит вслух для того, чтобы эта фраза приобрела вес в собственной голове. Очнись, мол, ты не спишь, и во всё это правда можно верить. — Твоя Вселенная — настоящая, и это… Я… Ким на него смотрит нечитаемо, слушает до пугающего внимательно, сосредоточенно. И плотно сжимает губы, боясь задать возникший в голове вопрос, потому что любой ответ на него он, кажется, катастрофически не готов принять прямо сейчас. Но он всё же прерывает Чиминову сумбурную речь, говоря тихо-тихо, почти не открывая рта. «Читай по губам», — ставит Тэхён перед фактом. По таким ровным, безбожно-прекрасным губам… — Зачем тебе это? — его еле слышный голос звучит полумёртвым. — Ты так отчаянно цеплялся за каждую подсказку, так желал докопаться до истины… Почему, Чимин? Почему так? Чимин не такой, думает Тэхён, глядя на его лицо, ему не нужны ни деньги, ни слава — а какой же тогда? «Почему ты не хочешь просто забыть обо мне?» «Почему ты так не похож на всех, кого я знал раньше?» «Почему, когда я смотрю на тебя, у меня что-то воет под рёбрами, пытаясь их сломать?» Или лучше: «Какую ты преследуешь цель?» — Потому что я начинаю влюбляться в тебя, — отвечает Чимин прежде, чем успевает подумать. — И потому что я не знаю, как это теперь остановить. Возможно, всё дело в близости их тел — они ведь сидят на расстоянии таких жалких сантиметров, что Пака всего пробирает неконтролируемой дрожью, и хочется навсегда остаться мёрзнуть от ветра на этой крыше, если это «навсегда» Тэхён проведёт здесь, рядом с ним. Возможно, дело в пении глубокого космоса, громких звёздных салютах и завораживающей черноте невероятных глаз — потому что всё это делает юного художника слабым. Возможно, в до сих пор бушующем в крови адреналине тоже — он ведь впервые, чёрт возьми, делает что-то настолько безумное. Или просто в том, что Тэхён ему нравится, и нравится очень. Но Чимин не может заставить себя ему солгать. Не может сказать: «Это, вроде как, поражающе интересно — пытаться понять тебя». Сказать что-то вроде: «Это ты подтолкнул меня заняться этим. Ты подошёл ко мне сам». Потому что Чимин заметил его первым. Ещё не зная, что его новый одноклассник окажется особенным настолько, он уже был готов погрязнуть во всём, что с ним связано, с головой. Его глупое юношеское сердце Тэхёна выбрало, и он бы всё равно не смог оставаться в стороне слишком долго. И тот волшебный эпизод в коридоре совсем не причём. Потому что Ким Тэхён привлекает Чимина не как тайна. Не как сложность, запретный плод или приз. Как человек. И это разрушает его, потому что Тэхён — не он. Потому что это неправильно, и совсем не из-за общественной установки про «мальчик-девочка и никак иначе». Неправильно, ведь Ким Тэхён — это что-то недосягаемое, аксиомно непостижимое, далёкое, даже если ты держишь это в своих руках, и Паку вообще не стоило во всё это лезть. Нужно было остановиться уже очень давно. — Прости, — говорит он, шмыгая носом, и поднимается на ноги так быстро, что спотыкается о собственный ботинок и едва не валится с позором обратно. — Прости меня, — произносит чуть громче, пятясь назад, и, не чувствуя страха, спускается вниз по ненадёжной лестнице, глотая едкие слёзы такой реалистично-горькой несправедливости, в которую он попал по собственной же глупости. Он не должен был этого говорить. Он поступил так эгоистично… Тэхён их миру не принадлежит, у него есть свой, и Чимин не имеет права его к себе привязывать. Никогда, вообще-то, не имел. Но зачем-то себе это право выдумал, понадеявшись, что всё будет в порядке даже при таком раскладе! Дурак. Он запрещает себе оборачиваться. И правильно — Тэхён за ним предсказуемо не бежит.

Чимин выбрасывает блокнот с рисунками в урну, мечтая о том, чтобы уборщица вынесла вместе с мусором и его никому не нужные чувства. Он вообще наотрез отказывается рисовать что-либо, и это продолжается вот уже вторую неделю подряд. Он часто зависает со своими друзьями, на выходных решает устроить себе внеплановую поездку в соседний город к старшему брату, а просыпается и засыпает он теперь исключительно под громкую музыку в работающих всю ночь наушниках — та со своей задачей справляется действительно хорошо, и Чимин не слышит собственных мыслей, что навязчиво возвращают его туда и к тому. Всё это он должен просто как-то пережить. А для этого — постараться свести к минимуму нежелательное общение и убрать подальше от себя всё то, что может его как-то спровоцировать и подкосить. Выбросить блокнот оказалось самым сложным из всех принятых им за последнее время решений, но он уверяет себя, что так нужно, что это ради его же блага и совсем скоро он будет пожинать плоды всех этих жертв. А пока — он просто будет. Весёлым для других, а для себя — наконец-то заботливым. Одноклассники за его спиной снова о чём-то переговариваются, устроив в кабинете просто невозможный шум, но это тоже помогает избегать нежелательной рефлексии, поэтому Чимин не против. Это рутина, и она гораздо приятнее инфантильных любовных страданий. — Румынские эскортницы! — слышит он голосом Хосока и ловит себя на мысли о том, что не хочет знать, каким у этой фразы был контекст — она и так довольно кричащая. — Ну уж нет, — смеются в ответ, видимо, не соглашаясь с чем-то важным. — Единственный, с кем бы я мог и хотел затусить в Румынии, это Граф Дракула! — А причём тут Румыния? — говорит кто-то третий, и Чимину до сих пор не хочется поворачиваться к этим клоунам лицом, потому что всё, что он слышит, напоминает ему какой-то дикий сюр, и за него становится парадоксально стыдно. — Как это «причём»? Там находится замок Дракулы, разве нет? — Да ты гонишь, — снова голосом Хосока. — Он же в Трансильвании. — Ага, как же, её не существует. Действительно сюр. Чем эти парни вообще занимаются на уроках? — Трансильвания входит в состав Румынии, — в разговор включается Ким Тэхён, то ли уставший слушать весь этот бред, то ли, напротив, проникшийся им, и Чимин предпочитает этот факт игнорировать. — И она существует. Как и замок Бран, в котором, согласно легендам, ночевал Влад Дракула. Боже, ну, конечно, он всё это знает. Чёртова энциклопедия самой разной информации о мире, который ему даже не принадлежит. Чимин сжимает кулаки, и это, скорее, от бессилия — как же он устал делать вид, что ему всё равно. Аж бесит. Юнги подкрадывается сзади с неожиданным и громким «Бу!», от которого задумавшийся о чём-то своём парень подскакивает на пару со своим бедным сердцем, и это удивительным образом заставляет прийти в себя и вернуться в реальность. — Ой, не думал, что у меня реально получится напугать тебя, — удивляется тот, скорчив виноватую гримасу, и Чимин отмахивается простым «да ничего страшного, встряски бывают полезными». В любой другой день он бы так, конечно, не сказал. — На что ты тут смотришь? — спрашивает у него друг, выгибая бровь. Пак спешит увести его оттуда, прикрывая стоящую у двери урну своими ногами. — Да ни на что, — заверяет он, вынужденно усмехнувшись. — Просто задумался. Пошли уже отсюда, а? Не могу больше всё это слушать. Юнги хмыкает, оборачиваясь. Поверил или делает вид? — И не говори. Румынский эскорт, правда? Иногда мне кажется, что Чон Хосок не делится с нами самым важным, — Чимин кидает в его сторону вопросительный взгляд. — Своей травой. — Боже мой, Юнги! Не хочу знать! Парни выходят из класса, посмеиваясь, и Тэхён позволяет себе проводить удаляющуюся фигуру светловолосого художника, который только что выбросил в урну столько своих не имеющих цены работ, тоскливо-серым взглядом. Чимин с ним с того самого дня на крыше больше не разговаривал. И скетчбук свой только что показательно отправил в небытие — а ведь в нём всего каких-то пару недель назад он самозабвенно рисовал его, Тэхёна. Но если теперь он хочет спокойствия, Ким не станет возражать. Наверное, вся эта история с расследованиями его сильно измучила. Наверное, ещё сильнее его мучает односторонняя влюблённость, в которой он имел смелость — или глупость? — признаться. И, как виноватый в том, что допустил это, Тэхён позволит ему уйти так, как тому хочется — безмолвно и резко, как Ким того и заслужил. Он не позволит себе доставить Чимину ещё больше проблем. «Так правильно», — решает он. Правильно, если ответить тому взаимностью он просто не в силах. Правильно, если общение с ним делает Чимина несчастным. И Тэхён в таком своём решении, признаться, просто поразительно уверен. Но вся эта его непоколебимая уверенность разбивается о твёрдый и колючий взгляд Мин Юнги, брошенный на стол с впечатляющим хлопком скетчбук — в котором нет ни единой пустой страницы — и его припечатывающее «я не знаю, что у вас двоих там случилось, но ты это исправишь, потому что Чимин бы никогда не выбросил свои рисунки просто так». «А на этих рисунках — только ты, и это вдвойне странно», — читает Тэхён на его обеспокоенно-строгом лице. Довольно доходчиво, думает он, согласно кивая. Проблема лишь в том, что всего какую-то минуту назад Ким был уверен в том, что больше никогда не посмеет к Чимину приблизиться. Он был уверен, что своим присутствием принесёт художнику только больше боли, но никак её не излечит. А теперь… Теперь он, кажется, не уверен ни в чём. И он впервые не знает, что с этим своим «ничем» делать.

Если и существует способ расслабить свой разум и тело, не прибегая при этом к бутылке или сигаретам, то Чимин уверен, что этот коктейль душевного спокойствия состоит из уединения, свежего воздуха и, конечно же, щепотки хорошей музыки. Всё это способно вылечить душу, ведь он слышал тысячи таких историй, и этому просто нужно поверить, чтобы у истерзанной души появился ещё один шанс на необходимое ей исцеление. Этим просто нужно проникнуться, зажить — а дальше и заставлять себя не придётся, потому что всё, конечно, встанет на свои места, и жизнь вновь покажется невероятно яркой и значимой. В теории. Поэтому Чимин решает спрятаться от всего мира — на практике — в одном из зеленеющих городских парков, насочиняв об обязательном для посещения школьном кружке своим маме и папе, друзьям наговорив о семейной поездке к давним знакомым его родителей, да и вообще для пущей недоступности вытащив симку из своего телефона и отключив уведомления от всех соцсетей — он не хочет, чтобы его, названивая, искали или писали беспрерывно глупые, бессмысленные сообщения, как это любили делать вечно скучающие Хосок с Юнги. Его ни для кого этим вечером не существует. Его нет. И только тёплый ветер знает, где его искать. Только ему Чимин может доверить все свои секреты. Он запрокидывает удручающе-свинцовую голову назад и прикрывает глаза, позволяя себе отпустить все мысли, и вот в этот момент он почти… Почти способен в волшебство полезного уединения поверить. Но именно в этот момент на противоположный край скамейки садится кто-то тяжёлый, бросая на неё же свой пыльный рюкзак, и Чимин от неожиданности вздрагивает, выронив беспроводные наушники куда-то на землю и подавившись собственным шумным вдохом. И когда, открыв глаза, он видит перед собой Тэхёна, ему хочется хорошенечко так ущипнуть себя, а ещё лучше — ударить несколько раз по щекам, потому что это явно не тот расклад, на который он рассчитывал, уединяясь этим вечером в одном из парков в стремлении достичь нирваны. — Даже спрашивать не буду, как ты меня нашёл, — с настороженностью во взгляде начинает он, рефлекторно выпрямляясь и расправляя плечи. — Не уверен, что хочу знать ответ. — Нарисуй меня, — говорит Тэхён, и, кажется, это даже не просьба или предложение. Это звучит утвердительно и чётко. «Ты нарисуешь меня, Пак Чимин, или я никуда отсюда не уйду», — вот как это ощущается. И в этом столько неподдельных отчаяния и надежды, что у парня даже разозлиться на него не получается. — Нарисовать тебя? — спрашивает Чимин, хлопая ресницами. — Зачем?.. Тэхён смотрит на него как нашкодивший щенок и кусает свои невозможные губы так долго и часто, что мальчику напротив не удаётся заставить себя перестать на них смотреть. Какие же они красивые… Как хорошо будут смотреться на бумаге, в цвете или чёрно-белые. Приоткрытые, расслабленные, искусанные, припухшие или искусственно надутые — любые — они лягут под Чиминовы карандаши так идеально, как будто были созданы для них, он знает это наверняка. «Я хочу тебя нарисовать, — думает юный художник, в волнении кусая свои собственные губы. — Я хочу рисовать тебя часами напролёт, безотрывно водя по уже заполненным страницам своими дрожащими пальцами. Хочу попробовать на тебе большой холст и акриловую краску. Хочу суметь передать всё бесподобие твоих великолепных глаз». Тэхён молчит, и они просто смотрят друг на друга так, словно видятся впервые, потому что боятся вновь сглупить и всё разрушить. Просто видеть Кима, иметь возможность им любоваться — для Чимина уже хорошо, и это осознание приходит к нему только сейчас, когда он почти умудрился всё испортить. Он не посмеет просить его о большем. «Я хочу тебя нарисовать, это же так очевидно, — дублирует свою мысль мальчик, продолжая изучать идеальное лицо напротив. — Но я не понимаю, почему этого вдруг захотел ты». Тэхён, наконец, размыкает губы: — Потому что ты перестал рисовать, — «Боже…» — Не только меня, а вообще. И это неправильно, потому что твоему таланту нужен выход. Это стремление постичь прекрасное нельзя держать в себе, иначе оно сожжёт само себя, так и не получив желаемого. Быть достойным художником, Чимин, — это самая настоящая жажда. И её нужно научиться утолять, — говорит он медленно, разжёвывая каждый слог. — Я скучаю по тебе вдохновлённому. По твоим изучающим взглядам, по звуку соприкосновения карандаша с бумагой, — продолжает признаваться Тэхён, и его голос такой спокойный и нежный, что Чимину хочется зарыться в его мягкость, как в одеяло, с головой и никогда больше не выбираться назад. — Мне не хватает твоего внимания. И это, оказывается, очень грустно — знать, что о тебе намеренно забыли. Мне грустно без тебя, Чимин, и я не хочу, — вырывается у него надломленное, когда рука нащупывает чужой скетчбук в своём раскрытом рюкзаке, — чтобы из-за меня страдали твои рисунки. Чимин замирает и ахает, смотря на вещь, с которой он распрощался этим утром, потому что во всё происходящее просто не верит. Тэхён столько всего наговорил ему. Хорошего. Вдохновляющего. Такого трогательного и честного, что до мурашек и учащённого в который раз сердцебиения. «Я тебе всё расскажу, Чимин, — говорят его горящие глаза. — Всё, что ты захочешь узнать, и всё, что я сам о себе знаю. Только не беги от меня больше, пожалуйста. И не бросай рисовать». Если бы только Чимин мог понять этот его красноречивый взгляд. Если мог бы — ни за что бы не позволил себе в искренности Тэхёна усомниться. Но он не понимает, и вместо простого «спасибо» или «прости за всё» с его губ срывается неаккуратное: — Я не забывал, — потому что это волнует его сильнее, чем невозможность взяться за собственный скетчбук и наполнить его новыми красками. Потому что в голове у него крутится такое отчётливое: «Неужели ты не понимаешь, что я не смогу забыть о тебе вот так просто?» — но сказать это вслух он не может, слишком боится реакции. «Мне грустно без тебя, Чимин, и я не хочу, чтобы из-за меня страдали твои рисунки». Вместо простого «я так тронут» или «я тоже скучал» с его губ срывается неаккуратное: — А ты разве… Умеешь грустить? Какой же этот вопрос нелепый и жалкий. Почему Пак не додумался остановить себя? Тэхён хмурится и отвечает: — Я не робот, Чимин, — не сумев сдержать разочарованного вздоха. — У меня есть чувства. «Как же ты до сих пор этого не понял?» Дурак. Тэхён ведь так старался ему это показать! Странный мальчик сказал юному художнику так много хорошего, а тот снова пропустил всё мимо ушей. Что же с ним, бедным, происходит? А точнее: что с ним сделал Ким Тэхён? — Извини меня, — зажмурившись, произносит Пак, и аккуратно вынимает из крепко сжатых пальцев одноклассника свой слегка помятый скетчбук. — Мои слова прозвучали грубо. Ему за них стыдно, действительно. Не нужно быть гением проницательности, чтобы это понять. Поэтому Ким делает глубокий вдох, примирительно улыбаясь, и уверяет Чимина: — Всё нормально, — а затем накрывает его пальцы своими и не позволяет отстраниться так быстро. — Ты в чём-то, если честно, даже прав. Я не чувствую настроения других людей. Совсем. Мне понадобились годы тренировок, чтобы научиться шутить, когда мой собеседник расслаблен и хочет смеяться, и давать какие-то житейские советы, когда он напуган и нуждается в поддержке. У меня не получается плакать, как это делают все вокруг, и когда я впервые увидел мамины слёзы, я подумал, что она умирает. Мне было десять, когда я открыл глаза и понял, что всё вокруг изменилось, но кем я был до своих десяти — помню плохо. Иногда я вижу отрывки из своей старой жизни очень ясно — крышку своей капсулы, очертания силуэтов в белом или шатл, например, — а иногда — не могу вспомнить ничего. Я не знаю, почему я оказался здесь и кем был раньше, но я не хочу, чтобы из-за всего этого страдал кто-то ещё. Ты первый, кому я рассказываю о себе такие вещи, — говорит он, поджимая губы, и смотрит на застывшего в забавной позе Пака исподлобья. — И я хочу знать, если мои действия причиняют тебе боль. «Не позволяй мне навредить тебе, потому что я и сам не хочу этого допустить. Скажи мне, если я веду себя странно. Если мои слова слишком резкие и сухие. Не бойся поправлять меня, потому что это важно для нас обоих», — вот, что говорят его невероятные глаза в этот момент. Ах, если бы только Чимин мог по ним читать! Было бы куда проще. Но он не может. И потому с его губ срывается неаккуратное: — Позировать умеешь? Чимин улыбается, не желая думать о том, как много моментов он упустил, пытаясь от Кима сбежать, и тот разделяет эту застенчивую улыбку вместе с ним. — А ты покажи, как надо, — говорит он, вскидывая подбородок вверх. — Я ученик способный. Пак усмехается, смотря на то, как закатное солнце освещает черты его прекрасного лица, и снова думает о том, что люди такими, к сожалению, не бывают. И что с таким Ким Тэхёном ему позволено только дружить. «Не больше», — звучит в его мыслях пугающей мантрой. «Не больше», — скулит его дурацкое сердце, мечтая разбиться.

Да уж, такими люди точно не бывают. Но Чимину они и не нужны. Никто, кроме Тэхёна, в сущности, не нужен. Потому что он, Тэхён, — он для Чимина просто потрясающий. И дружба с ним — самое увлекательное из всех путешествий. Каждый день Пак узнаёт о мире, для которого оба они такие, чёрт возьми, крошечные, что-нибудь, чего он никогда не смог бы узнать из библиотечных книг, лекций самых талантливых из корейских профессоров или статей в новостной ленте своего браузера — потому что никто, кроме него и семьи Ким, не знает о существовании инопланетных рас. А даже если кто-то и догадывается — всегда ведь найдутся учёные, помешанные на идее изучить Вселенную «от» и «до», или люди, неспособные жить без веры во что-нибудь мистически-нереальное, — уж точно не сможет этого доказать, потому что таких, как Тэхён, на их Земле, вероятно, по пальцам одной руки пересчитать можно. Или нельзя, потому что Ким особенный, а вместе с ним особенным себя ощущает и сам Чимин — ему же выпала такая невероятная возможность познакомиться с целой Вселенной, и он вряд ли когда-нибудь сможет принять этот факт полностью. Ему хочется ущипнуть себя каждый чёртов день, каждую секунду, что он проводит с этим неземным — в прямом, бог мой, смысле — парнем, потому что иногда… Иногда он забывает, что Тэхён необычный, и в такие вот моменты осознания застывает, им зачарованный, погружается в неспешные размышления о далёком и неизведанном и долгими минутами ощущает, как гулко отзывается его большое сердце в такой чудовищно маленькой груди, норовя выскочить. А Ким Тэхён — его лучший друг, и только — не просто умещает в себе все Чиминовы восхищённо-детские «прекрасный», «неотразимый» и «замечательный» — он является лучшим. И это прослеживается во всём, что он делает. Абсолютно. Тэхён — простой, и когда он глядит на Чимина своими этими беспомощно-круглыми глазами, напуганный и съёженный под напавшим на них проливным дождём, когда стыдливо признаётся в том, что этого дождя, как и сопровождающих его молнии и грома, он боится, испытывая дискомфорт от ощущения влаги на своей обычно сухой и чистой коже, Чимин думает, что готов отдать за него целый мир. Готов защитить его от всей жестокости и злобы, что может поджидать за любым из углов, готов создать их собственную Вселенную, если она поможет этому космическому мальчику никогда не терять своей улыбки — потому что Пак так чертовски сильно в него влюблён, и ничто не в силах избавить его от этого необъятного, обволакивающе-тёплого и приятного чувства. Ничто не способно заставить его всё это их «хрупкое, но живое» разрушить — и даже он сам. — Ну чего ты, хороший мой? — произносит Чимин ласково, заправляя мокрые пряди Тэхёновых тёмных волос ему за уши. — Давай больше никогда-никогда не выходить на улицу, хочешь? Можем всегда смотреть на прогноз погоды, прежде чем решиться на прогулку, или дружить только у меня дома. Тебе там всегда рады, ты же знаешь? Мама и папа любят тебя, они точно не будут против. Сделаем так? Да? Чимин действительно готов на что угодно ради их дружбы. И Тэхён знает об этом, потому что он чувствует. И он так счастлив наконец-то иметь друга, что просто не может ответить ему «да» — это кажется таким неправильным, ведь точно будет доставлять Чимину дискомфорт, пусть тот и ни за что в этом не признается. Поэтому Тэхён говорит: — Нет, Чиминни, я не хочу так, — и добавляет, улыбаясь гораздо радостнее, чем пару минут назад, когда впервые рассказывал о собственных страхах кому-то, кроме своих приёмных родителей: — Но спасибо, что заботишься. И у Чимина, кажется, трещит его дурацкое сердце — потому что не существует картины более трогательной, чем сидящий, поджавши ноги к груди, Ким Тэхён, у которого волосы кудрявятся от влаги и вся одежда промокшая насквозь, а весь он, вообще-то, такой ужасающе холодный, но ещё никто не улыбался Паку с такой неподдельной теплотой в горящих тысячами самых ярких созвездий глазах — и это действительно заставляет растаять, что, в общем-то, весьма буквально. Тэхён знакомит Пака со своими родителями, и тот клянётся, что ещё ни перед одной встречей в своей жизни он не чувствовал себя взволнованным настолько. Он думает, что их беседа за ужином будет впечатляюще неловкой, что Тэхёновы мама и папа отнесутся к нему крайне скептически, устроят настоящий допрос или возьмут расписку о неразглашении той информации, которую ему каким-то образом посчастливилось узнать, — но всё это оказывается лишь плодом его юношеского воображения. В действительности же родители его друга оказываются милейшими людьми, которых семнадцатилетнему мальчику когда-либо доводилось знать. Они ни разу не упоминают «необычность» их чада, делая упор на совершенно другие вопросы — о планах на будущее, подростковых хобби и предстоящем школьном фестивале, для которого парни вызвались подготовить лавку с домашним печеньем, — много шутят и молчаливо переглядываются между собой — и Чимин им за это очень благодарен, всей своей душой. Ему бы расслабиться в самый раз — потому что атмосфера в доме дружелюбная, а люди за столом — открытые и честные, и всё это действительно располагает к тому, чтобы вести себя непринуждённо, — но у Пака не выходит. Единственное, о чём он может думать, встречая своей неуверенной улыбкой две приветливо-ласковые, — это как неправильно ощущается то, что он в их прекрасного сына, кажется, влюблён чуть сильнее, чем должен, и, вообще-то, они должны прийти в ужас, лишь узнав об этом, но никто им, конечно же, ничего не говорит — и это ощущается так же горько, отвратительно и вязко, как предательство. Ещё Чимин думает о том, что ему стыдно перед Тэхёновой мамой — эта добрая и до невероятного мягкая женщина лепила ароматные булочки для любимой семьи своими же руками, а Пак смел сомневаться в том, что среди корицы и шоколада не прячется какой-нибудь яд, — и что ему просто необходимо сказать ей: «Я считаю, что у Вас настоящий талант создавать прекрасные вещи». Но боится, что следующими его словами могут стать: «И раз уж мы заговорили о прекрасном, то Ваш сын…». Но в общем и целом — вечер выдался замечательным, и даже сверлящие голову переживания и домыслы не смогли этого ясного «замечательно» разрушить. Чимин остаётся довольным настолько, что, закончив с вишнёвым муссовым тортом, предлагает помочь семье Ким разобраться с грязной посудой в качестве благодарности, и смущённая такой отдачей мама Тэхёна сдаётся под натиском двух важнейших для неё мужчин, говорящих ей заботливое «пожалуйста, отдохни сегодня, дорогая». Когда последняя из тарелок оказывается домытой, Пак, расчувствовавшись, роняет непритворное: — Они у тебя такие хорошие, — и морщит внезапно начавший чесаться нос. Тэхён, стоящий рядом, ему улыбается и говорит: — Ты им тоже понравился, — а потом хватает друга за беспокойный нос двумя пальцами и показывает под недовольное мычание ему язык, очень уж по-детски забавляясь. Тот дуется, отмахиваясь, а Ким осторожно договаривает, опасаясь реакции: — Настолько, что мой отец приглашает тебя покататься на велосипедах на следующих выходных. Чимин застывает, чудом не роняя посуду из в момент ослабевших рук. У него на лице красуется настолько очевидное «о чём это ты говоришь?», что парень напротив, не удержавшись, заливисто смеётся, сминая ладошками чужие щёки, и добавляет поспешно: — И я уже сказал, что ты согласен. Пак тогда подумал: «Это слишком». Подумал ещё, что родители его друга, конечно, люди хорошие, но проводить досуг в их компании — всё-таки — мероприятие достаточно неловкое, причиняющее явный дискомфорт, и он вообще на это всё не подписывался, потому что ему интересен только Тэхён. А спустя неделю, когда эта встреча действительно состоялась, Чимин вдруг понял, что ни за что бы не смог от неё отказаться. Потому что семья Ким смотрится в этой среде так органично, их движения — и это видно — отточены годами, и катиться за ними следом приятно, несмотря на отставание. Приятно очень. Чимин пыхтит и еле слышно ругается, когда приходится ехать в гору, но ещё больше он ругается — и невероятно громко, кстати, кричит, — когда, взяв эту высоту, он, не рассчитав той силы, с которой давил на педали, и не успев притормозить, на полной скорости летит с неё вниз. Сзади слышатся какие-то наставления — кажется, отцу Тэхёна подобную картину видеть не впервой, так что он поначалу спокоен, — и Пак успешно игнорирует их все, потому что в ушах оглушающе бьётся его собственное сердце, страх растекается по крови уничтожающе быстрой гадостью, и в следующую секунду, зажмурившись, мальчик летит в кусты, совсем не мягко, как хотелось бы, приземляясь на зелёную траву своими голыми коленями. Ему так больно, что становится невозможно тяжело дышать, и это вселяет в юношескую голову ещё большую, чем была до этого, панику. Когда Тэхён подбегает к нему, взволновано оглядывая все повреждения, это уже проходит, и становится просто нестерпимо больно, а ещё обидно в крайней степени — потому что такое, очевидно, не могло случиться ни с кем, кроме него, а признавать такие вещи всегда паршиво и тяжко. Он шмыгает носом, поднимая, наконец, свой расфокусированный взгляд на друга, и тот, кажется, становится обеспокоенным вдвойне, потому что выдыхает тихое: — Ты плачешь? — и сжимает чужой подбородок своими цепкими пальцами так крепко и отчаянно, словно просто не желает в это верить. — О Господи, ты плачешь… — и если бы Чимин мог понять, что волнение в этом голосе — тоже знак, он бы обязательно ощутил укол надежды. Но боль притупляет все чувства, и он предпочитает кричащее изнутри «разве ты не видишь?» игнорировать. — Нет, Чиминни. Нет-нет-нет, пожалуйста, перестань плакать. «Пожалуйста, перестань плакать». Тэхён говорит это, потому что не знает, как остановить чужие слёзы. Потому что он не понимает их причин и того, насколько неприятно ощущать их на своём лице. Не понимает, как много они могут причинить страданий и могут ли вообще, — но очень хочет своему драгоценному другу помочь. Поэтому он кричит, как неопытный и напуганный ребёнок: — Папа! — кричит ещё: — Он плачет! И одними лишь глазами просит умного взрослого всё остановить. Чимин, вообще-то, даже не заметил своих слёз. Упустил тот момент, в который позволил своей прокусывающей губы в кровь боли вырваться наружу. Но это заметил Тэхён. Его заботливый, искренний и самый лучший Тэхён, и Паку так сильно хочется его обнять, но ещё сильнее — рассмеяться, потому что не существует картины более трогательной, чем растерянный и взволнованный Ким Тэхён, вцепившийся в его покрытые ссадинами и дорожной пылью колени так, будто ничто другое в этом мире больше не имеет для него значения. И он смеётся, слыша, как над ними разлетается по воздуху такой же точно — правда, низкий и немного грубый — мужской смех, принадлежащий, конечно же, отцу его замечательного одноклассника. Одноклассника, который в возмущении бормочет: «Почему вы смеётесь?». И который спустя несколько часов предлагает перебинтованному Чимину посмотреть на его Вселенную в глазах ещё раз — потому что это, как он говорит, помогает людям чувствовать себя лучше. И Чимин так сильно в него влюблён, что даже отсутствие взаимности не сможет убавить ширины его довольной улыбки. Ничто не сможет. Никогда. Однажды, сидя на кухонной софе в доме семьи Пак, Тэхён — который, вообще-то, должен заниматься подготовкой к предстоящему зачёту — спрашивает: — Что это за цветок? — и взгляд его друга скользит по заставленному горшками с самыми разными комнатными растениями подоконнику, цепляясь за пожелтевшие листья антуриума. — «Мужское счастье», — отвечает Чимин, откладывая ручку, кончик которой бездумно грыз всё это время, в сторону и сладко потягиваясь. Его глаза щурятся от приятного ощущения растяжения в мышцах, и это выглядит до умилительного смешно. — Мама очень расстраивается из-за его состояния, но ничего не может с этим сделать. Наверное, в доме цветку слишком жарко. Тэхён неоднозначно кивает, закусывая губу, и они оба слышат твёрдый стук в дверь, что заставляет Пака подняться на ноги с тяжёлым вздохом. — Не думал, что папа вернётся так рано, — говорит Чимин прежде чем выйти в коридор, и как только это происходит, Ким позволяет себе подойти к подоконнику поближе и коснуться чахнущего растения кончиками своих пальцев, бережно проводя ими дорожку до самого стебля и возвращаясь обратно. Если честно, он не думает слишком долго, прежде чем делает это. И он не считает, что делает что-то неправильное, потому что всё, чего он когда-либо хотел, — это сделать людей вокруг себя счастливыми. И если мама его лучшего друга грустит из-за умирающего на её глазах цветка, он вдохнёт в него эту жизнь, потому что не существует ничего проще, чем удовлетворение чужих потребностей, — нужно лишь знать, чего именно эти «другие» хотят. И вот сейчас — он знает, что даёт ему полное право наконец действовать. — Представляешь, это была всего лишь… — начинает было рассказывать вернувшийся Чимин, но так и застывает в дверном проёме, круглыми глазами наблюдая за тем, как зеленеет и распускается мамино «мужское дерево», следуя за чужими руками. — …соседка. Иногда он всё-таки забывает о том, что Тэхён не самый обычный подросток, и в такие вот моменты осознания, зачарованный им, замирает. И долгими минутами ощущает, как гулко стучит в его маленькой груди такое чудовищно большое для неё сердце, норовя выскочить. Он весь переполняется желанием Тэхёна любить и иметь возможность ему эту любовь показать, потому что никто и никогда не делал для него таких милых вещей. Никто и никогда не заботился о нём так, как это делает мальчик из, чёрт возьми, космоса — и этот факт радует его так же сильно, как и ранит, потому что между ними не может быть ничего, кроме дружбы. Но и этого вполне достаточно. Достаточно, если… — Тэхён, можно тебя обнять? — вырывается у него в порыве необъятной нежности, и Пак быстро понимает, что своей прямотой мог смутить друга, боится этого — хотя от заданного им вопроса смущается, очевидно, только он сам — и спешит всё исправить: — То есть… В твоём мире, там… Существуют объятия? Ким улыбается, оборачиваясь к нему: — Чимин, — произносит он негромко, — тебе не нужно подстраиваться под реалии моего мира. У тебя ведь есть свой, и сейчас — мы оба живём по его правилам. А иначе: «Будь рядом со мной собой». Тэхён выдерживает небольшую паузу, опираясь бёдрами о стену и складывая свои руки на груди, чтобы добавить позже очень заинтересованно, с ухмылкой в бархатном голосе:  — Ты хочешь меня обнять? Быть «просто другом» — достаточно, если Ким Тэхён не пытается его оттолкнуть. У Чимина, кажется, горят лицо и уши, с потрохами выдавая его внутренний девичий писк, но это, на самом-то деле, не так уж и страшно, потому что Тэхён не выглядит шокированным или испытывающим неприязнь, и поэтому… — Да, очень. …наверное, именно поэтому ему так хочется рискнуть. — Тогда ты можешь это сделать, — говорит Тэхён, раскрывая для Пака свои объятия, и ноги Чимина вдруг становятся ватными, а сам он, застигнутый таким ответом врасплох, оказывается неспособным сделать и шага — но это быстро проходит. Он ведь так долго грезил о простом физическом контакте, и никакие сомнения не смогут пробраться в его голову для того, чтобы остановить, вот так вот просто — он им не позволит. Парень прижимается своей светлой макушкой к чужой груди и зарывается в неё носом, со смешком отмечая вслух, что Тэхён действительно ничем не пахнет, а его недавно постиранная футболка слегка лишь отдаёт порошком, и почему-то… Почему-то это больше не пугает. Это кажется естественным, правильным, родным — и Чимин ни за что не променяет это его «ничего» на стойкие духи от дорогих брендов или сладкие гели для душа с ароматами папайи и манго, которыми он так часто пользуется сам. Он прижимается, обвивая дрожащими руками чужой торс, и надолго прикрывает глаза, чувствуя, как холодные ладони Тэхёна несмело ложатся на его лопатки, поглаживая. Это очень приятно, и Чимин хочет простоять с ним вот так целую вечность. — Что это… за эмоция?.. — сорванным голосом интересуется тот, и мальчик чувствует, как тяжело вздымается у Кима грудь. Когда-то они договорились не причинять друг другу боли, и именно поэтому Тэхён всегда спрашивал у Чимина, что тот чувствует, а Пак, в свою очередь, всегда был с ним честен. Но разве может он ответить так же честно и в этот раз? «Любовь», — сказал бы парень, будь он эгоистом. — Благодарность, — говорит он, относясь к чувствам Тэхёна уважительно. — Я очень благодарен тебе за то, что ты вылечил мамин цветок. Я, правда, не придумал ещё, как ей это объяснить, но она будет так счастлива. Спасибо. А Тэхён ни слова из его речи разобрать не может — потому что что-то внутри него сдавило с такой силой, что дышать трудно, и очень щекотит где-то в животе, а названия он этому странному ощущению дать не может — с ним такое впервые. И если Чимин испытывает по отношению к нему чувство благодарности, то что сейчас должен испытывать он сам? Радость? Удовлетворение? Или… — У тебя сердце всегда бьётся так быстро? — спрашивает Пак, поднимая на него свои большие — такие светлые и наивно-чудесные — глаза, и Тэхёну приходится гулко сглотнуть от накатившей вдруг нервозности, потому что, конечно же… — Д-да… …конечно же, нет. — Не замечал этого раньше, — бормочет доверчивый Пак, вновь потираясь о ткань чужой футболки своей мягкой — Ким знает это — щекой. — Ты такой удивительный… — выдыхает он полушёпотом, едва ли не мурлыча от наслаждения. «Что это за эмоция?» У Тэхёна мурашки бегут по коже, сердце, кажется, сходит с ума, дрожат отчего-то руки — и всё это, если быть честным, уж очень сильно напоминает ему людскую ОРВИ. Да только вот больные ею люди не улыбаются так счастливо, как улыбается сейчас он сам, и не чувствуют, вопреки всеобщей усталости организма, такой мощный прилив сил, какой теперь так отчётливо ощущает Тэхён. И не хочется обычно этим заболевшим смеяться, заражая своей радостью всех остальных, потому что температура — это и в самом деле отстойно, она никому не нравится, а вот объятия с Чимином — это… Что это за чувство?.. И разве не такое люди называют «бабочками»?

Игнорировать чувства к Тэхёну становится сложнее с каждым днём. И не то чтобы у Чимина отлично получалось это делать хоть когда-нибудь, но то, что сейчас он стоит на пороге дома семьи Ким с коробкой утиных яиц в руках, укрывая её кусочком своей расстёгнутой куртки от холодных потоков внезапно поднявшегося на улице ветра — в шесть, между прочим, грёбанных утра! — можно описать только одним словом — «любовь». Хосок бы, услышав его, пренебрежительно фыркнул и рассмеялся, а Юнги бы, наверное, закатил до полного оборота глаза, потому что только слепой не заметит обожания в направленном на Тэхёна Чиминовом взгляде. И только глухой не услышит ту нежность, с которой Пак упоминает в разговорах его имя, с необычайным интересом поддаваясь каждой теме, что хоть как-то касалась их непростого одноклассника. Но Чимин, очевидно, согласен быть и тем и другим, потому что ради Тэхёна он готов пожертвовать и своими органами чувств, и ещё чем угодно, вообще-то, если Киму от него это понадобится, — и этот факт для всех окружающих его людей очевиден настолько, что смешно даже, потому что Чимин не умеет врать. Он не умеет притворяться. Никогда не умел — а, влюбившись и свою эту влюблённость признав, Пак стал ещё более чувствительным и искренним, и это действительно видят все. Юнги с Хосоком об этом его молчаливом «люблю» знают, потому что не догадаться или хотя бы притвориться, что ничего не понимаешь, — сложно. Даже его старший брат, живущий за сотню километров от родного Пусана, увидев слезливую историю в Инстаграме из разряда «этот романтический фильм такой хороший, что я не могу перестать уродливо хныкать вот уже пять часов», забеспокоился, написав в мессенджере короткое: «Можем поговорить, если тебе нужно». А Чимину нужно — да только вот не с ним. Тэхён открывает ему спустя минуты три, выглядит потрёпанным и не выспавшимся, а ещё — растерянным в крайней степени, потому что они об этой встрече не договаривались, и всё вышло очень спонтанно, Чимин это знает и сам. Он видит, что его друг хочет спросить у него что-то вроде «что ты тут делаешь?» или «который сейчас час?», потому что это раннее утро, и Пак выглядит так, будто бежал сюда с другого конца города, что, впрочем, не такое уж и заблуждение, — но все его вопросы утопают в очертаниях краёв довольно плотной коробки, так неумело спрятанной под тонкую ткань ветровки. — Это… — парень глупо хлопает глазами, повиснув на дверной ручке, и не знает, как ему сформулировать свой вопрос. — Что у тебя там?.. Чимин осторожно отворачивает край своей верхней одежды, показывая Киму пять маленьких яиц, и в ту же секунду все Тэхёновы вопросы, которых становится на порядок больше, прорываются наружу нескончаемо длинным потоком, который, несмотря на своё очевидное нежелание, Чимину всё-таки приходится прервать. — Это утята. Ну, мне сказали, что очень скоро ими станут. Он прекрасно знает, какую сильную любовь к животным питает его друг, и он так же знает, что те его сторонятся, потому что, вероятно, чувствуют эту особую энергетику, исходящую от него, и боятся, что она может им навредить. И Чимин, если честно, так устал видеть, какими грустными становятся обычно горящие глаза Тэхёна, когда животные, которых он обожает всем сердцем, его отвергают, не желая даваться в руки или ластиться. Он устал — и очень хочет всё исправить. — Чимин, я… Унеси их, — говорит Ким напугано, отходя на несколько шагов назад. — Они же такие… Они ведь родятся скоро, и я не хочу, чтобы им, таким маленьким, было рядом со мной страшно. Пожалуйста, унеси. — Я не могу, — отвечает ему Пак, загадочно улыбаясь, и подходит ближе к шарахающемуся от них с яйцами — Господи, это даже звучит нелепо — Тэхёну. — Потому что теперь они твои. Тот раскрывает рот, чтобы возразить, но не может собрать воедино бушующие в голове мысли, и потому снова его закрывает, со стороны напоминая выброшенную на берег рыбу. Он так растерян, и Чимин спешит успокоить его, потому что видеть Тэхёна таким разбитым ему не нравится — он пришёл сюда не за этим. — Нет, стой! — прикрикивает на него Пак, чтобы остановить каждую из чужих попыток возмутиться сложившейся ситуацией. — Я знаю, что ты скажешь. Ты боишься сделать им больно. Но ты не сделаешь, Тэ, потому что ты — хороший. И я уверен, что ты прекрасно справишься с ролью хозяина, а ещё… Да, я не только это хочу сказать. Ещё я слышал… Слышал когда-то, что новорождённые утята будут считать своей «мамой» того, кого увидят первым. Они совсем ещё малыши, но скоро вылупятся и будут любить тебя, слышишь? Все пятеро. Так же сильно, как их будешь любить ты. Обещаю. Не бойся. Доверься мне. Я делаю это для тебя, потому что не хочу, чтобы ты грустил. «Потому что есть только одно слово, способное описать моё стремление сделать каждый из твоих дней чуть лучше, и имя ему — любовь, Тэхён». Он так волнуется, что несколько раз сбивается с мысли и путается в интонациях, но Тэхёну, кажется, важно совсем не это — а то, что Чимин внимателен к нему и его чувствам. Важно то, что Чимин совершает ради него такие вот безумные поступки. Что он сейчас — рядом, и это самый приятный из всех сюрпризов, которые когда-либо устраивали ему близкие люди. Потому что среди всех этих «близких» — Чимин самый особенный, и Тэхён так ценит всё, что с ним связано, так обожает каждое подаренное ему слово, что все сомнения прогоняются как-то сами собой, заменяясь трепетом и понятной — вполне — робостью. — Можно я?.. — начинает он, протягивая руку вперёд, и Пак суетливо произносит «конечно», подходя к Тэхёну совсем вплотную, чтобы тот мог дотронуться до своих новых подопечных» и понять, что они никуда от него не бегут, а сам он, вообще-то, ни капли не злодей, каких нельзя допускать до беззащитных птенцов. Скорлупа под его пальцами даже тёплая — Чимин ведь постарался её согреть — и это тихое ощущение дарит ему долгожданное спокойствие. Никто не пытается увернуться от его холодных рук, не глядит остро-враждебно, не фырчит и не пытается укусить или поцарапать, и поэтому… Поэтому Тэхён улыбается. Пак смотрит на его лицо, несмело изучая, и понимает, что да, он пришёл сюда именно за его улыбкой. Такой широкой и искренней, что аж сердце разрывается. Такой уникальной и живой — и он ни за что не сможет променять её свет на что-нибудь более доступное. И пусть Тэхён далёкий, аксиомно непостижимый, чужой — но никого лучше для Чимина просто не существует. И пусть Тэхён не знает об этом его скромном «люблю», для Чимина это ничего не значит, потому что… Пока он рядом и улыбается, стерпеть можно действительно всё. Они заходят в дом, на носочках пробираясь по лестнице на второй этаж, запираются в комнате и долго рассматривают каждое из яиц, выбирая для них клички до тех пор, пока родители Кима не просыпаются и не зовут их завтракать, удивлённо охая на новости о появившихся этим утром в их доме жильцах, и всё это кажется Чимину каким-то волшебством, не меньше. Тэхён — волшебный, и игнорировать свои чувства к нему вполне возможно даже тогда, когда просыпаться по ночам от влажных снов с его участием и ругать за это своё дурное воображение уже входит в привычку, потому что Пак приказывает себе не обращать на всё это «мешающее» должного внимания. Но когда Тэхён обыденно спрашивает у него: «Что будет, если однажды я поцелую тебя?» — всё как-то резко становится до безумия сложным. Они сидят на заднем дворе семьи Ким, среди цветов и глупо выглядящих садовых гномиков, и Чимин давится своей апельсиновой колой, пуская её носом, потому что из всех Тэхёновых фраз эта, пожалуй, самая странная, а ещё — в ней прячутся сотни его собственных демонов, и никакой силы контроль больше не способен их, неусидчивых, сдержать. — И-извини? — выдавливает он из себя неуверенное, и его брови ползут вверх так явно, что скрываются под выбеленной чёлкой в считанные секунды, но парень напротив предпочитает, видимо, закрыть на чужое недоумение и подбирающуюся к горлу панику глаза. Он продолжает всё с тем же спокойствием в бархатно-упрямом голосе: — Какова была бы твоя реакция на соприкосновение наших губ? И Чимин взрывается. Его голова вдруг становится пустой и шумной, а те самые «губы» не могут сформироваться ни во что хоть капельку членораздельное, кроме: — Не называй это так, — потому что все называют «соприкосновение губ» поцелуями. А ещё в испуганное: — Я н-не знаю? В глазах у него плещутся неверие и страх, но Тэхён кажется серьёзным, и Паку в голову приходит, что тому, вероятнее всего, просто стало интересно. Потому что Ким всегда был любопытным, и ставшая такой обыденной для них обоих фраза «что это за эмоция?» не давала об этой черте его характера забыть. — Не могу знать, что случилось бы однажды, Тэхён, — поэтому он пытается взять себя в руки, выравнивая так некстати сбившееся дыхание и успокаивая начавшее стучать значительно быстрее обычного сердце. — Мы ведь с тобой живём в «сейчас». — А если я сделаю это сейчас? — говорит Ким, и мир вокруг, кажется, просто уходит из-под Чиминовых ног. Он поднимает голову и с ужасом обнаруживает, что Тэхён к нему находится просто в опаснейшей близости, с этим его внимательно-пытливым взглядом и дыханием, что касается теперь лёгкой дрожью Чиминовой кожи, и всё это — действительно как-то слишком, потому что о таком до этого дня Пак мог только мечтать. — Я отвечу на поцелуй, — произносит он тихо, впервые повинуясь ходу своих мыслей. — Обещаешь? — спрашивает Ким, улыбаясь, и Чимин чувствует, что готов растаять только от одного взгляда на эти губы, полноту и яркость которых он так часто пытался воссоздать акварелью на плотных бумажных листах. Он уже растаял. Ещё тогда, впервые увидев его за соседней партой. И сопротивляться этому было такой глупостью. — Да, — отвечает он, окончательно распустив язык, и добавляет непозволительное: — но я бы на твоём месте не верил мне на слово. — Хорошо, — снова говорит Тэхён, придвигаясь ближе, и на этот раз действительно целует, обрушиваясь на бедное Чиминово сердце метеоритным дождём. Это лучше, чем во снах. Лучше, чем на рисунках или в мыслях. Лучше всего на свете, и Чимину не нужно думать дважды, прежде чем пропасть в этой звёздной бесконечности с концами. Его холодные ладони, лежащие на горячих щеках Пака, его ровное дыхание, которое он так самозабвенно решает смешать с чужим рваным, его мягкие губы и трепет его длинных ресниц — это единственное, что Чимину нужно. Единственное, что имеет для него значение. Это всё, чего он хочет, и когда своё «всё» он наконец-то получает, это не кажется ему достаточным. Этого становится так невыносимо мало, и ему так необходимо получить ещё больше подобного к себе внимания, ещё теснее прижаться к чужой сильной груди, подарить ещё сотню полных нежности поцелуев. Потому что Тэхён целует именно так — нежно, и это похоже на прикосновение самого красивого в мире цветка к шелковисто-пылающей коже, на пение весенних птиц за окном, на ощущение долгожданного взлёта. И одновременно с этим — не похоже ни на что. Чимин тянется за ним, когда поцелуй прерывается, и его рука на Тэхёновых пальцах подрагивает от пробившегося из уст обоих счастливого смеха. Быть вот так близко для них — это действительно странно, странно очень, чёртовой ручкой «странно», и Чимин спешит спросить, хотя совсем того не хочет: — Зачем ты это сделал? — и, не получив никакого ответа, зовёт друга — а друга ли теперь? — по имени, заглядывая в его блестящие необъяснимым волнением глаза: — Тэхён? — Потому что я влюбился в тебя? «Совсем, как это сделал ты». У Чимина не находится слов для того, чтобы описать поднявшуюся в его груди бурю. У него не находится сил даже на безобидную шутку, способную всё оправдать. Он чувствует себя таким опустошённым, и это ощущение на удивление кажется ему приятным, несмотря на свою неосязаемость. — Прости, остановить это не получилось. Хорошо, что у Тэхёна силы безобидно шутить остались. И, вероятно, очень плохо, что одни лишь его эти шутки имеют над Чимином такую огромную власть. — А ещё я, кстати, мысли читать умею. Возможно, иногда я этим пользовался. Возможно, даже сейчас. На этих словах парень напротив него обессиленно и очень несдержанно смеётся, накрывая ладонями своё лицо, и он действительно, в самом деле опустошён — но ещё никогда в своей жизни он не чувстововал себя более цельным.

— Пожалуйста, хватит бездельничать, — закатывая глаза, произносит Тэхён — без капли, вообще-то, настоящего укора — и садится в изголовье своей большой кровати, поглядывая на растянувшегося рядом парня с нескрываемым весельем в глазах. — Хватит упрекать меня? — возмущается Чимин, переворачиваясь на спину, и складывает ладони на своём животе. — Что там со временем? — Час остался до матча, — послушно отвечает ему Ким, поглядывая на наручные часы. — Юнги с Хосоком ждут нас, так что стоит поторопиться. — Боже, — страдальчески ноет парень, вскидывая руки к потолку. — С тех пор, как они назвали себя нашими общими друзьями, всё стало куда более проблематично, и ты — не помогаешь, — бормочет Чимин, и Тэхён просто закатывает глаза, предпочитая это игнорировать. — Мне лень, Тэ… Мне очень сильно лень туда идти. — Чимин, — складывая руки на груди, произносит тот, слегка серьёзнея, — лени не существует. Это социальный конструкт, и вашему обществу просто удобнее верить в её силу, чем искать причины своего подавленного состояния, и я считаю… — Господи… — вздыхает Пак, перебивая его, и приподнимается на локтях для того, чтобы спросить, глядя своему парню — и теперь эта фраза звучит хорошо не только в его воображении — в глаза: — Знаешь, как в нашем обществе принято называть таких, как ты, зануда? Тэхён в насмешке приподнимает брови. — Ответ кроется в вопросе? — Точно, — соглашается Чимин, дерзко кивая головой в его сторону. — Угадал. — Ну, это неправда, — Ким ему самодовольно ухмыляется, и оба чувствуют нарастающее в их репликах веселье. — Для таких, как я, милый, у вашего общества просто не найдётся слов. И Чимин наконец загорается. Что он там говорил о лени? Нелепица и бредни. Рядом с Тэхёном быть ленивым — грех. — О, ты уверен? — он ловко перебирается к нему на колени и на секунду задумывается о том, что всего каких-то пару месяцев назад от такой близости они оба смутились бы до одних красных щёк и двух пытающихся рёбра разломать сердец, потому что слишком интимно, слишком запретно и тесно, но сейчас они оба чувствуют себя хорошо вот так, комфортно, и в движениях их тел, в подобных жестах — нет ни капли пошлости. Одна только «любовь», которая теперь у них — на двоих и друг для друга. И всё это их «нежное» в совокупности с подростковым азартом рождает в Паке желание доказать Тэхёну, как много подходящих ему слов он знает, как долго может их перечислять, ни разу не повторившись. И он говорит: — Ты удивительный, Тэхён, — говорит: — Ты потрясающий. Невероятный. Неземной. Волшебный. Чудесный, замечательный, желанный, самый-самый лучший. Ты… — Мне иногда кажется, — перебивает его Ким, мягко улыбаясь, — что я был послан на Землю для того, чтобы любить тебя. И это вышибает из лёгких весь воздух. Чимин замирает, глядя на него обезоружено, открыто, честно, и его губы невольно начинают подрагивать. Он всхлипывает, чувствуя, как по щеке течёт горячая слеза, и спешит успокоить перекосившегося в гримасе искреннего беспокойства Тэхёна, отрицательно качая перед ним своей головой. — Это счастье, — говорит он, смеясь поверх собственного плача, и чувствует, как руки его далёкого, аксиомно недосягаемого Ким Тэхёна бережно оборачиваются вокруг его талии. — Счастье, — повторяет за юным художником странный мальчик, не разрывая зрительного контакта. И Чимин сам прижимается к его лбу своим, утопая в такой родной уже Вселенной, потому что для Тэхёна не существует способа показать свои чувства лучше, и Пак принимает это, как и каждую деталь в нём. Потому что каждую из этих незначительных, казалось бы, деталей он очень любит. И Тэхён сам целует его, сжимая ладонями бока, потому что для Чимина — такого человеческого, самого-самого родного Чимина — физические контакты очень важны, и Тэхён любит эту его необходимость касаться, обнимать, кусаться в поцелуях пухлыми губами. Тэхён сделает для него и его «это счастье» что угодно. И когда на вопрос о том, что они будут делать, если однажды за Кимом всё-таки решат вернуться, Тэхён отвечает, что вероятность этого крайне мала, ведь тем, с кем он жил раньше, вряд ли нужен человек, каким он стал, — оба понимают, что так оно, в сущности, и есть. Что теперь Тэхёнов мир — та же Земля, и они ни за что не позволят этому факту измениться. «Я тебя никому не отдам», — читается в переполненном любовью взгляде Пака. А Тэхён, кстати, ещё и мысли читать умеет. И, возможно, иногда он этой своей способностью пользуется. Возможно, что до сих пор, и конкретно в этот раз — тоже да.
Примечания:
Я очень боялась вас разочаровать после всех тех хороших слов, что вы оставили мне под моей предыдущей работой, и из-за этого мне было трудно решиться на то, чтобы выложить ещё одну. Их у меня в черновиках бессчётное множество, если честно, но из-за моей повышенной тревожности они всё никак не могут увидеть свет.

Спасибо, если вы это дочитали! Рада каждому комментарию, добавлению в сборник и оценке. Отправляю вам всю свою любовь, надеясь, что и для вас Космос пожертвует кого-нибудь, кто безмерно вас будет любить и никогда не отпустит.

Кстати, у меня есть Твиттер, и там я часто выкладываю небольшие спойлеры готовящихся к выходу фанфиков, а ещё пишу о своей жизни, так что вы можете в него заглянуть (@iwwkkkk). Всем рада, со всеми обожаю контачить (;
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты