Всё в дом

Слэш
NC-17
Завершён
611
Размер:
13 страниц, 1 часть
Описание:
Антон любит своих друзей, а особенно, когда те ему дарят полезные подарки на день рождения. Так Шасту на двадцатидвухлетие дарят...

Посвящение:
Витале. Пусть если тебя украл домовой, то ты будешь приносить ему радость;)
Примечания автора:
Я очень люблю своих коллег по писанине, а когда они выдают вот такие идеи, так вообще хорошо становится. Можно поглядеть вот тут, что стало поводом для вдохновения: https://twitter.com/ivaristal/status/1332078941859934208
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
611 Нравится 17 Отзывы 183 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Антон любит своих друзей, а особенно, когда те ему дарят полезные подарки на день рождения. Так Шасту на двадцатидвухлетие дарят фаллоимитатор... самотык, резиновый член, как угодно его назови, а смысл не меняется. Ребята прямо постарались, выбрали такой, который, кажется, и на собственный-то похож длиной, разве что с цветом искренне прикольнулись. Но не учли тот факт, что хоть Антон давным-давно геюга, предпочитает он овладевать, а не принимать в себя. Опытным путём понял, ну не нравится ему, попа чувствительная, что поделаешь. Идея применения его осеняет почти сразу: раз не может себе позволить дорогостоящий массаж больных и перегруженных плеч, то использует как массажёр ярко-розовый дилдак. И как ни странно, если на третьей скорости пройтись вибрирующим устройством по натруженным мышцам, то стоны облегчения сами будут срываться с губ. Единственный раз, когда погружной самотык довёл Шаста до протяжных стонов. Антон живёт себе, учится, подрабатывает, видится с друзьями, рубится в приставку, дрочит, массирует себе плечи вибратором – повседневность, как она есть. Правда иногда бывает грустно просто дрочить только ради снятия напряжения, ему как в том мультике «хочется чавой-то, сам не знаю, чаво». Папа ему в таких случаях отвечал всегда «ремняу»¹. Антону так наскучило искать кого-то, всё ему не то и не так. Да, Шастун понимает, что требует слишком многого, но уж если и заводить отношения, то надолго. Нахуя один раз трахаться и расходиться? Понятно, что когда ты в аврале, работа буквально съедает всё твоё свободное время, строить отношения просто некогда. Но если есть возможность, то почему бы ей не воспользоваться и не сделать всё по-людски? Вот и Антон думает, что если и фантазировать о сексе, то хотя бы с постоянным партнёром, а то ерунда какая-то. Хотелось чего-то такого, что не испарится и не исчезнет, что будет греть душу – и хоть Позов постоянно стебёт, что у Антона её нет, потому что тот рыжий, что наглая ложь, по сути – хотелось всё равно. Естественно, как настоящий мужик Антон отмахивается ото всего романтичного, он ведь одинокий волк, сам себе хозяин, но где-то внутри так и просится тёплого вечера в объятьях любимого. Как так получалось, что в его холостяцкой квартире всегда можно было найти всё, что угодно и сам Шастун не знал. Его привычка разбрасывать вещи второпях и даже не чувствовать за это угрызений совести – его важная черта характера, часть личности, так сказать. Однако в последнее время в доме стало сильно... прибраннее. Причём раньше Антону казалось, что ему кажется... а оказалось, что не казалось. Ради интереса он оставляет кучу толстовок на кровати, а когда приходит домой после универа и заваливается на матрас из последних сил, только спустя пять минут понимает, что куча не упирается неприятным комом в поясницу. Шаст медленно садится и оглядывает пространство для сна, обнаруживая, что клубка из одежды нет, зато каждая лежит одна на другой, едва ли не в правильной цветовой раскладке. Странные вещи происходят из раза в раз, Антон подумывает даже о том, что влюбился в Луну² и сам такие вещи проделывает. Но уж никак он не мог быть в двух местах одновременно, потому что скучал на парах по философии и докапывался к Илюхе с вопросом, когда они пойдут тусоваться, а не был дома и раскладывал толстовки. Антон бы и рад проследить за всеми странностями, но будучи человеком немного ленивым и отчасти забывчивым, понять закономерность не удаётся ещё месяц точно. Всё решает непонятная ситуация: подаренный вибратор просто исчезает. Антон уверен в том, что даже по пьяни не вынес бы его из дома, хранение самое что ни на есть аккуратное, да и чистота блюдётся такая, что и не придраться. А розовый друг по прозвищу Федя просто испарился. Шаст глубоко вздыхает по нескольким причинам: во-первых, плечи снова будут ныть и просить хорошего массажа, во-вторых, новая же вещь, подарок, ну и в-третьих, он как-то даже сроднился с этим благородным представителем самотыков. Антон подумывает о приобретении другого, но как водится, у него приступ амфибиотропной асфиксии. Если проще, жаба душит. Отдавать деньги за устройство, которым он не будет пользоваться по прямому назначению, как-то не дело совсем. Потому Антон ещё раз вздыхает и жалеет только о том, что на вибраторе нет датчика, тогда он бы запищал, его возможно было бы найти. Но даже сделав генеральную уборку, протерев всё от и до, Антон свою пропажу не находит. А после протирания пыли под кроватью спина теперь ещё ноет. Старость не радость, молодость гадость, как говорится. Тусня у Макара дома кажется Антону совсем скучной. Нет, Илюха всегда заботится о своих гостях, радушный он хозяин, но почему-то видя, как люди топят все свои проблемы в алкоголе, а потом разъёбываются даже со сгибающегося пальца... становится грустно. Сосущиеся по углам парочки и того усиливают тоску по чему-то, чего у самого Шаста нет. Теперь даже жалко, что Федя потерялся, может от такого отчаяния и попробовал бы Антон по-нормальному, сам себя. Но всё тлен. Оказавшись на пороге собственной квартиры раньше, чем предполагалось изначально, Шастун ну никак не ожидал услышать тихие, но такие довольные постанывания из-за двери в комнату. Антон тут же исключает вероятность, что забыл выключить порнуху на ноуте, потому что перед выходом залипал в рейнджеров, а там рейтинга толком нет. Стоны звучат громче, Шаст притаивается, как дикий зверь, хотя у самого в горле пересыхает от этих непотребных звуков. Он открывает дверь и... охуевает. Вещи, раскинутые на кровати, вновь уложены аккуратно, пока кровать чуть проминается, ритмично, но не быстро. Антон до последнего избегает рассматривать происходящее во все глаза, но смело глядит на то, как нечто небольшое и невысокое, отдалённо напоминающее человека, с тёмной бородой, в рубахе тонкой как из сказок старорусских раскинуло короткие ноги и погружает в себя раз за разом неестественный в общей картине абсурдно розовый вибратор, при этом выстанывая что-то несвязное. Антон столбом замирает, забывая о способности говорить, думать, двигаться и дышать тоже. Он видит, как маленькое, но очень страстное существо аж глаза от удовольствия закатывает, охает и пытается что-то произнести связно, но не выходит. А через пару мгновений комнату до самой последней молекулы воздуха пронизывает громкий вскрик от ощущения высшей точки блаженства. Антон шумно сглатывает, чем себя, кажется, выдаёт, потому что только что сладостно стонущее существо резко обращает на него взор едва осмысленных глаз и пугливо соскользает под кровать, оставляя выключенного Федю на смятом покрывале. Но уже через несколько секунд маленькая рука выбирается с другой стороны, той, где стена, и ухватывает с собой розовый самотык. Всё это время Антон стоял как громом поражённый, обдутый со всех сторон ветром, да ещё и промокший до нитки. Только что, на его кровати некто самозабвенно удовлетворялся, именно этот некто спёр у него вибратор и использует его по назначению, когда хозяина квартиры нет дома. Шастун сомневается в своём ментальном здоровье так сильно, что просто идёт в душ и сразу же укладывается спать, ведь как в народе говорят, утро вечера мудренее. По пробуждению Антон понимает, что ничего ему не приснилось, потому что одежда теперь была поднята с пола и положена на стул, да так ровно, что казалось, что перед ним пытаются загладить вину. Погладить рубашку Шасту было лишнее, наверное. Вот теперь всё сходится: тот, кто помогает Антону поддерживать хоть маломальский порядок в доме, захватил в свой плен Федю и им себя... радует, когда никто не видит. Но если и так, то почему раньше ни разу Антон не засёк того, как домовой (точно, именно так и называются эти существа) ходит или убирается? Да и вообще, домовой-гей, любящий огромные вибраторы, размером с человеческий, не совсем среднестатистической длины, член... это больше походит на какую-то очень невероятную идею для порнхаба или же браззерс, они на такое способны. Но уж точно не фантазия обычного Антона. Больше проколов не происходит, Шаст догадывается, что скорее всего теперь домовой избегает возможности уединиться, чтобы не попасться снова. И почему-то от этого на душе Антона становится совсем неспокойно. А вдруг он не может расслабиться теперь и полностью себя удовлетворить, мучается и страдает, каждый раз оглядываясь на дверь, прислушиваясь к каждому шороху? Шастун уверен, что его крыша приказала долго жить, раз он о таких вещах задумывается. Но совестно всё равно. Как-то Антон решается на переговоры, но как общаться с такой нечистью – как, впрочем, и с любой другой, если она существует – он не знает. Ничего лучше, чем просто позвать существо, Шастуну в голову не приходит. – Думаю, нам сто́ит поговорить, – нерешительно говорит в пустоту Антон, оглядываясь по сторонам, – у тебя моя вещица, верни её, пожалуйста. Шуршание доносится из дальнего угла, после из темноты выкатывается по полу ярко-розовый, идеально чистый, едва не блестящий вибратор. Антон тихо, словно зверь на охоте, подбирается к пропаже, но не берёт в руки, усаживается перед ней, по-турецки складывая ноги. – Если честно, мне она не так сильно нужна, я ей массаж себе делаю, спина и плечи больные. А насколько я знаю, тебе она нужнее. И как нам быть? Антон уже раз сто себе представил, что тишина ему будет ответом, что он совсем с ума сошёл и ветер это всё прикатил, нет тут никого. Но едва Шаст хочет подняться с места, как к вибратору тянется рука, совсем похожая на детскую. Антон успевает её ухватить и вытащить на свет божий того, с кем всё никак не получалось поговорить нормально. На этот раз в голубых глазах растерянность, борода не такая густая, скорее сейчас эту щетину назвали бы модной, сам рост у незнакомца едва достающий до метра, одежды те же, древние, но завораживающие, разве что волосы коротки, разметались все. И да, Антон впервые видит лапти, но почему-то очарование этого вида буквально его плавит. – Антон, – он пожимает пойманную руку, делая шаг к знакомству. – Арсений, домовой я, – отзывается тот, со странным акцентом на «о», – ты меня не видел, я тебя не видел. – Всё ты видел, Сеня, – как припечатывает в ответ Антон, держа руку, но вдруг получает укоризненный взгляд. – Сеней Семёнов кличут, а меня уж лучше никак, нежели чужим именем, – тёмные брови сходятся на переносице. – Прости, а если Арс? Так-то явно часть твоего имени, – пока это предлагает, Шастун думает, что если через минут пять этот глюк не развеется, то это не глюк вовсе. Домовой задумчиво поглядывает в сторону, потом поверх плеча Антона, а потом и медленно кивает. – Так что решим, Арс? – А чаво решать-то? – просто говорит домовой. – Ну, по назначению я Федей не пользуюсь... – Да знаю. Лежит добро без дела, вот и приспособил, покуда пылью не покрылось. Галлюцинация не исчезает, наоборот, она усаживается напротив, не отпуская пальцы Антона из своих, с интересом разглядывая в ответ. – Уж за столько лет труда и облагораживания заслужил я спокойного да приятного времени за плотскими утехами? – голубые глаза лукаво щурятся, Антон почему-то весь от этого взгляда вздрагивает. – А раньше ты как выживал? – С горем пополам, – вздыхает Арсений, сутулясь немного, – всё мне попадались правильные люди, в других утешение находили, приспособления для утех им и не нужны были. А тут такое... богатство. – Ты всегда в этой квартире был? – сам Антон понятия не имеет, зачем ему всё это знать, но спрашивает. Зачем? За надом! – Первые две сотни лет странствовал вместе с семьёй большой. Но всех бяда настигла, никого не осталось. А потом пришлось за модой идти, по квартирам обитать. Так вот здесь я лет сорок, не больше. – Понятно всё теперь, – заключает Антон, – выражусь проще, ты можешь пользоваться «богатством», но к моему приходу возвращай, пожалуйста, на место. Арсений быстро кивает, пытаясь сбежать тут же. Шаст отпускает его руку, чувствуя себя просто героически великодушным. Но почему-то торопящийся мгновением ранее домовой так и замирает на месте, смотрит округлившимися глазами, чего-то не понимая. – Что не так, Арс? – спрашивает так и не поднявшийся до конца Антон. – И не будешь злиться, коли я буду пользовать вещицу? – Во благо же, – улыбается он совсем умилённо, вставая с пола, – ты подобревший будешь в доме всё в порядке держать, а я не останусь без массажа на тянущие мышцы. На этом их договоренность исправно работает. Антон, приходя домой, всегда находит Федю, начищенного и свежего в шкафу, разминает плечи себе, постанывает облегчённо, а после засыпает крепко. Но в одну ночь снится Антону всяческая чушь, противно, липко там, как будто в смоле́ завяз, застрял, не выбраться. Едва думает Шаст просыпаться, как его словно подхватывает за руку кто, аккуратно, заботливо, выводит из крепкой хватки обозлённой магии. Антон вдыхает полной грудью, всё пытается разглядеть своего спасителя, но тот словно прячется, выводит на свет, но сам не показывается. Шаст знает, кто ему помогает во снах, но всё понять не может, почему Арсений от него скрывается. Правила у них такие, у домовых? Мол, помогаешь жильцам, гоняешь за неубранность в доме, но общаться нельзя. Антон с ужасом понимает, что скучает по ощущению тёплой руки в своей. С ужасом не потому, что Арсений нечисть, а потому, что совершенно не по-дружески. Это как нужно было умудриться запасть на домового, с которым едва знаком, но уже видел, как тот твоим вибратором себя удовлетворяет. И чёрт знает, как такое может быть, но Федя хоть и хороший массажист, но всех этих стонов домового уже достаточно получил. – Арсений, – зовёт с кухни Антон, заваривая себе чай. – Чаво? – домовой свисает с двери навесного шкафчика головой вниз, оказываясь прямо перед лицом Антона, отчего тот аж чайную ложку на пол роняет. – Бля, напугал, – выдыхает Шаст, поднимая уроненное, – у вас в правилах домовых прописано, что с людьми общаться не положено? – Испокон веков, Антон, нельзя показываться нам роду людскому, – как при таком несерьёзном положении тела Арсений говорит такие важные слова – загадка века, – видимо, старею, раз не доглядел и тебе показался. – Но во снах-то можно, – чуть наклоняет голову в сторону Антон, отпивая чай из кружки с Капитаном Америкой, – да и кому я расскажу? Мне никто не поверит. – Во снах у меня образ страшный, тебе ещё противней будет на меня глядеть, – беззаботный голос вводит в заблуждение на мгновение, но Антон прекрасно понимает, что не ему, а самому Арсению скорее неловко. – Есть у меня к тебе предложение, только не знаю, как ты к нему отнесёшься. – Какое? – домовой отцепляется от дверцы шкафа и усаживается на стол. – Давай оставим Федю до лучших времён, – Антон непривычно даже для себя очень плавно оказывается напротив сидящего Арсения, упирается по разные стороны в край стола, тем самым захватывая домового в оцепление, – если ты разомнёшь мне плечи, я... помогу тебе в утехах. Арсений смотрит на него ещё ошарашеннее, чем когда Антон разрешил ему пользоваться вибратором. По глазам Шаст читать не умел, но было в этом взгляде что-то такое, что его вогнало в краску по самые уши. – То бишь... сам за меня возьмёшься? – уточняет Арсений совсем нерешительно, отчего Антон ещё больше краснеет. – Крепко возьмусь, если хочешь, – он наклоняется так, чтобы каждое слово тёплым дыханием коснулось уха домового. – Добро, – смущённо бросает Арсений, тут же убегая и исчезая. Антон до самого вечера думает, что погорячился и совсем с ума сошёл. Может и не придёт к нему Арсений, так отмахнулся, заалел от неслыханной дерзости, оскорбился и теперь показываться ещё больше не захочет. Антон так и залипает в третью страницу доклада до тех пор, пока на плечах не ощущает очень тактичное, но сильное касание рук. А затем и массирующие движения, разгоняющие кровь по всему телу, согревающие измученные мышцы. Антон выдыхает со стоном, укладывая голову на сложенные руки на столе, расслабляется, подставляется под уверенные, знающие толк в этом деле движения, закрывает глаза и снова выдыхает, теперь от облегчения. Антон удивляется, как эти руки могут знать, с какой силой его нужно разминать. Сколько не ходил он к специалистам, кто бы не вызывался делать ему массаж, все почему-то считают, что если щипануть за плечи, то сразу станет легче. Но нет, в этом месте Шастун очень привередливый, на его памяти никто и никогда не был даже близок к тому, чтобы ему стало легче после массажа. Наоборот, всегда после сеанса только хуже становится. Но сейчас, когда не такие уж и большие ладони проводят под лопатками, разогревая, растирая именно так, как необходимо... жить хочется даже. – Арс, – тянет улыбчиво и расслабленно Антон, поворачивая голову так, чтобы хоть краем глаза видеть трудящегося домового, – такой кайф, так хорошо, не останавливайся. В ответ доносится только тихий смешок, пока руки словно соскальзывают ниже, бережно разминая поясницу. Антон чувствует себя намного лучше, даже гибковатее, чем обычно, будто он на многое способен. Все сомнения разбежались от горячих ладоней на спине, сейчас Антону очень хочется как-то отблагодарить своего чудного массажиста. Он очень аккуратно убирает руку из-под головы и тянется пальцами коснуться наугад. И попадает на щёку с щетиной, ведёт чуть ниже, но одна рука домового исчезает со спины и тут же прикладывается к пальцам. Арсений скромно чуть льнёт щекой, ластится как кот, на что Антон только шире улыбается. – Руки у тебя совсем нежные, – шепчет домовой, пока Антон буквально чувствует, как горячеет под подушечками пальцев кожа, – мягкие, мокрые только. Тревожишься о чём? – Я всегда так, – почему-то сердце так сладко щемит от того, что Арсений о нём беспокоится, – особенность организма. Мне постоянно жарко, вот тело и охлаждается. Домовой опять чуть посмеивается, только плавно, замедленно даже, возвращаясь к прерванному делу. Антон тоже руку опускает, давая ей безвольно свисать. Едва касания сползают к основанию спины, Шастун еле успевает остановить свой порыв дёрнуться. – Неприятно? – обеспокоенно спрашивает Арсений, неужели боится, что Антона что-то не устроит и тот от своих слов откажется? Ни за что в жизни! Теперь Шастун просто обязан ему спасением своего тела. – Очень приятно, Арс, – шёпотом отвечает он, всё ещё немного подрагивая, – думаю на кровать лечь будет удобнее, а то если я дёрнусь, ты упадёшь. – Я крепко за тебя ухвачусь, – горячо выдыхает на ухо домовой, возвращая то, что преподнёс ему с утра Антон. Шаст поднимается с места только сейчас понимая, что его обхватили за шею и, как и обещали, крепко держатся. Антон с мелкой дрожью внутри идёт к кровати и садится на неё. Руки вмиг исчезают с его плеч, отпускают шею. – У тебя волшебные руки, – искренне смотрит на домового Антон, – ты чувствуешь меня? Потому что не могу объяснить по-другому, ведь мне очень хорошо. – Правда? – вот вроде больше трёхсот лет существу, а смущается как юнец. – Не стал бы тебе врать, я этого не умею, – Антон и сам не знает, почему так много о себе рассказывает, но с Арсением хочется таким делиться, – ты меня порадовал, теперь моя часть договора. – Тебе... не по нраву со мной придётся, – сникает разом Арсений, садясь рядом. – Это почему? – Антон кладёт руку на спину домовому, поглаживая, согревая в ответ. – Я же домовой, проку в дому́ больше. Я со своими пробовал, им я подхожу, а тебе мал буду... – Ты не можешь за меня думать, – возражает ласково Антон, поднимая влажными пальцами за подбородок лицо Арсения, – сначала попробовать надо. Шаст так желанно льнёт поцелуем к тонким губам, чуть задевает кончиком носа щетину, но не прерывается, продолжая целовать так, будто только и ждал, чтобы это сделать. С внутренней дрожью понимает, что и правда ждал. Не так удобно наклоняться, потому Антон укладывает Арсения на спину, скользя руками по ещё одетому телу. В каких-то сказках, что читала мама перед сном, говорилось о том, что домовые вообще чумазые, страшные, следят за домом, а не за своей внешностью, не видно же их людям, а значит и толку нет такими вещами заниматься. Но то ли врут всё, сказка - ложь же, то ли Арсений не такой как все, может вообще только к сегодняшней встрече готовился, но выглядит домовой так, будто принимает ванну каждый день, пахнет интересной, интригующей смесью какого-то отдалённо знакомого геля для душа, чайными травами и почему-то жжёной соломой. Но Антон так увлекается вдыханием запаха кожи, что приходит в себя в тот момент, когда руки Арсения притягивают его для очередного, но совершенно ненасытного поцелуя. Шастун не задаётся больше вопросами, откуда в таком маленьком теле столько страсти. Он знает, что домовому много лет приходилось перебиваться связями со своими, ну или приспособления какие придумывать, чтобы хоть немного облегчить себе жизнь. Тем более столько жить и получать лишь совсем немного удовлетворения, это же насколько приходилось Арсению сублимировать разными делами, вполне возможно и не домашними, чтобы избавляться от тяжести гормонального фона. Хотя, возможно у магических существ это по-другому происходит, но судя по тому, как недвусмысленно Арсений закидывает на Антона ногу, вполне возможно, что инстинкты у них одинаковые. Шаст с необыкновенным трепетом подхватывает под колено ногу и совершенно несдержанно притирается к горячему паху собственным. Размятая спина идеально скругляется, позволяя почти не замечать значительную разницу в росте. Антону очень хорошо чувствуется, как член предвкушающе пульсирует, ощущая близость другого, такого же жаждущего близости собрата. Шаст успевает отметить, что в мыслях это звучит как какой-то инцест, потому спешит скорее отвлечься и опуститься поцелуями к шее, всю её зацеловать и слышать, как удивлённо и похотливо постанывает под его ласками домовой. Естественно, что себя Антон точно не считает богом секса или хотя бы любителем в этой сфере, но то, как Арсений отзывается на касания, поцелуи и прикусывания, прямо вынуждают признать, что хоть немного, но в этой теме Антон да смыслит. Раздевание не самая интересная, а иногда и совсем непримечательная часть секса, как думают многие. Но как же Антон обалдевает, когда ощущает потребность рассмотреть, как со светлой кожи соскальзывает плотная ткань рубахи. Шастун во все глаза глядит, как одна за одной, словно звёзды на небосводе, показываются родинки, которые так и тянет зацеловать, на вкус попробовать… Антон будто заколдован, приворожён, потому что он это и делает – ласково касается кончиком языка приметного тёмного пятнышка над тонкой ключицей и совсем с ума сходит от реакции на свои действия. Арсения будто прогибает в спине неведомая сила, он тяжело дышит и ёрзает нетерпеливо, подставляется, молит почти всем телом не переставать его касаться. Шаст ощущает, как собственные зрачки от этого расширились, словно он вошёл в абсолютную тьму, не видит, а только чувствует, но этого много настолько, что самому хочется вдохнуть как можно больше воздуха в грудь. – Антон, – как-то совсем беспомощно выдыхает Арсений, снова притягивая руками поцеловать его, дышит жарко в губы, окончательно сводя с ума, – прошу, не мучай… терпеть невмоготу совсем… Шаст от такой просьбы весь дрожит, он, кажется, сейчас воспылает весь, но при этом в груди вновь щемит нежно, как-то по-новому. Антон кивает только, утопая в страстном поцелуе, стягивает медлительно с себя остатки одежды, помогает раздеться Арсению и обхватывает тело так плотно, что чудится, задохнутся оба – один от счастья, другой от передавливания. Но нет, домовой только сильнее сжимает руки на плечах, неосознанно совсем продолжая чуть разминать, отчего Антон всё забывает, тянется рукой за тюбиком, но его руку перехватывают. – Для тебя готовый уже, не медли, – шепчет сбито Арсений, обхватывая за шею, впиваясь в шею дикими поцелуями. Антон послушно проводит по крепко стоящему члену, крупноватому для телосложения домового, но ровному и такому алчущему до касаний, что Арсению на движение руки только и отзываться громким стоном в укушенное мгновением ранее место. А когда пальцы скользят по нежной коже на ложбинке, Антон с замиранием души нащупывает мягкое колечко мышц, расслабленное, такое ожидающее, что помимо твёрдостоящего члена откликается что-то в груди, совсем рядом с сердцем. Его ждут, только его, сейчас, он так нужен, что тело повинуется мыслям, тело готово принять в себя всю страсть, приглашающе раскрывается. Антон больше не может этого выносить, думать об этом, он просто направляет член, приставляет головку ко входу и, поймав взгляд на себе голубых глаз, входит медленно, совсем краем сознания понимая – до упора. Арсений широко распахивает глаза, приоткрывает рот, сладостно и поражённо выдыхает, глядя в глаза неотрывно. Антон весь дрожит опять, ему так хорошо, как за всю жизнь не было. Столько раз было словно мимо, совсем не так, как сейчас. Он пошевелиться боится, вдыхать тоже не решался бы, если не чувствовал в этом необходимость, чтобы продолжать видеть это лицо. Но ведь это не предел блаженства, нет, можно усилить наслаждение, услышать больше упоённых стонов, открыть в себе второе дыхание, познать чистейший кайф от единения. Антон, не разрывая взгляда глаза в глаза, плавно толкается и сам удерживает в себе стон от ощущения жара, узости, но такой подходящей для него, что глаза невольно закатываются. Арсений почти прирыкивает от ощущений как дикий зверь, и сам насаживается до нечеловеческого стона, сжимает пальцами плечо и бок, раздвигает шире ноги, приглашающе. Шаст стискивает зубы от своевольности, а затем сам сдаётся, ритмично входя до основания и выходя почти полностью. Арсений под ним весь трепещет, старается как кот приласкаться, поцеловать совсем нежно, но желание стонать сильнее нежностей. Антон ускоряется настолько, что почти забывает, кто он, кто с ним, но почему-то отчётливее всего в нём отзывается дрожь в обхватывающих бёдрах. Он кончает непривычно громко и много, успевает почти выйти из тела, но Арсений каким-то чудом ухватывается за бока успевает затормозить Антона, пока сам не изливается обильно на собственный живот с грудным стоном. Шаст хочет откатиться в сторону, чтобы всем весом не придавливать тело явно меньше своего, но прижимавшие его руки плавно оглаживают грудь и обхватывают шею, заставляют навалиться тело на собственное. Молчание прерывается только далёким жужжанием включённого ноутбука и успокаивающимся дыханием. Антон так хорошо себя чувствует, так легко и в то же время спокойно, что не хочется никуда идти, принимать душ, оставлять Арсения одного в постели. Вообще оставлять не хочется. – Теперь понимаю, почему домовым нельзя с людьми видеться, – вполголоса говорит Арсений, нерешительно поглаживая по затылку Антона. – Почему же? – Своей страстью делаешь бессильным. А убираться кто будет? Антон только тихо посмеивается, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть в лицо домового. Он тоже расслабленный, успокоенный, улыбается немного, но довольно. Шаст хочет его поцеловать, но Арсений уворачивается, подставляя под касание губ щетинистую щёку. И только сейчас Антон разглядывает, что под тёмным покровом затаились родинки, целое созвездие, которое хочется зацеловать, но припухшие от поцелуев губы только саднят от таких прикосновений. Утром Антон просыпается один, ощущая только то, что настроение у него приподнятое, на коже нет засохших капель спермы, а одежда, сброшенная в порыве страсти, сложена на стул. Шаст на это только улыбается, а Арсений переживал, кому ещё убираться будет. Всё-таки суть за один раз не выведешь. Обмен приятностями случается с ними ещё четыре раза за этот месяц. Антон совсем привыкает к тому, что по приходу домой на его спине может почувствоваться тёплое прикосновение рук домового или же уже на кровати будет сидеть совсем хитро улыбающийся Арсений, совсем невинно хлопающий ресницами, пожимающий плечом, что у Антона все мысли из головы выветриваются как сквозняком, и он тут же кидается целовать и обнимать. Порядок обмена тоже претерпевает изменение, но Антон и не думает расстраиваться, ведь сначала он заботится о домовом, а уже потом и о себе. Тем более так приятно чувствовать совсем нежные поглаживания по обнажённой спине, будто Арсений рисует что-то только ему понятное и этот сеанс арт-терапии нравится Шасту едва ли не больше размятия. – Ты такой красивый, – негромко говорит Арсений, сидя абсолютно голый на бёдрах Антона, гипнотически медленно разогревая поясницу, – сам такой высокий, тонким кажешься, а крепкий как осина. Спина такая, что грех не размять, не приласкать. Кожа гладкая, мягкая, при волосах в нужных местах, от этого ещё привлекательнее… – Не знаю даже, что тебе ответить на это, – расслабленно шепчет Антон, поглядывая на домового с привычной позиции – лёжа на своих кистях щекой, поглядывая искоса. – Обычно за комплименты благодарят, – чуть улыбается Арсений, наклоняясь вперёд, оставляя поцелуй под лопаткой. – Если считают, что они правдивы. – Ты не веришь? – в голосе домового слышно слабое возмущение, но руки так и остаются на спине, просто приложившись, согревая. – Как-то принято мужчине быть чуть красивее обезьяны, знаешь. А все уходы за собой только геям и можно. – Коими и я, и ты являемся, – подытоживает Арсений, укладываясь на спину Антона. – И не поспоришь, – соглашается Шаст. Лежат они молча недолго, Антону почему-то очень хочется спросить кое о чём. – Ты как-то обмолвился, – он и сам удивляется, что говорит старо, но с кем поведёшься, от того и плечи размятые, и либидо усмирённое, – что во снах ты по-другому выглядишь… – Страшно, – тянет как-то напугано Арсений, – прям чудище. Тебе я таким совсем не понравлюсь. – Ну, когда ты сказал подобное в прошлый раз, мы с тобой всё же сблизились, – отмечает Антон, разворачиваясь на месте, чем заставляя домового усесться прямо голой задницей на невозбуждённый ещё пах. – Ты окаянный извращенец, я знал, на что шёл, – пожимает плечами Арсений, проводя обеими руками от низа живота до груди. – Тогда с тебя станется показаться мне в своём «чудовищном» виде, – Антон для наглядности даже кавычки изображает. Арсений на это только головой качает и чуть усмехается. Когда именно это произойдёт, Антон не знает. Он совсем окрылённо возвращается домой после всех своих дел, подхватывает на руки совсем привыкшего не прятаться домового, прижимает к себе, но потом вспоминает, что на нежности не было у них договора и тут же отпускает, ловя себя на том, что присваивать человека (ну или нечеловека) – это плохо и эгоистично. Но ведь как славно ему от наслаждающегося касаниями, поцелуями и близостью Арсения, так, будто он всегда был рядом – по факту был, но не в том ключе – словно каждый день жизни нежно прижимался после секса и перед сном. Антон приходит к неутешительному выводу – ему очень мало просто обмена радостями, ему хочется как… в сказке какой-нибудь, и любиться страстно, и нежиться, готовить вместе ужин и бухтеть на погоду, смеяться со всего подряд и просто чувствовать друг друга. Сегодня с учёбы Антон приходит особенно заёбанным настолько, что ничего не хочется, кроме как завалиться спать. Что собственно он и делает, забыв даже снять с себя одежду. Он на периферии сна и реальности слышит вздох, едва чувствует касания рук, что-то совсем отдалённо похожее на «огорчение» в чуть различаемых словах, но позже становится тепло и сон полностью увлекает в свою тьму. Шаст только радуется, когда он проснётся, будет выходной, а значит появится и возможность восполнить отсутствие радости у Арсения. Утро приносит ощущение непонятной пустоты. Антон оглядывает комнату и понимает, что в ней совсем никто не прибирался, не видны усилия домового, будто сбежал он. Шаст так пугается, что вскакивает с постели, бежит искать своего Арсения, пока не слышит странные звуки на кухне. Антон находит того, кого искал, то со спины видно, что-то изменилось. Видимо, это и есть чудищенский облик его домового. Шаст готовится ко всему, к самому страшному, что может быть. – Арс, – негромко зовёт он, как возящийся на стуле замирает и выпрямляется, – что-то не так? Однако воззванный по имени совсем не торопится оборачиваться, прячет лицо в… полотенце, молчит, вздыхает, но опять не показывается. Антон подходит к нему со спины и кладёт руки на широкие плечи, которые теперь почти не уступают его собственным. – Арсений, – тянет ласково Шаст, совершенно не боясь, даже если там лица нет, – не напугаешь ты меня. Я каких только чудищ не видел, что ты в самом деле? Знал бы ты, как наш препод по товароведению выглядит, вот там точно страх так ужас. – Не могу, – по-детски отзывается Арсений, хоть голос звучит непривычно ниже, – не хочу тебя потерять из-за этой страшноты… – Так, Арсений, возьми себя в руки, – говорит решительно Антон, а потом усмехается, – ты это и так уже сделал, так что просто покажись мне. Обещаю, креститься и кидать в тебя проклятьями не буду. Пожалуйста. Полотенце откидывается в сторону, а руки падают на колени. Шастун не то что проклятье, и слова подобрать не может. Арсений выглядит… как человек. Абсолютно и полностью как обычный смертный. Но нет, не простой человек, а… – Не надо было мне меняться, – негодует Арсений, трогательно заламывая брови, – говорю же, страшно… – Страшно, – как-то невпопад звучит собственный голос, но Антон только восхищённо оглядывает лицо, – страшно красиво, Арс. Ты такой… как мечта просто. Ты даже не изменился-то толком. Разве что теперь… Шастун поднимается на ноги и увлекает Арсения встать вместе с ним в полный рост. И это приятно, приятно что теперь разница не в половину тела, а лишь несколько сантиметров. Теперь понятно, что это были за странные звуки – Арсений сбривал щетину, теперь Антон смело может зацеловать его созвездие родинок. – Ты ведь выглядишь как самое прекрасное, что я видел в этой жизни, – и для убедительности льнёт губами к родинкам, обнимает за талию, обхватывая крепко, прижимая к себе, – не сомневайся, я не откажусь от тебя, ни за что. – Тогда мы оба пропали, – акцент на «о» никуда не делся, и то хорошо, – если я останусь в таком образе – очеловечусь совсем. Но ради тебя готов на это пойти. Антон прерывается и вновь смотрит в глаза, которые такие же голубые, как и всегда. То есть, не один Шаст тут привязался настолько, что уже не представляет жизнь без своего домового? – А разве это не сделает тебя… – Смертным? Сделает, конечно. Это как отречение от сил и долголетия. Просто, – Арсений смущённо опускает взгляд куда-то на ключицы Антона, – я и так много прожил, а счастливым становлюсь только рядом с тобой. Шастун смотрит долго, внимательно, а потом без слов целует губы Арсения, привычно ловя восхитительно жаркие выдохи в ответ, но дальше не заходит, задумываясь. – Ты не должен, Арс, – чуть отстраняется Антон, разрывая поцелуй, – тебе не нужно подстраиваться под меня. Я и так тебя люблю, любым. – Хочу подстроиться, – чуть возмущается Арсений, – буду подстраиваться, чтобы тебе было удобнее меня… соблазнять, чтобы ты не сгибался в три погибели, а полностью, всем своим телом накрывал меня. – А как же призвание быть домовым? – поднимает удивлённо бровь Антон – Ну, я могу просто бухтеть на тебя за то, что ты не убираешься и будет магия, – Арсений смеётся, его смех похож на звонкое журчание ручья. Шастун смеётся в ответ, прикладываясь своим лбом к Арсеньевому. Решение, конечно, спорный вопрос, но зато они примут его вместе. Сразу после по-новому ощущаемому обмену радостями.
Примечания:
1 – цитаты из мультфильма «Домовёнок Кузя»
2 – не знаю, есть ли такое выражение, но имелся ввиду лунатизм. Пусть будет;)

Я не удержалась, правда, мне очень захотелось всего этого!
Если есть что мне поорать - @lite_eternity - в тви или же здесь, в отзывах!
Всем обнимашек и чая!

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Импровизация"

По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты