Серебряные кольца

- Скажете пару слов? - Эмм… не знаю… о чем я должен сказать? - О чем захотите. Знаете, здесь правильных ответов не существует, да и неправильных – тоже. Действительно. Как здесь ошибиться, если все возможные ошибки уже им совершены? И все, наверное, кончено. - Хорошо. Я попробую. Оставите меня одного? - Разумеется. Кто я такой, чтобы мешать вам прощаться. Его оставляют в одиночестве, как он того и хотел. Пара шаркающих шагов, тихий выдох. Что от него хотят здесь услышать? И что он сам хотел бы сказать? Сказать хочет многое, на самом деле… вернее, хотел. Вернее, это уже и неважно, потому что желания его, они теперь просроченные… Потому что из двух участников этого диалога в живых только один. И это он – Пак Чимин собственной персоной. Чимин, которому так много нужно было сказать… но он не смог. И больше не сможет. Но он все еще здесь и сейчас, стоит перед урной, наполненной прахом, и чувствует, что призрачный шанс на что-то у него все еще есть, потому что… - У тебя зеленые волосы, - произносит он, губы кусая больно, сдирая с нижней слегка отошедшую кожу и чувствуя, как теперь на том месте жжет нещадно. Но не так, как в душе. – Это первая моя мысль о тебе. Вторая – что похож на кота, которого облили зеленкой. Всегда хотел тебе это сказать, но думал, что ты меня за такое убьешь… и посмотри, что теперь получилось: кто-то из нас и правда больше не жив. Вот только, это не я… к сожалению.

Arrival of the birds - The cinematic orchestra

У того парня были зеленые волосы. И те идеально сочетались с такими же по цвету глазами. А еще он курил неизменно сигареты с ментолом и любил этот ужасный мятный шоколад, который для больных совсем извращенцев придуман был, не иначе, если вы понимаете… У того парня были зеленые волосы. И те вечно оставляли следы на бедной одежде, потому что покрашены были мелками. А когда мокли под дождем – пускали по бледной коже разводы малахитового узора. Он вечно те размазывал узловатыми длинными пальцами, а затем мокрую ладонь вытирал о худые коленки, пачкая и джинсы в придачу. Ну а что, они, лысые, что ли? У того парня на пальцах кольца из серебра. На всех, кроме одного – безымянного. Потому что… да придумайте уже что-нибудь сами по этому поводу, он не какой-то там сраный романтик, чтобы вам объясняться. Просто в этом есть что-то, и пусть так останется. По крайней мере, до каких-то пор. До каких – тоже думайте сами. У того парня цветы распускаются по тонкому телу. Пионы. У них стебли зеленые, тонкие, гибкие, а бутоны – лиловые, розовые, белые. Акварелью красиво ложатся на белое, гладкое, что под одеждой. От чужих глаз кроются, и хорошо, наверное, что для жизни им свет не так сильно нужен, как их настоящим собратьям. У того парня всегда за ухом можно заметить простой карандаш. Весь изгрызаный, потому что ему перепадает каждый раз честь попасть под раздачу великих дум. Тех, что известны лишь их обладателю. И бумаге. Что всегда аккуратно так сложена, находится обычно в заднем кармане штанов, когда не нужна, а потом достается в тихий момент долгожданного одиночества. Этот парень… он гений, если по-честному. Но ни за что в этом никому не признается. Потому что лучше пусть все говорят о том, что бросается первым в глаза, а самое важное… пусть будет только для него одного. И, может быть, еще для того человека, который пустоту заберет с того безымянного пальца… но давайте не будем об этом. И кто-кто, а Чимин, тот самый, что прямо здесь и сейчас – ваш верный слуга, уж точно свой рот по этому поводу не открыл бы. Ни за что. Страшно слишком. Потому что уж слишком желанно, вообще-то… Было. Потому что у того парня взгляд суровый, хоть и красивый до невозможности. Устрашающе прячется за сизым дымом, что меж губ тянется мягким туманом. Который один да и только имеет возможность те целовать. Этот взгляд разве что не имеет вертикальных зрачков, а так – точь в точь кошачий. И кажется, немного еще – и услышишь урчание. А потом, может, и когти в дело пойдут. Потому этот парень всех и пугает – слишком он дикий в своем постоянном молчании. Слишком это молчание красноречиво. Опасно. Чимин правда боится. Но не столько этого красивого хищника… … сколько своих собственных чувств к нему. И потому те тоже молчаливые… те тоже никому непонятные и дикие. Этот парень… у него, конечно же, имя есть. Красивое имя. Но Чимин не привык то слишком часто произносить. Имя его Мин Юнги. И три слога эти бьют хлестко по сердцу, то полосуя без жалости и сострадания, а Чимин – бедный мальчик – и рад. Рад, потому что чувствовать начинает, как раны, что в сердце, затягиваются… зарастают корнями. Тоже пионов. И ждать совсем недолго приходится, прежде чем те начинают цвести, нежными лепестками своими касаясь души. Той, что юна еще и непорочна, а оттого и хрупка. Хрупка, словно тот же самый цветок. Чуть сожми… и шрамы оставишь такие, что никогда не пройдут. Оттого Чимин еще пуще начинает бояться. Этого странного парня, которому зеленый цвет так чертовски идет, будто для него и был создан Небом. И жаль, что то голубое… У Неба Чимина три слога в названии. И он тому молится, как и все люди, только не в церкви. В институте, где они с Юнги учатся вместе с первого курса, вообще-то. Но так и не были друг другу представлены… Потому что Чимин – жалкий трус. Потому что Юнги… это просто Юнги, который не особо разговорчив и ни с кем не стремится, на самом-то деле, завязывать дружбу. Они просто сосуществуют, каждый день видятся. И, возможно, Юнги тоже есть, что о Чимину сказать. Сказать, что у этого парня волосы на вид, как клубничная сахарная вата – розовые и воздушные. Развеваются мягкими волнами, когда те треплет ветер. В тот самый первый день. Их первый день. Понимаете? Сказать, что у этого парня улыбка такая невинная и искренняя, что становится страшно. Стать когда-нибудь страшной причиной тому, что та пропадет. Сказать, что цветы, которые на теле Юнги постепенно начинают расти – это простой способ запечатлеть те странные чувства, что в душе вызывает один человек… Тот самый, что будто клубничная сахарная вата – невесомый и хрупкий. И сладкий, наверное… Сказать, что бумага, что жжет нещадно задний карман, сплошь остается исписана уже несколько лет лишь одним – немыми признаниями. Того, насколько он слаб оказался. И как постепенно все больше слабеет… с той же, наверное, скоростью, с которой на коже распускаются пионовые бутоны. А те уже не просто, как когда-то давно – робким побегом у сердца – все шире красивый узор, давно перекинулся на спину, расписав мимоходом всю грудь и ключицы… И если бы только рисунки умели плакать… И, возможно, если не в Небе, то в Солнце Юнги кроются тоже три слога. Возможно, им двоим не мешало бы мысли друг друга однажды взять и прочесть, вот только в мире нет никакой телепатии… есть только страх оказаться непонятым, отвергнутым, мерзким… Есть только хрупкость, что рождена когда-то была сильной любовью. И есть нужда хоть что-то от сердца своего сохранить. Пусть даже что-то это ничтожно стало мало спустя все эти годы, что в страхе прожиты. Обоими. Потому что один с виду слишком суров. А другой слишком мягок. И кто-то, наверное, должен был им просто сказать, что противоположностям априори положено притягиваться. Но никто этого не говорит. Все молчат. И они двое – тоже, естественно. А потом это случается. Простой случай из разряда тех самых, что на самом деле – крутой жизненный поворот. И выхода лишь два может быть – руль удержать, оставаясь на трассе или в кювет… На физре в этот день народа – раз два и обчелся. Они оба в маленьком светлом помещении, что рядом с душевой, переодеваются. Медлят почему-то и в конце концов – вот странность – остаются одни. Одни совершенно. То есть – вдвоем. Чимин смотрит на своего одногруппника как-то уж слишком грустно, тоскующе. А Юнги… он, может, и замечает тот взгляд открытый, в котором стоит усталость, что появилась с годами… но не думать изо всех сил старается. Задирает вверх рубашку, пытаясь быстро ту снять через голову, но из-за узкого не расстегнутого горла в той застревает. Чертыхается. Чимин все это видит, и ему немного смешно… а затем через секунду невыносимо становится, потому что понимает, что перед ним сейчас Мин Юнги. Весь такой обнаженный по пояс, с цветами на коже. И глаза у этого сурового парня закрыты, а губы… … губы распахнуты… А Чимин… он такой жалкий… мало того, что полный трус, так еще и порывы свои иногда сдержать совершенно не может. Потому себя самого пугает, вперед подаваясь и оплетая руками худое, но крепкое тело. То теплое и живое, то дышит… загнанно, оказавшись в чужих объятиях. Совсем не сурово… а тихо. И эти губы, что ни разу не сомкнуты, по ощущениям – сухие, а еще хрупкие очень. И неподвижные. Неподвижные, потому что Юнги чисто физически не успевает. Потому что Чимин все еще трус и бегает все еще очень быстро. А потому, когда парню, все же, удается сорвать с себя чертову тряпку, в раздевалке он остается уже совершенно один. И задыхается. А потом – все как раньше. Но уже совершенно не так. Потому что весь страх, кажется, за обоих, теперь у Чимина на сердце за то, что он сделал… а Юнги… Юнги просто… Просто, знаете, это случается… И Чимин совершенно случайно, разбирая после учебы сумку в своей комнате в общежитии, находит на самом ее дне сложенный в несколько раз лист бумаги. Который исписан весь до последнего квадратного миллиметра. Простым карандашом. И тут без сомнений – тем самым, что вечно изгрызан и заткнут за ухо. И немного запачкан зелеными мелками. «Прости меня за то, что я такой трус, мое Солнце…», - возможно, именно такие слова Чимин читает в самом начале… И просто, знаете, это случается… На следующий же день, точнее, раннее утро. Когда в аудитории кроме них двоих больше не оказывается никого. И снова они совершенно одни. Вероятно, потому что никто из них за прошлую ночь ни разу глаз не сомкнул. Потому что – волнение. Потому что страх стал любовью. И цветы, что на теле этого парня с зелеными волосами, теперь не просто безжизненный отпечаток – это олицетворение цветущей души, которая навстречу теперь так открыто стремится этому мальчику. Который похож на клубничную сахарную вату. И, знаете, губы у этого мальчика точно такие же сладкие. И, знаете, возможно, Чимин и Юнги становятся по-настоящему в это утро счастливы. На всю оставшуюся жизнь – счастливы. До последнего вздоха. Потому что страх – да… стал любовью. Которая у обоих абсолютно – вот сюрприз – одинакова! И это так странно… так ново, что даже не верится. Сначала. Но к хорошему быстро привыкаешь. Быстро привязываешься. И жить уже совсем-совсем не представляешь, как без осторожных касаний, без поцелуев – нежных, пылких, чувственных… даже грубых местами, когда оба на пике, а затем резко вниз и так ярко, что перед глазами фейерверками… И больше они слова страх не признают. Просто любят настолько сильно, как раньше и помыслить не смели. Друг друга любят. А потом это случается. Простой случай из разряда тех самых, что на самом деле – крутой жизненный поворот. И выхода лишь два может быть – руль удержать, оставаясь на трассе или в кювет… На этот раз судьба не повторяется. И кювет… он на самом деле реальный. Такой, что хочется сердце из груди вытащить своей голой рукой. И растереть по асфальту. На котором следы от жженой резины. Чернеют. Цветом точно таким же, что в душе сейчас у Чимина. Губит хрупкие бутоны пионов. И те гниют, разливая по телу яд. Жаль, не смертельный, а просто – парализующий. И жаль, что не чувства, а только лишь сердце. И то больше не бьется, а лишь мелко крошится. Стачивается об чудовищную правду. Об жизнь, в которой от жизни теперь лишь жалкое название. Потому что Неба… его для Чимина теперь нет… Оно рухнуло, под собой погребая сразу два тела. Одним, сука, выстрелом. Одним визгом тормозов. Неисправных. И теперь Чимин здесь, снова стоит и смотрит на Юнги… на то, что от Неба осталось. И молчит, как было долгие годы до. - Мне жаль, что мы были смелыми так недолго, - вот они, наверное, те слова, что правильно будет сказать. Вот их общий итог. – Я люблю тебя, мой… мальчик с зелеными волосами… и с цветами на теле. И с одним только серебряным кольцом, тем самым кольцом, что, знаете, на безымянном… А все остальные… разве нужны они, если рядом светит личное Солнце? Нет… - Обещаю, Юнги-я, в следующей жизни я не стану бояться. С самого первого вздоха не стану! И крепко глаза свои жмурит, что уже со слезами, и слезы те проливаются… … неожиданно пропитывая собой подушку, что неприятно мокрая у самого лица. И, распахнув глаза снова, Чимин понимает, что начинается утро. А за окном рассвет. И он цвета пионов, а может, и клубничной сахарной ваты. И солнце поднимается все выше… А еще – это все сон. О Господи, это сон… Сон! И Чимин никакой не студент еще даже, а лишь выпускник старший школы, что только сегодня идет подавать заявление в университет. И нет никакого Юнги. Никакого зеленоволосого мальчика, понимаете? И это… грустно немного, если по-честному. Но и радостно, потому что боль от осознания, что все – сон, что сон – вся их неземная любовь – тупая и тянущая. Зато, если Юнги не существует, тот не сможет никогда умереть. И не будет кювета. А сердце Чимина не разовьется по-настоящему… И он, наверное, от этого немножечко счастлив… счастлив до того ровно момента, пока не начинает медленно осознавать, что все вокруг ему смутно знакомо… и он явно это где-то видел уже. Будто во сне… Может, ему и правда что-то просто приснилось, ведь такое бывает… А затем, подходя к выбранному университету, Чимин наконец-то видит… Видит простого парня, знаете. Который для него сейчас – по сути, незнакомец. Но сердце по тому от чего-то все равно тут же начинает болеть. У этого парня зеленые волосы. И те идеально сочетаются с такими же по цвету глазами. А еще он прямо сейчас курит сигареты с ментолом и любит, скорее всего, этот ужасный мятный шоколад, который для больных совсем извращенцев придуман был, не иначе, если вы понимаете… У этого парня зеленые волосы. И те этим утром уже успели оставить следы на бедной одежде, потому что покрашены мелками. У этого парня на пальцах кольца из серебра. На всех, кроме одного – безымянного. Потому что… да придумайте уже что-нибудь сами по этому поводу, он не какой-то там сраный романтик, чтобы вам объясняться. Просто в этом есть что-то, и пусть так останется. По крайней мере, до каких-то пор. И Чимин почему-то думает, что знает, до каких именно, понимаете… Может быть, потому что пустота на безымянном пальце зеленоволосого мальчика именно для него оставлена… И Чимин на этот раз… он помнит, что не так давно обещал своему Небу. Поэтому его следующий шаг навстречу пока еще незнакомцу – уверенный. Смелый. Без страха. Этот парень… он гений, если по-честному. И кто-кто, а Чимин, тот самый, что прямо здесь и сейчас – ваш верный слуга, еще скажет ему об этом тысячу тысяч раз. И отчет свой начнет прямо сегодня. Возможно, это и страшно… Потому что уж слишком желанно, вообще-то… Было. Потому что у того парня взгляд, хоть и суровый, но красивый до невозможности. А еще – Чимин знает – в глубине своей очень теплый. Согревающий. И Чимин правда больше не боится. И не столько этого красивого хищника… … сколько своих собственных чувств к нему. Этот парень… у него, конечно же, имя есть. Красивое имя. И он, когда к нему обращаются с улыбкой на клубничных губах, в ответ удивленно глаза свои кошачьи распахивает в очевидном, знаете, восхищении, то произносит хрипло, прямо так, как Чимин любит очень давно: - Мин Юнги. И на этот раз… Чимин им обоим поклясться готов – на этот раз в их жизни резких поворотов не будет, достаточно. Потому что дорога ему известна заранее. Спасибо за это Небу.