Чувствуешь?

быдлоцикл — ягода

Она пришла в воскресенье. Это был один из тех дней, когда почти ни на что не оставалось сил, голова гудела от усталости, а погода сгущала краски и выворачивала наизнанку и без того развороченную душу. Родион знал этот взгляд, с которым она появилась на пороге его дома. Глаза буквально кричали, просили помочь и постоянно слезились от вороха мыслей, невысказанных слов и чувств. Есеня всегда сдвигала брови к переносице, смотрела то в пол, то в бок, но только не прямо и морщила нос, когда была на грани.

Так ты меняешься в лице Когда тебе больно, когда ты в печали Я посажу тебя на цепь В этом промозглом чёрном подвале

Он не проронил ни слова, когда она, упрямо глядя в пол, опустилась на кресло и свернулась калачиком прямо в куртке и пыльных ботинках. Глаза закрыла, тяжело вдохнула раз, два, затем длинными пальцами потёрла виски. Родион не знал, что именно произошло, но видел: он ей нужен сейчас. И он был готов на всё, что угодно. В полной тишине, нарушаемой лишь хрустом горящих деревяшек в баке, он сварил кофе, добавил в кружку пару капель коньяка и поставил на стол перед ней. — Плохо? Есеня распахнула глаза, кажется, перед этим ненадолго задремав. Осмотрела комнату, лишь на секунду замедлив движение взгляда на лице Меглина. Ничего не ответила, взяла в руки горячую кружку, благодарно кивнув в пустоту, но Родион понял, конечно, она оценила заботу, такую, какую он мог ей дать в силу своей натуры. Кофе с алкоголем — идеально подходящее ему сочетание. — Я устала. Он кивнул. Кровать, одна на двоих, была расстелена, и ждала Есеню. Кажется, ждала всю жизнь. Девушка упала на неё через несколько минут, даже не допив свой напиток. Родион ничего не спрашивал, а она ничего не говорила. Лишь вздыхала иногда особенно громко и часто моргала, не желая, чтобы он видел её слёзы. Она спала на своей половине. Меглин отдал её Есене, как только она в первый раз переступила порог. Спи, пей его кофе, наводи свой порядок, так сбивающий с толку. Оставайся. Оставайся навсегда, я так не хочу, чтобы ты уходила. Он её не отпустит.

Ты знаешь, не мало преград Пришлось одолеть изначально мне

Утром он случайно разбудил её, когда вернулся в дом, покурив на пороге. Сонными глазами Есеня рассматривала его приближающуюся фигуру, не мигая. Это был один из немногих раз, когда Родион не мог угадать её эмоции. Молча сел на край кровати, прямо у её поджатых ног. Думал, кажется, слишком громко, почти кричал внутри, потому что спустя минуту тишины девушка села и придвинулась ближе. Голову ему на плечо положила. Он не думал, что заслуживает это. Заслуживает её. Сильную, умную, такую настойчивую и правильную. Он — неразорвавшаяся бомба, с каждой секундой приближающаяся к разрушительному взрыву. Ударь лишь, пни посильнее, да ударь побольнее, и от него не останется ничего, кроме окровавленных осколков. Сломанный, прогнивший изнутри. Но в этот момент казалось, что всё, через что он прошёл было нужно лишь для этого. Чтобы Есеня сидела рядом, щекой касалась его плаща и мерно дышала в плечо, а он устало жмурился, боясь не запомнить это чувство. Но он не забудет. Он жил лишь для неё, кажется. А она?

Я выбросил в пруд пару дней назад Колечко твоё обручальное

Три дня прошло, а Стеклова ни разу не переступила порог. Она жила в нескольких квадратных метрах, пила вино и варила макароны, пока он спал на своей половине. Она была с ним. И ни одного серьезного разговора. Про них? Нет. Они не станут говорить. Всё и так слишком понятно. Иногда Родион вспоминал о её жизни там, за пределами старого пропахшего гарью и табаком амбара. У неё был Женя. Осмысловский раздражал его, потому что смотрел на неё всегда слишком долго, слишком пристально. Они были вместе несколько раз в неделю, и он наверняка целовал её грязно, мокро, так, как никогда не удавалось ему. А теперь она отключила телефон. И никакого Жени. Только Родион, Есеня и их кровать.

Я не хочу тебя торопить Хочешь молчать — ещё помолчи

— Что ты делаешь? — спросил он на четвертый день, когда она, сидя в кресле, лениво листала страницы книги. Есеня слегка удивлённо вскинула брови. Из-под глаз её пропали отёки, кожа на лбу разгладилась. Ей стало легче, кажется. — Читаю, — ответила она, постучав ногтём по твердой обложке томика Достоевского. Родион усмехнулся. — Нет, — он смотрел в упор. Теперь уже серьезно. — Здесь. Почему ты здесь? Есеня потупила взгляд. Не ответила. — Хочешь вина?

Пока тяжело говорить о чуде Но скоро у нас всё будет

Она задержалась в стенах его дома надолго. Хотелось бы, чтоб на всю жизнь. Они никуда не ходили и не говорили о серьёзных вещах, лишь Есеня изредка спрашивала про «наших». Ей хотелось залезть ему в голову, он чувствовал. Но сама она стала как закрытая книга. Телефон её сел, и теперь ни звонков, ни сообщений, никакой связи с внешним миром. Стеклов приезжал в пятницу, но Родион не пустил его даже к ступенькам на улице. Они постояли в десятке метров от дверей, и Андрей, конечно, всё понял. А Родион смотрел самым прозрачным взглядом, и в нём таилось столько боли и счастья одновременно, что мужчина даже не попытался с ним спорить. — Просто пообещай, что ничего не случится, — только и сказал он, отойдя к своей машине. Случится? О, нет, с Есеней теперь всё будет хорошо. И у них всё будет хорошо. Она стояла у окна, когда он вернулся в дом. Улыбалась. И Родион себя не узнал, потому что позволил себе растянуть губы широко-широко. — А теперь что? — спросила она, сделав пару шагов. Родион нежно коснулся её щеки. Она тут. Значит он дома. — Мы. Он целовал её так, как мог представить только в самом лучшем сне. Только бы не проснуться.

Девочка, ты привыкнешь Всё будет у нас восхитительно