Бесследно исчезнувшие

От гнева и вины кожа горит. Внутри царит пустота. Тело – оболочка человека, одержимого своими демонами. Вэй Усянь равнодушно смотрит перед собой. Взгляд омертвелый, уже не отражающий то, кем он был раньше. Нет сердца, утратившего надежду. Его словно обнажили до основания, до скорлупы, кричащей о бездне внутри, до сломленной души, неизбежно чахнущей. Частичка тепла ещё привязывает к тупой боли реального мира, где его окрестили заклятым врагом. Звучит голос, трепещущий от страха и сожалений. Звучит совсем близко и в то же время так далеко. – Вэй Ин. Глаза застилает алая пелена, и грудь наполняется невероятной чужеродной злобой. Он позволял им забавляться со своим разумом, пока хаос не разрушил душу. Играл по их правилам и потерпел поражение с треском, потеряв вдобавок и себя. «Вэй Усянь». «Вэй Усянь, выслушаешь нашу просьбу?» «Вэй Усянь, почему бы тебе не убить человека перед тобой?» Голова зудит, его тошнит. Вэй Усянь стискивает зубы, впивается пальцами в обломок камня, на котором сидит. – Уходи. Слышит рваное дыхание, и кто-то крепко сжимает его руку, будто подталкивая к тому, чтобы затеряться в тепле. Затеряться снова. «Убей его». «Убей, как убил свою сестру». «Сломай, как сломал своего брата». «Убей его». «Убей, Вэй Усянь». – Вэй Ин, прошу, выслу… – Проваливай! – Гремит в уголках пещеры. В лужицу на земле стекаются капли воды, перекликаясь с гневом, льющимся из горла, как яд из чаши. Слух улавливает тихий вздох. – Вэй… Вэй Ин. Вэй Ин, взгляни на меня. Прошу, взгляни на… Вместе с кровью по венам течёт отвращение, подпитывает вспыхивающие в груди искры, раздувая пламя ярости – на сей раз его собственной. Как они смеют по-прежнему играться с ним? Как смеют указывать, что делать? – Проваливай! Перед глазами мелькает полоса белого с золотым, безупречный образ портят алые пятна. Что-то касается щеки. Что-то тёплое. – Вэй Ин, я здесь. Я тебя не оставлю. Я… Вэй Усянь рычит, пробует толкнуть изо всех сил. – Отойди от меня! Силуэт вздрагивает, но не уходит, не исчезает. Вэй Усянь мрачно цокает языком. Во взгляде опустошённых серых глаз не отражается ничего. Только можно прочесть гибель человека, однажды восставшего против солнца. – Проваливай! Мягкий жар просачивается под кожу, навевая на мгновение покой – не слишком надолго, чтобы пересилить ядовитую ярость. Как они смеют таким образом поддерживать в нём жизнь? А насмехаться? – Вэй Ин, – голос в голове зовёт, умоляет. – Вернись. Вернись ко мне. Я защищу те… – Уходи! – Вэй Ин, прошу… – Отвяжись! – Вэй Ин… – Проваливай! Что-то горячее капает на тыльную сторону ладони. – Вэй Ин, я всегда люби… Вэй Усянь мечется, гонит демонов из головы, из истерзанной души. Золотистое море размывается ещё сильнее, будто кто-то набросил на него тонкие простыни. Будто на глаза наворачиваются слёзы. – Вэй Ин, посмотри на… «Убей его». – Отойди от меня! – Вэй Ин, прошу, посмотри… «Убей его». – Вэй Ин, я люблю тебя. «Убей его!» Внутри будто что-то надламывается, и он кричит со всей яростью, на которую способен: – Проваливай!

***

Вэй Усяню тепло. Это не холодное онемение, вонзившееся в кожу в тот миг, когда пещера стала для него укрытием. Голова ещё гудит, но разве боль в ней отступала? В нос бьёт едкий металлический запах крови. Он наверняка им уже пропах насквозь, как и трупы вокруг, один из которых явно послужил подушкой до того, как усталость притупила чувства и на него нахлынуло забытье. Но труп рядом тёплый и пахнет сандаловым деревом. Мысли уносятся куда-то далеко, к тому, кто, возможно, презирает его всеми фибрами души. С чего бы ему понимать Вэй Усяня, в конце концов? Он приподнимается на дрожащих от истощения руках. Чувствует, как кто-то обхватывает плечи, поддерживая. – Почему ты в сознании? – бурчит Вэй Усянь, прижимая ладонь ко лбу и нашаривая попутно флейту. Сзади раздаётся: – Как твоё самочувствие, Вэй Ин? Он оборачивается так резко, что кружится голова. Падение на влажную землю предотвращает Лань Ванцзи, вынуждая вцепиться в плечи. Сознание и тело по-прежнему не слушаются. – Что ты здесь делаешь? Видно отсутствие внешнего одеяния, заметны покрасневшие глаза. Лань Ванцзи укутывает его плотнее, оберегая от холодка, проскользнувшего в пещеру. – Как твоё самочувствие? – спрашивает снова. Вэй Усянь решает пока не зацикливаться на деталях и выдаёт откровенно: – После того хаоса, который я устроил своими же руками? Ужасно. Лань Ванцзи хмурится. – Не только ты его устроил. Проносятся воспоминания о море крови, о свисте рассекающих воздух мечей, о дожде из стрел, о его драгоценной сестре, чья жизнь ускользает на глазах. Голову пронзает боль, и он отодвигается. Замечает затем длинный порез, тянущийся от лопатки до локтя, сглатывает ком в горле. – Это я сделал? – вырывается вопрос. Лань Ванцзи качает головой и честно отвечает: – Ранения неизбежны для всех. Вэй Усянь хватается за край его одежд. Вина оглушает, затуманивает сердце. – Сколько прошло с той ночи? Лань Ванцзи касается запястья, удерживая так бережно, как будто кость сломается от малейшего напора. – Два дня. По телу разливается свежий поток духовных сил, внушающих умиротворение. Взгляд падает на ещё один порез, не прикрытый воротником, и Вэй Усянь пробует вырваться. – Лань Ванцзи… – Не больно, – возражает тот. – Тебе нужнее. Вэй Усянь супится, чувствуя зуд в пальцах – так не терпится стереть складку между его бровей. «Как долго он передавал мне духовную энергию?» – Ты привёл меня сюда? В ответ – кивок. – Зачем? – хрипит он, чувствуя, как тяжелеют веки. Даже после длительного отдыха – по крайней мере, предположение следует из того, что брызги крови на одеждах засохли и потрескались – его переполняет предельная усталость и бессилие. Ему нельзя мысленно возвращаться в тот вечер, когда всё началось. Нельзя позволять чувствам одержать верх, вместо этого избавляясь от сердца, бившегося в груди когда-то. Пальцы обхватывают запястье чуть сильнее. – Должен был тебя вытащить. Дыхание замирает. «Даже после всего, что я натворил?» – А как же ты? Лань Чжань, твой клан начнёт поиски. Что они скажут, когда увидят тебя рядом со мной? – начинает он снова его отталкивать. – Тебе лучше уйти, пока они не наш… – Я не оставлю тебя. – Слова отражаются от стен пещеры. Он поднимает взгляд. Глаза напротив сияют решимостью. – Не в таком состоянии. Вэй Усянь хочет возразить, но острая боль во всём теле грозит вот-вот расколоть череп надвое, заставляет давить ладонями на виски, стискивать зубы, чтобы сдержать рвущиеся наружу крики. Лань Ванцзи осторожно притягивает его к себе, придерживает голову, позволяя прислониться к груди, где слышно гулкое биение сердца. – Спи, Вэй Ин, – добавляет он мягко и нежно. Голос убаюкивает. Вэй Усянь сдаётся перед болью, закрывая глаза и проваливаясь в сон.

***

Тепло. На плечо опускается чья-то рука, его осторожно тормошат. Слышен голос Лань Ванцзи; привычное спокойствие нарушено едва заметной паникой. – Вэй Ин? Вэй Ин, мне жаль, что приходится тебя будить, но нам надо идти. Вэй Усянь ворочается в объятиях, пробует протереть глаза. Спина слегка ноет от неудобной позы. – Ммм? Что такое? Слух ловит тяжёлые шаги рядом с пещерой. Приходится тут же сесть, забыв о дрёме. Рука нашаривает Чэньцин, быстро прячет флейту в одеждах. – Лань Чжань, что происходит? – спрашивает он, пока ему помогают встать и двинуться в глубину пещер, надёжно придерживают за талию, заметив слегка прихрамывающую походку. Лань Ванцзи сглатывает: его горло явно пересохло. – Дядя, – коротко поясняет он. – Нельзя позволить им найти тебя. Накатывает тошнота, голова кружится, ноют мышцы от ходьбы. И так ясно: сейчас лучший момент, чтобы Лань Ванцзи показался перед старейшинами. Было бы прекрасно, если бы Вэй Усянь скрылся в одиночку. Тот уже сделал для него больше, чем следовало. Что-то капает на руку, красное, тёплое. Лань Ванцзи могущественный заклинатель, но раны его не зажили – очевидно, из-за постоянного оттока духовных сил. Шаги звучат ближе, в пещере раздаются голоса. Вэй Усянь оглядывается, чтобы оценить расстояние, чувствует, как его приподнимают, подсаживают на спину. Они добираются до дальнего выхода. Небольшое отверстие наверху выглядит достаточно большим, чтобы протиснуться вдвоём. – Не отпускай, – предупреждает Лань Ванцзи. Паника слышится куда отчётливее. Вэй Усянь обхватывает его за шею крепче, решая не возражать. Они встают на Бичэнь и вылетают как можно незаметнее, оставляя тридцати трёх старейшин, Лань Цижэня и Лань Сичэня обыскивать все щели и закоулки в стремлении обнаружить члена клана, который давно должен был вернуться в Гусу. В щёки бьёт холодный воздух. Веки тяжелеют; исходящий от Лань Ванцзи жар позволяет опять заснуть.

***

Вэй Усянь лежит на кровати, которая не такая тёплая и удобная, как те руки, последние несколько дней пытавшиеся оградить его от любой опасности. Как оказывается, взгляд падает на соломенную крышу. Под головой в качестве подушки сложенное одеяние. Вэй Усянь поднимает руку: большинство ран зажило. Оглядывается и замечает рядом с кроватью ведёрко с водой, влажное полотенце. Лань Ванцзи, должно быть, ухаживал за ним, пока он спал. Похоже, они в какой-то хижине, с виду заброшенной: слои паутины наслаиваются друг на друга на потолке, стол посреди комнаты ободран и весь в сколах. Он наблюдает, как Лань Ванцзи накрывает рану полосой ткани, пока чуть исказившееся бледное лицо освещает неяркое пламя, как собирает оставшиеся травы в мешочек и ловко заканчивает перевязку аккуратным узлом. Вэй Усянь привык, что на одеждах Лань Ванцзи нет ни пылинки. Тот выглядел идеальным всегда, ещё с той поры, когда мир казался добрее, а они были младше и пользовались невинностью юности. Причёска, из которой не выбивается ни один волосок. Кожа, безупречная, как драгоценный нефрит. Красивое лицо, на котором не отражается окружающий хаос. И всё же. На нём нет верхнего одеяния, защищающего от ночной прохлады. Брызги крови и грязи темнеют на ткани, волосы спутаны, на белоснежной коже следы резни, продолжающей над ними довлеть. Лань Ванцзи позволяет себе глубоко вздохнуть, прежде чем взглянуть в сторону кровати. Подрывается с места, твёрдо пересекает комнату и помогает сесть, машинально передавая столько духовных сил, сколько смог восстановить за последние пару часов. – Перестань, – просит Вэй Усянь и сжимает взамен запястье несильно. – Я справлюсь. Мне уже гораздо лучше. Он пробует улыбнуться. На усталые глаза Лань Ванцзи падает тень. Натянутая улыбка мало чем отличается от мрачного вида. – Твои раны, – кивает Вэй Усянь в их сторону. – Они зажили? Ещё болят? Кровь, которая сочится сквозь ткань, служит достаточным ответом. Вэй Усянь вздыхает. В груди тяжелеет. – Позаботься сначала о себе. – Он отрывает от себя его руку, подталкивает, чтобы тот положил её к себе колено. – Дай духовным силам восстановиться. Мы ведь уже далеко от пещеры, так? Можем остаться здесь на пару дней. Возражений не следует. Лань Ванцзи встаёт и приносит глиняный горшочек со стола; чувствуется запах заваренных трав, сейчас почти нестерпимый. – Тебе нужно это выпить, – говорит он. – Недалеко на севере отсюда есть город. – И забирает горшочек, как только Вэй Усянь выпивает отвар махом, сморщившись от отвращения. – Добираться не слишком долго. Пойду куплю еды. Вэй Усянь вытирает рот рукавом. – Разреши пойти с тобой. Лань Ванцзи хмурится, и всё внутри сжимается от знакомого отчаяния, беспомощности, стыда. Только неприятности возникнут, если его узнают. Вэй Усянь выдыхает. – Иди, когда я не буду спать, – тихую мольбу, чуть не прорывающуюся сквозь невозмутимость, ему удаётся спрятать. – Я подожду, пока вернёшься. В голове всплывает мысль, и он вновь отворачивается виновато. – Старейшины… – Ищут меня, – отзывается Лань Ванцзи. Вэй Усянь хватает себя за руку, будто стараясь удержаться и не потянуться навстречу, не дотрагиваться до Лань Ванцзи, чтобы проверить, что это не лихорадочный сон, что тот в самом деле решил остаться. – Почему ты не пошёл с ними? – спрашивает он. Ответ звучит без промедления. Взгляда с него не сводят ни на мгновение. – Я им не нужен. Вэй Усянь слабо фыркает. – Не думаю, что они искали бы тебя, раз ты им не нужен.

***

Завтрак для обоих приходится на время обеда. Теперь хижина стала их прибежищем после двухдневных попыток превратить её в более-менее приличное жильё. Похоже, крестьяне, жившие в довольно отдалённом городе, использовали место как сарай. Впереди простирается необъятное поле, в паре минутах ходьбы обнаруживается ручей. Смывание слоя грязи с кожи чувствуется чем-то освежающим. Пятна въелись в ткань, и одежда выглядит испачканной, но так всё равно лучше, чем ходить в нестиранном. Они по-прежнему скрываются. На горизонте нет ни клана Лань, ищущего Лань Ванцзи, ни кого-то знакомого, способного разрушить хрупкий мир, разделённый под соломенной крышей маленькой хижины на двоих. Однако Вэй Усянь знает: это временно. Вечно подобное продолжаться не должно. День перетекает в ночь, и так длится до тех пор, пока не теряется счёт времени. Будни наполнены спокойствием, которое не зависит от бушующей вдали бури – той самой, разразившейся над миром заклинателей благодаря Вэй Усяню. О ней он старается не думать, пробует поступить эгоистично. Но как, если последствия от поступков – единственное обстоятельство, привязывающее к реальности? Если ответственность лежит на нём? Если судьба уже предречена? Со всем он встретится лицом к лицу. В одиночку. Но пока что… позволит себе обладать такой действительностью. – Что там у тебя? – спрашивает Вэй Усянь одним вечером, когда Лань Ванцзи заходит в хижину с горшочком в руке и с заметной, тщетно скрываемой озадаченностью на лице. По ночам тот направляется в город и покупает столько еды и припасов, чтобы прожить пару дней, не покидая хижины, пока не настанет момент их пополнить. «Так больше вероятность, что никто не узнает в лицо», – говорит при этом. И просит оставаться, не присоединяться к нему. Вэй Усянь не протестует. Ждёт его возвращения, не ложится спать, пока не убедится, что Лань Ванцзи действительно рядом, что они прижимаются друг к другу, лёжа на тесной кровати с подстилкой из сена. Он встаёт и скрывает зевок, подходит к столу. Лань Ванцзи оставляет там горшок, отодвинув от себя подальше, чтобы после перебраться в другой конец комнаты и протирать овощи влажной тряпкой. Вэй Усянь смотрит с подозрением сначала на него, затем на горшочек, вопросительно склоняет голову набок. – Где ты его достал? – Помог семье подтолкнуть телегу по пути в город, – отвечает он. – Семье? – Мгм. – И они вручили тебе в благодарность? – продолжает Вэй Усянь. – Мгм. Взгляд снова падает на горшочек. – А это что? Молчание. Со вздохом Вэй Усянь пододвигает находку к себе. – Сейчас открою, – и замечает, как Лань Ванцзи отворачивается. Как только он заглядывает внутрь и улавливает запах содержимого, то причина неожиданной настороженности проясняется. – Это же… – Поневоле вырывается смешок. – Лань Чжань, ты мог отказаться. Тот не оборачивается. – Не хотел поступать грубо. При виде зажаренной крольчатины рот наполняется слюной. – Ты ведь даже есть это не можешь. И перестань так тереть овощи, кожу с них сдерёшь. Лань Ванцзи послушно откладывает овощи в сторону и, наконец, поворачивается, пристально глядя в глаза. – Тебе хочется. – Мм? – Такое, – уточняет Лань Ванцзи. – Тебе же такое блюдо нравится, разве нет? Сердце словно размягчается, что-то внутри трепещет. – И ты поэтому взял? Кивок следует почти мгновенно. – Мгм. Вэй Усянь расплывается в улыбке. Если так подумать, улыбка часто появляется на его лице в последнее время. Внутренние противоречия ещё ранят, конечно же, но Лань Ванцзи всегда держится рядом, терпеливо выводит из их лабиринта. – Не присоединишься? – предлагает он. Во взгляде напротив заметно молчаливое сожаление. – Я сыт. – Тогда постараюсь проглотить побыстрее, – посмеивается Вэй Усянь. Лань Ванцзи пододвигает овощи к себе, замечая: – Ешь медленно. Может стать плохо. Со вздохом в теле будто пробуждается более ощутимая лёгкость. – Ладно, – он поднимает голову и надеется, что момент продлится вечно. – Спасибо, Лань Чжань.

***

Вэй Усянь промывает рану Лань Ванцзи, когда тот заговаривает. – Вэй Ин. Ты не обязан рассказывать, если хочешь сохранить всё втайне. Что-то в животе ухает вниз. Невозмутимо выслушав, он спрашивает: – Что такое? И слышит в ответ вдох. – Твоё ядро. Оно… ты поэтому… – Я хотел пойти с тобой, – выпаливает Вэй Усянь. В груди колет, пока он прижимает свежие травы к глубокому порезу. У Лань Ванцзи сбивается дыхание и дёргаются пальцы, будто из-за желания, стремления взять его за руку. Вэй Усянь успокаивается. Вслушивается в сердцебиение, гремящее в ушах. Выпрямляется, улавливает дрожь в чужих глазах. – Хотел, чтобы ты забрал меня в Гусу, Лань Чжань. Ах если бы, думает он. Если бы у него хватило храбрости признаться в этом задолго до того, когда стало слишком поздно.

***

Темнеет. Опускается ночь, а Лань Ванцзи ещё не вернулся. Дождь всё льёт и льёт за стенами хижины, крыша которой повсюду протекает. Под дырой, где капает совсем уж нещадно, они поставили горшок. Что до остальных, то решили: пусть воду поглощает почва под ногами. Дождь ещё не усиливался, когда Лань Ванцзи уходил, отправляясь в путь с небольшим мешком, который сам сшил из рваной мешковины, найденной неподалёку. Вэй Усянь беспокоится о его здоровье. Непохоже, что непогода прекратится вскоре, а укрыться Лань Ванцзи нечем, если только он не решит задержаться в городе, выжидая, пока прояснится небо. Паника вспыхивает всё равно. Обычно Лань Ванцзи возвращается через полтора часа, но уже трижды сменяли друг друга палочки благовоний, и Вэй Усянь по-прежнему шагает из угла в угол в одиночестве, надеясь, молясь, что всё в порядке. Смотрит на тарелки с супом, приготовленным сразу после ухода. Возникло желание устроить сюрприз. Он не знает, придётся ли суп по вкусу Лань Ванцзи, но хотел хотя бы попытаться, ведь тот многое для него сделал, в конце концов. Тем не менее, с каждым мгновением блюдо становится всё холоднее. Остыло оно уже давно. Чтобы выглянуть в поле, Вэй Усянь толкает ставень окошка. Поблизости ни души. Следы, которые оставил направившийся в город Лань Ванцзи, смыты дождём, обнажившим нетронутую почву. Будто никто никогда и не ступал за порог хижины. Будто Вэй Усянь здесь совсем один. Он закрывает окно и возвращается к столу. От дурных предчувствий колотится сердце. Вдруг его нашли старейшины? Не успев опомниться, он хватает забытую соломенную шляпу и выбегает под ливень. Под сапогами хлюпают грязные лужи, брызги пачкают подол одежд, добавляя пятен. Придётся постараться, чтобы их отстирать. Неважно. Вэй Усянь бродит возле хижины. Тяжелые шаги перекликаются с громогласно падающими каплями. – Лань Чжань, – тихо зовёт он, выдыхая облачко пара. Знает, что нельзя ехать в город. Знает, что это плохая идея. Ему ведь неизвестно, где именно сейчас Лань Ванцзи. А если тот пострадает? Вэй Усянь бежит обратно в хижину, сбрасывает верхнюю одежду и накидывает поверх плащ, купленный для него несколько недель назад. От соломенной шляпы мало толку, струи воды всё равно просачиваются, но, возможно, она пригодится для маскировки. Не может же он доставлять ещё больше проблем, это не обсуждается. Но и сидеть на месте, как принцесса в беде, ожидающая спасителя, ему не под силу. Лань Ванцзи никогда так к нему не относился и оставаться не заставлял. Самое меньшее, на что способен Вэй Усянь, – убедиться, что всё в порядке и что если счастливый сон закончился (пусть и теплилась надежда, что нет), то они хотя бы расстанутся, попрощавшись. Дорога лежит на север. В сознании – лишь один образ, в сердце – лишь одно имя. О путешествующих поблизости заклинателях не было слышно, но Вэй Усянь в город не заходил, чтобы убедиться в догадках. Лань Ванцзи никогда не брал с собой Бичэнь: утверждал, что так безопаснее, так его не сочтут подозрительным. Ясно, что он прекрасно обойдётся без меча, если понадобится защищаться. Простора для действий не было и для Вэй Усяня, даже учитывая Чэньцин и две половинки печати. Нельзя рисковать, чтобы попасться. Но если это ради Лань Ванцзи... – Лань Чжань, – повторяет он, на сей раз громче, удаляясь от хижины, оставляя безопасное пристанище позади. – Лань Чжань. Дождь льёт яростнее, заглушая отзвуки голоса. Если что-то случилось с Лань Ванцзи, причём из-за него… Вэй Усянь дышит рвано, с трудом. – Лань… На дороге виднеется белое пятно. Волосы прилипли к лицу и шее, на плече наполненный мешок, верхние одежды в грязи – Лань Ванцзи промок с головы до пят. Он поднимает голову, останавливается, когда узнает знакомый силуэт вдали. Шевелятся губы, и Вэй Усянь узнаёт очертания своего имени. Осматривает фигуру жадно, ищет хоть одно пятнышко крови, которое наверняка смыло бы дождём, но нет и следа того, что на пути возникли неприятности. От нахлынувшего облечения он оседает на землю. – Вэй Ин! Лань Ванцзи бросается к нему, проваливаясь в лужи, поспешно сбрасывает мешок в сторону и, опустившись на колени, дрожащими руками стискивает плечи. – Вэй Ин, – у него срывается голос. – Что такое? Ты ранен? Лба касается ладонь. Вэй Усянь скрипит зубами и слабо пихает в грудь, сжимая в кулаке Чэньцин. Шум дождя не заглушает ни голоса в голове, ни лязг цепей, обвивающих и душащих сердце, медленно затаскивающих в тёмные глубины измученной души. С глухим стоном он толкает, упираясь одной рукой в грудь и зарываясь другой в мягкую землю, будто удерживаясь от прикосновений, чтобы не обнаружить вдруг, что всё это – воспалённый сон. На губах привкус крови и соли. Горячие слёзы, смешиваясь с дождём, струятся по щекам. – Вэй Ин? – зовёт Лань Ванцзи снова, отодвигаясь так, чтобы сидеть не вплотную, но и не слишком далеко. – Что случилось? Бушующий огонь застилает глаза, в нос бьёт резкий запах железа, будто напоминая, как истекала кровью Цзян Яньли. Согнувшись, Вэй Усянь хватается за одежды Лань Ванцзи, душит крик агонии. – Пристань Лотоса, – выдавливает он. – Цзян Чэн. И чувствует мурашки на коже от всплывшей картины из прошлого, когда приходилось волочить тело, израненное после пыток подопечных Вэнь Чао. – Вэнь Нин и Вэнь Цин. Проносятся воспоминания о семье, обретённой в Луаньцзан, о тех, кто оставался рядом, пока остальной мир его избегал. – Шицзе… Дыхание сбивается, а слёзы всё текут, подобно ливню вокруг. Ком в горле удаётся проглотить, затем ещё раз пихнуть в грудь. – А теперь ты, – рвутся наружу сдавленные рыдания. Его тут же тянут навстречу, не отпускают. – Ты. Голос переходит на хрип, пальцы комкают одежды. Падает на колени давно забытая Чэньцин. – Я не могу, – икает он; перед глазами всё плывёт. – Не могу потерять и тебя. Слышен тихий вздох. Рука, что успокаивающе поглаживала по спине, лежит неподвижно. – Я не могу потерять ещё и тебя, Лань Чжань. Лань Ванцзи прижимает его к себе, позволяет уронить голову на плечо. От слёз одежды мокнут только сильнее. – Я здесь, – отзывается он, надеясь, умоляя о том, что слова облегчат всепоглощающую боль. – Вэй Ин, я здесь. Обнимая в ответ, Вэй Усянь зажимает в кулаке ткань одежд. – Я думал, ты… – губы дрожат, и речь звучит неразборчиво. – Думал, что из-за меня… Затылка касается ладонь, и объятия кажутся крепче. – Прости, – говорит Лань Ванцзи. – Прости, что заставил волноваться. И принимает все его слёзы, не выпуская из кольца рук дрожащее тело. – Вэй Ин, – начинает он, когда чувствует, что рыдания сходят на нет. – То, что я сказал тогда, в пещере. Мои чувства к тебе. Они никогда не изменятся. Вэй Усянь не помнит, не тратит время на то, чтобы вспомнить, что произошло в пещере, не хочет растрачивать мгновения зря. Воспоминания не нужны, чтобы знать, что чувствует он то же самое. Он тянет Лань Ванцзи к себе. Губы соприкасаются, влажно и торопливо, поначалу неуклюже. Они цепляются друг за друга, зарываясь пальцами в мокрые волосы, целуясь под проливным дождём, пока горячее дыхание смешивается с холодными каплями. Не отстраняются, каким-то образом оказавшись в хижине. Мешок Лань Ванцзи брошен возле двери. Одежда застилает пол по пути к кровати. В шуме дождя утопают тяжёлые вздохи и стоны, громкие звуки имён и обещания, наконец, выпущенные наружу. Воздух по-прежнему нёс прохладу, непогода не стихала. Но, тесно и откровенно прижимаясь друг к другу, Лань Ванцзи и Вэй Усянь никогда не чувствовали себя более согретыми.

***

Дыхание щекочет затылок. – Вэй Ин. С протестующим бормотанием Вэй Усянь прячет голову под одеяло. – Ещё пару… – ему не удаётся сдержать зевок. – минуточек. Кровать рядом проседает. Одеяло стягивают до подбородка, заправляют за ухо растрёпанные пряди волос. – Уже почти полдень, – замечает Лань Ванцзи. – Нужно помыться. С ворчанием Вэй Усянь переворачивается на другой бок, сворачиваясь в клубочек, бурчит, не разлепляя глаз ото сна: – Сам виноват. Ты был слишком грубым. Доносится вздох. Его обнимают, отрывают от удобной маленькой кровати, заворачивают в простыню и несут к бочке, сделанной из выброшенных брёвен, обнаруженных жарким днём по пути домой от ручья. За последние несколько недель сформировался некий распорядок. Каждое утро Лань Ванцзи относил Вэй Усяня в ванну и купал, пока он спал и осыпал потом лицо неторопливыми поцелуями, нашёптывая на ухо что-то приятное. Сушил и одевал, расчёсывал волосы, ждал, когда тот проснётся окончательно, чтобы позавтракать. Лань Ванцзи стал навещать фермеров, живших на окраине, и помогать выращивать урожай. Уходит он днём. Покупает всё необходимое, возвращается в хижину прежде, чем оранжевые и алые полосы на небе растворяются в темноте. По возвращении с фермы Вэй Усянь обнимает его и целует. Сам он остаётся в их домишке, ухаживая за хижиной, стирая одежду и ломая голову над тем, как полностью уничтожить печать. Стоило несколько раз присоединиться к Лань Ванцзи, когда беспокойство отягощало каждый шаг, чтобы решить, что лучше не выходить наружу. Это распорядок, к которому он привык и который полюбил. Одним вечером Лань Ванцзи возвращается после краткого визита к фермеру за едой; тот днём упоминал, что у дочери день рождения, и хотел поделиться блюдами, которые приготовила жена. С кислым лицом он возвращается в хижину с двумя горшочками в руках. Ставит их на стол, отодвигает один как можно дальше, чем провоцирует смех. – Дай-ка угадаю. – Вэй Усянь убирает печать в сумку и оставляет беспорядочные записи, встаёт, подходит и приподнимает крышку, тут же качая головой. Лицо озаряет широкая улыбка. Приблизившись, он коротко целует Лань Ванцзи в губы. – Крольчатина. Тот молча смотрит на горшок так, словно его предали. – Я помог поймать. Вэй Усянь со смехом, в порыве беззаботности весело хлопает по плечу. – Зачем, если знал, что они сделают из него ужин? – Я не знал, – отвечает он, скривив губы. – Думал, это подарок для дочери. От бурного веселья выступают слёзы. Лань Ванцзи, не спуская глаз с горшочка, обвивает рукой талию. – Поймал самого большого. Вэй Усянь обхохатывается, пытается утешить и фыркает на полпути (отчего тот только мрачнеет), но затем успокаивается – точнее, пытается – и ведёт Лань Ванцзи к постели. – У тебя выдался долгий день, – поясняет он. В глазах всё ещё пляшут смешинки. – Сядь. Помогу почувствовать себя лучше. И, как только Лань Ванцзи послушно садится, устраивается у него на коленях. – Еда, – заговаривает тот. – Остынет. Вэй Усянь высвобождает его волосы из причёски, – мягкие длинные пряди спадают по плечам, словно чернильный водопад – прочёсывает их пальцами и замечает уклончиво: – Можем завтра подогреть. Лань Ванцзи супится, вынуждая хихикнуть и поцеловать в лоб. – То есть я могу подогреть. Вэй Усянь массирует кожу головы, и тот прикрывает глаза. Раслабленно чуть приоткрыты губы. – Приятно? – Мгм. Несколько минут наполнены тишиной; прикосновения смывают усталость и ощущение предательства. – Есть продвижение? Их завершением служит поцелуй в висок. – С печатью? В ответ Вэй Усянь видит кивок и вздыхает: – Чуть-чуть. Мне всё равно нужен барьер в Илине. Его самого довольно долго не было в Луаньцзан. Хочется убедиться, что все остальные тоже в безопасности. Он скучает по ним, и без этих мыслей не проходит ни дня, скучает по А-Юаню. Говорит об этом Лань Ванцзи. И пусть ещё не решено, когда им расстаться и как, Вэй Усянь знает: момент близок. Руки смыкаются вокруг его талии. – Я пойду с тобой. Вэй Усянь мрачнеет. – Лань Чжань. – И обхватывает лицо ладонями, ласково смотрит на того, кто стал его миром, вселенной. – Лань Чжань, если по моей вине с тобой что-то случится, я не думаю, что смогу… Лань Ванцзи подаётся вперёд в поцелуе, заставляя вздохнуть, прижаться, проглотить сказанное. Отстраняется, протягивает руку, чтобы провести по лицу, словно удерживая в ладонях солнце. – Если с тобой что-нибудь случится, – его губы чуть дрожат, взгляд туманит едва уловимый блеск, – Вэй Ин, меня это сломает. Всхлип сдержать не получается, и они вновь теряются в жаре объятий, как и каждую ночь, как и в любой другой момент. Распахнутые одежды Вэй Усяня соскальзывают с плеч, подобно изысканному шёлку. От поцелуев расцветают красные следы на коже, и тело – словно холст, с которым он позволяет делать всё, что угодно. Лань Ванцзи очень любит его голос. Позволяет вздохам и хрипловатым стонам наполнять маленькую хижину, наслаждается ими, прячет глубоко внутри. Вэй Усянь запоминает каждый изгиб его тела, запечатлевая в сознании, сохраняя видение в глубине души. Их руки всегда заняты: тянут, сжимают, хватают. Даже в том, как впиваются пальцы в мышцы, есть отчаянное стремление забыться в наслаждении. Было больно в первый раз, теперь же ощущения кажутся привычными. Слишком привычными. Слишком знакомыми. Тело жаждет прикосновений, подчиняется, отзывается на каждый жест. Вэй Усянь знает, что Лань Ванцзи нравится слушать его стоны в моменты близости, позволяет наслушаться ими вдоволь. В конце концов, они в какой-то дикой глуши и годами растрачивали возможность быть друг с другом на то, чтобы осознать свои чувства. – Боже, Лань Чжань, – Вэй Усянь хватается за плечи; его ноги подхватывают под локти. – Туда... Ах, глубже, давай глубже. Е… ещё, вот так… А! Рядом с ухом слышен глухой стон. Жар узлом скручивается в животе, пальцы ног поджимаются от покалывания, забирающегося под кожу. В их жизни появился распорядок, и эта ночь похожа на все остальные. Они занимаются любовью, засыпают со следами пота и семени на коже. Когда ощущение липкости становится невыносимым, Лань Ванцзи набирает ванну и прибирается. Таков распорядок, который они полюбили. Который, как известно обоим, скоро себя исчерпает.

***

Случается, что во время близости Вэй Усянь невольно осознаёт, насколько не заслуживает Лань Ванцзи, насколько тому было бы без него лучше, насколько он воспользовался хрупким и кратким перемирием, чтобы забрать такого человека себе. Сегодня как раз такой день. Лань Ванцзи крепко спит в его объятиях. Вэй Усянь редко просыпается раньше него, но раз просыпается, то не торопится вставать, наслаждаясь теплом тела, любовью. Иногда – точнее, всякий раз, когда днём наваливается слишком много дел – Лань Ванцзи во сне дуется. Стоит чуть отодвинуться, как тот ворочается, хмурится, инстинктивно притягивает ближе, зарываясь в тепло. Вырывается смешок. Пальцем Вэй Усянь осторожно очерчивает черты лица, запоминая каждую линию и изгиб снова, пряча воспоминания как можно глубже. Длинные ресницы слегка вздрагивают. Он наклоняется и целует, отгоняя все волнения. Лань Ванцзи прекрасен. Вот уж действительно вид, достойный того, чтобы его узреть. Вэй Усянь и не подозревал никогда, что ему выпадет такая удача. Возможно, больше такого не случится. Он силой унимает дрожь и бережно, осторожно выпутывается, заботливо укрывает Лань Ванцзи одеялом и в долгом поцелуе приникает к виску. Решает чуть растянуть мгновение, чтобы ощущение запомнилось, чтобы сон, разделённый на двоих, продержался ещё совсем чуть-чуть. Ему известно, что дальше так жить нельзя. Возможно, это действительно затишье перед бурей, и за него, за любовь Лань Ванцзи, за кусочек вечности, проведённый в тесной хижине, его всегда будет переполнять благодарность. Глазам становятся горячо. Он тут же промокает их рукавом, чтобы слёзы не потекли по щекам. Пододвигается чуть ближе и смотрит, как Лань Ванцзи мирно спит в кровати, хранящей так много воспоминаний и обещаний, которые придётся нарушить. Не сводит взгляда с того, кто ему дорог, с мечты, которую должен оставить позади. И сдерживает всхлип, склоняясь и целуя в щёку. Вэй Усянь встаёт прежде, чем поддаётся порыву обнять и передумать, забирает его верхние одежды, закутываясь поплотнее, и подходит к двери. Пальцы ложатся на холодную ручку. Он оглядывается на кровать, где лежит Лань Ванцзи, где остаётся целый мир. Улыбается мягко и позволяет счастливым воспоминаниям затмить отчаяние, грызущее сердце. – Пора в путь, Лань Чжань. Вэй Усянь выходит из хижины, заходит глубже в лес и глубоко вдыхает. «Так лучше. Так будет правильно». Ладонь сжимает крепче сигнальный огонь, дрожащие пальцы хватают нить. Вэй Усянь зажмуривается и дёргает за неё. Символ клана Лань расцветает в небе, и в Облачных глубинах торжествуют.

***

Холодно. Лань Ванцзи холодно, а кровать никогда прежде не казалась такой… просторной. Он открывает глаза – Вэй Усяня нет поблизости. Старается не задумываться, не позволить страхам взять верх, приводит, как обычно, себя в порядок, пряча волнения на задворках сознания. Случается, что Лань Ванцзи просыпается один в хижине. Вэй Усянь никогда не представлял из себя того, кто станет сидеть на месте. Ему нравится всегда быть на ногах, в движении, вдали от застоя. В такие дни его можно застать за согреванием воды для ванны, за охотой на фазанов в ближайшем лесу, за стиркой одежды в ручье, порой даже за игрой с крестьянскими детьми в поле. Но в основном встаёт раньше именно Лань Ванцзи. Утро никогда не проходит без того, чтобы отнести Вэй Усяня в ванну, крепко прижимая к себе и целуя. Он часто сидит у Лань Ванцзи на коленях, пока тот кормит с ложки, тихо напоминая прожёвывать как следует. Но никаких поцелуев нет. Нет рук, стискивающих в объятиях, нет едва слышных возражений, колени пустуют. Лань Ванцзи старается не нервничать. И не может ничего с собой поделать, когда вспоминает, что Вэй Усянь казался слегка задумчивым в последние два дня. Иногда он смотрел смотрел в пустоту, мрачно и без тени улыбки, но он всё равно старался, чтобы во взгляде вспыхивало озорство, чтобы в смехе звенела нежность. О усилиях Лань Ванцзи знает. Что ему неизвестно, так это причина. Плаща нигде нет – признак того, что Вэй Усянь ушёл на охоту. В сердце остаётся спокойствие, и Лань Ванцзи пытается не разрушить безмятежность, исходящую от стен хижины. Он выходит наружу, и мир трещит по швам, как только порыв холодного ветра пробегает по волосам. – Брат. Лань Сичэнь оборачивается, в поспешном движении на мгновение теряется всё изящество. Глаза широко распахнуты, губы дрожат в молчаливом накопившемся волнении, один шаг, и его колени чуть подгибаются. – Ванцзи, – зовёт он, выдыхая слегка рвано. Лань Ванцзи словно приковывают к месту, так, что и пальцем не шевельнуть. В голове мечется множество вопросов, догадок, возымевших теперь смысл, предпосылок, которые не стоило оставлять в стороне, тревог, требовавших внимания. – Брат. – В обращении слышна дрожь, от которой сердце Лань Сичэня больно сжимается. – Вэй Ин… – Ты пропал на три месяца, Ванцзи, – отвечает тот. – Три месяца. В груди становится тесно, дышать трудно. Встретить разочарование в чужом взгляде – тоже. – Я в порядке, – пробует заверить Лань Ванцзи. – Я знаю, – Лань Сичэнь тяжело вздыхает. – Знаю, что ты в порядке. Он собирается с силами. Ещё одна попытка. – Брат, где он? «Ответь. Прошу, ответь». – Давай вернёмся в Облачные глубины. Слова Лань Сичэня, словно тихое повеление, мольба. Голова гудит, от беспомощности его всего колотит. – Брат… – Ванцзи, я умоляю тебя. – Срывающийся голос отзывается онемением и болью внутри. – Доверься мне, прошу. На решение требуется время. Лань Ванцзи оглядывается на хижину – туда, где осталась далёкая теперь мечта, которая могла быть и игрой воображения. Он кивает, вынимает из ножен Бичэнь и молча следует за братом, утопая в немых рыданиях собственного сердца.

***

В Гусу они прибывают через два дня. О тех трёх месяцах расспросили по дороге. Ответ был честным, обнажившим душу и не вызвавшим со стороны брата ни осуждения, ни стыда. Лань Сичэнь упоминает, что с кроликами всё в порядке и что те скучают по своему хозяину, рассказывает обо всём произошедшем в Облачных Глубинах за время его отсутствия, заверяет, что будет рядом, что нет нужды чересчур волноваться. И просит довериться. Лань Ванцзи так и делает. Всецело доверяет. В Облачных Глубинах по прибытии все смотрят на него. С поклоном он приветствует старейшин, сохраняет непроницаемую маску на лице, несмотря на продолжительные взгляды в свою сторону. Первый порыв – отправиться к дяде и просить наказания. Он выдержал бы всё, не раздумывая. Лань Сичэнь призывает подождать: кто-то донесёт вести, как только дядя завершит собрание. Поблагодарив брата, Лань Ванцзи удаляется в цзинши, чтобы переодеться. Впервые одежды клана Гусу Лань кажутся не по размеру. Дальше путь лежит к отдалённым вершинам Облачных Глубин, к кроликам: проверить тех, которых Вэй Усянь подарил ему тогда, когда они были младше. Подбирая чёрного кролика и усаживая его на сгиб локтя, он убеждает себя не теряться в переживаниях, доверять Вэй Усяню. И верит. Если тот ушёл, потому что считает, что так нужно, Лань Ванцзи не станет задавать вопросов и возражать не будет. Вэй Усянь, в конце концов, за последние три месяца многое пережил. Ему верится, что нечто, произошедшее между ними, было правдой, что тонет в чувствах и мечтаниях не он один. Шелестит эхо от едва слышных шагов по заросшему полю. Он опускает кролика на землю и встаёт, оправляя одежды. Скоро предстоит беседа с дядей. Сердце ухает вниз, когда Лань Ванцзи оборачивается и видит, как ветер полощет знакомую алую ленту среди тёмных прядей. Кажется вдруг, что солнце одарило своим светом снова. – Вэй Ин. Улыбка у Вэй Усяня заботливая, ласковая – её Лань Ванцзи боготворил всегда, сколько помнил. – Как? – срывается с губ. Шаги навстречу лёгкие, осторожные, и ему так сложно удержаться, чтобы не обнять, окружая теплом и любовью. – Я поговорил с твоим дядей. Спросил, могу ли я пойти с ним в Гусу, как только они прибыли, – признаётся Вэй Усянь виновато. – Прости, что не сообщил о намерениях. Лань Ванцзи качает головой, видя собственное отражение в затуманенных глазах, замечая в своём лице озадаченность, тревогу за будущее, разбитые надежды. – Я всё ему объяснил, – продолжает Вэй Усянь. – Постарался убедить его не наказывать тебя так жестоко, но он всё такой же ворчун, – хитрит он, почёсывая затылок. – Я приму наказание, – твёрдо заявляет Лань Ванцзи, и в ответ тот поджимает губы. – Лань Чжань, я… я здесь не останусь. Он кивает, за один шаг подходит вплотную и заправляет прядь его волос за ухо, гладит по щеке. Вэй Усянь подаётся навстречу, в наслаждении прикрывая глаза. – Я не причёсан. Лань Ванцзи позволяет себе слегка улыбнуться. – Знаю. – Взгляд скользит по спутанным кончикам волос. – Вижу. – И ношу одежды неправильно. – Мгм, – кивает он, замечая изнаночный шов одного слоя. – И обжёг язык вчера, пока ел, – настаивает Вэй Усянь, обхватывая его за талию. – Сегодня тоже. Сам собой вырывается вздох. – Я много раз просил тебя дождаться, пока еда остынет. Вэй Усянь прячет лицо в изгибе шеи. Рваное дыхание оседает на коже. – Но тебя не было рядом, чтобы напомнить. Никто не расчесал мне волосы. Лань Ванцзи проводит ладонью по затылку, целует в висок. – Мгм. – Никто не одел. В бережном прикосновении рука скользит по спине. – Мгм. Между ними повисает тишина, которую Вэй Усянь прерывает снова: – Я не хочу потерять тебя, Лань Чжань. – Не потеряешь, – заверяет тот. – Я останусь здесь, даже если наши пути разойдутся. И это правда. Лань Ванцзи знает: существует не только любовь. Есть и другие вещи, куда более важные, терзающие Вэй Усяня. Он сам добровольно вызывается ждать и прождёт столько, сколько понадобится. Даже если будет один. – Куда ты направишься сейчас? – Для вопроса приходится набраться храбрости. Вэй Усянь отстраняется, играясь с концами налобной ленты. На забаву Лань Ванцзи не обращает внимания. – В Илин. Нужно прекратить хаос, который я же развязал. И я долго их не видел. – Понимаю, – соглашается он. – Прошу, будь осторожнее. Просьба вызывает фырканье. – Когда я не был осторожным? – Вэй Ин, – звучит предупреждение, из-за которого Вэй Усянь только посмеивается. – Буду-буду. Не переживай. – Один взгляд, и на губах расцветает мягкая улыбка. Он поддевает пальцем подбородок Лань Ванцзи. – Эй. Не грусти так. Его стискивают в объятиях. Отпускать не хочется, пусть и ясно, что это необходимо. У Лань Ванцзи есть свой долг, от которого не сбежать. Ему и так даровали три месяца, ставших лучшим временем, проведённых вдали от реальности, от бури, продолжающей разрывать мир заклинателей. – Мы ещё увидимся, – обещает Вэй Усянь, и в глазах сияет надежда, доверие, нежность. – Ты же тоже в это веришь, Лань Чжань? Одно биение сердца, короткий кивок. – Мгм. Верю. С хихиканьем тот мягко целует Лань Ванцзи в кончик носа. Ему – нет, им обоим – этого будет недоставать. – Пока тебя зовут Лань Чжанем, а меня – Вэй Ином. – Он прислоняется к его лбу своим и зажмуривается, стараясь сдержать слёзы. – Пока моё сердце принадлежит тебе, Лань Чжань. В своих руках Лань Ванцзи удерживает целый мир, солнце, чей жар грозится стать палящим, щекочет кожу, пожирает целиком. И как ему в голову приходило отрицать чувство, когда-то вмиг озарившее его жизнь? – И моё – тебе.

***

Лань Ванцзи проводит дни в уединении. Лань Цижэнь спросил его как-то, сожалеет ли он о содеянном. Не сожалеет. Поступил бы так снова? Да, как бы жизнь ни повернулась. В любой удобный момент. Старейшины разочарованы. Лань Ванцзи всё принимает без возражений, без оправданий, сохраняя выражение лица, подходящее для клана, встречая последствия поступков. Он повторяет правила, указывает те, что нарушил, принимает наказание. Внешний облик соответствует требованиям клана Лань, но сердце принадлежит только ему самому, и Лань Ванцзи придерживается того, что считает правильным. Часто приходит Лань Сичэнь: проверить, хорошо ли он питается, рассказать, что происходит в мире во время его заключения. О Вэй Усяне ни слова, и вопросы о нём также не звучат. Речь заходит о названых братьях, о том, как кланы приходят в себя после войны. Лань Ванцзи внимательно слушает, чутко ловит каждое слово, поскольку знает: так его пытаются отвлечь, вытащить из омута тоски. Не затрагивая Вэй Усяня. Однажды Лань Сичэнь всё же о нём заговаривает, и уединению поневоле приходит конец. – Ванцзи! Лань Ванцзи запрыгивает на Бичэнь и мчится в Илин. Он не смог набраться смелости и спросить, правдивы ли вести. Но лгать запрещено, а ненависть в мире заклинателей распространяется куда стремительнее сострадания. Лань Сичэнь сообщает об осаде, которая запланирована на следующий день и, по всеобщему мнению, положит всему конец. Так они решили избавиться от козла отпущения, потерявшего для них всякую пользу. Сознание переносится в те счастливые дни, проведённые в маленькой хижине, улыбка Вэй Усяня, его смех не выходят из головы. Лань Ванцзи думает о Вэнь Юане и надеется, – молит про себя – чтобы невиновного ребёнка опасность обошла стороной, чтобы люди из клана Вэнь, которые осели в Луаньцзан и стали для Вэй Усяня новой семьёй, остались целы и невредимы. Бичэнь проваливается в воздушную яму, но он не шевелится, не останавливается, чтобы отдышаться или восстановить духовные силы. Не знает, сколько уже длится путешествие, об этом даже не думает. Значение имеет лишь то, что Лань Ванцзи добирается до Луаньцзан вовремя, прежде, чем разразится буря. Вокруг царит сумрак. Над горизонтом нависает солнечный диск, а веки тяжелеют, ноет тело, сердце немеет от волнения. Лань Ванцзи не медлит, ни на минуту, ни на долю мгновения. Яркие краски сливаются обратно в черноту. Наконец, показывается вершина холма, куда лежит его путь. Он спускается, замечает, как заклинатели из кланов Цзинь и Цзян поднимаются с обнажёнными мечами, со стрелами наготове. Вспоминается тайная тропа, о которой Вэй Усянь говорил ещё несколько месяцев назад. Лань Ванцзи встаёт на Бичэнь снова, скрываясь среди листвы и сгоревших стволов, направляется в противоположную сторону. Так взбираться немного дольше, куда неудобнее и сложнее, если не управлять мечом. Подъём заканчивается, и становится страшно, что на горе… чересчур тихо для резни. Не видно ни пожара, ни дождя стрел, ни блеска лезвий. Нет и криков о пощаде. Ничего нет, слышны только злобные возгласы тех, кто желает Вэй Усяню смерти, и бессвязное рычание восставших мертвецов. Лань Ванзци добирается до вершины и сходит на землю. Рядом проход в Пещеру Фумо. Приходится пожертвовать несколькими секундами, чтобы оценить обстановку – проверить, возможно ли кого-то спасти. От едкого запаха железа тошнит. Картина разворачивается поистине варварская – отражение той, что ознаменовывала собой войну, перевернувшую мир заклинателей. Ведут строй ученики кланов Цзян и Цзинь, сталкиваясь с армией мертвецов и сражаясь за собственные жизни, позволяя всеобщей ненависти подпитывать взмахи мечей и каждое натягивание тетивы. Плевать на безжизненные тела, которые грудами валятся под ногами. Они отчаянно стараются победить числом. Тела людей из клана Вэнь – семьи Вэй Усяня – усеивают сплошь холм, все истекшие кровью. Многих не узнать из-за жестоких ран. Взглядом он ищет тело ребёнка и умоляет, чтобы такового не обнаружилось. Лишь бы мальчик убежал хоть куда-то, чтобы после его возможно было бы найти. От спазма в горле ладонь взмывает ко рту, когда с губ вот-вот стечёт струйка жидкости. Виднеется гора тел неподалёку. Глаза их распахнуты, рты открыты, кругом кровь. Крики становятся громче, звон клинков – ожесточённее. Лань Ванцзи заставляет себя сдвинуться с места, чуть спотыкаясь, пробирается к пещере, надеется, что тот вход ещё существует. Что ему удастся увидеть знакомое лицо. Руки ощупывают каменную стену в поисках неестественной неровности. Попадается валун, выбивающийся из ряда остальных, который он сталкивает, словно кусок дерева. Шагнув в пещеру, Лань Ванцзи чувствует у горла острие меча. – Лань Чжань? Он не шевелится. Клинок дрожит. Вэй Усянь захвачен своим же хаотичным разумом. Это нельзя не заметить. Щёки чуть впали, губы бледные, покусанные. Он жив. Следовало бы ощутить облегчение, благодарность. Но хоть кровь и течёт по венам, свет в глазах давно потух, задавленный чужой злобой. На лице то ненависть, то спокойствие, из ослабевших рук выскальзывает Суйбянь и падает на землю. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает Вэй Усянь. Голос такой отчуждённый, что каждый звук, в котором отчаянно недостаёт тепла, ранит. Взгляд пристальный, пальцы смыкаются на Чэньцин. – Если ты пришёл, чтобы убить меня… – Нет, – словно со стороны, слышит себя Лань Ванцзи. – Я не с ними. Вэй Усянь не расслабляется, вихрь неведомых эмоций виден в глазах, между которыми чернеет Чэньцин, словно стена, отделяющая душу от повреждённого сознания. – Откуда мне знать, что это правда? Его руки дрожат. Лань Ванцзи терпит, когда сердце разбивается с треском. Осторожно ступает, старается не смотреть на неподвижные трупы. Вонь крови и дыма наполняет лёгкие. Он подаётся вперёд, касается руки, сжимающей Чэньцин. Одно дуновение – и Лань Ванцзи может исчезнуть. – Я никогда тебе не врал, – заверяет он. Сквозь клубящиеся облака, застилавшие мир для Вэй Усяня, будто пробивается луч света. Разбитое собирается обратно по частям. Вэй Усянь чуть пошатывается. Грудь в такт дыханию вздымается и опускается неравномерно. Взгляд мутный. – Что ты здесь делаешь? – На сей раз в слова вкрадывается трепет, страх. Рука смыкается на запястье крепче. – Я слышал о походе. – Лань Ванцзи выискивает взглядом мешочек, обычно висящий у того на поясе. – О печати. Вэй Усянь оборачивается, смотрит на барьер. Вторая половинка печати парит в центре. – Я уничтожил только половину. Время на исходе. – Глаза блуждают, дрожат губы. Паника проступает так отчётливо. – Похоже… похоже, я не смогу… Снаружи доносится оглушительный взрыв. Печать дрожит, будто грозясь вырваться за границы барьера. Мертвецы вокруг дёргаются, но слишком слабо для того, чтобы подняться. Вэй Усянь пробегает мимо, хватает кинжал, втыкает остриём в ладонь, проливая на начертания кровь. Печать успокаивается. Мертвецы стихают. Шаги всё ближе. По ушам бьют яростные возгласы. – Вэй Усянь! – Такая сволочь, как ты, заслуживает смерти! – Пусть твой брат тебя прикончит! – Никчёмный отпрыск слуги! У Лань Ванцзи закипает кровь. Рука сама тянется к Бичэню. Вэй Усянь рвётся к нему, с окровавленными ладонями, глядя неистово, умоляя уйти. – Иди. Иди! – И пробует вытолкнуть его из пещеры. – Давай, пока тебя не заметили. Судя по шуму, заклинатели сталкиваются со свирепыми мертвецами. Силы по-прежнему равны. Лань Ванцзи качает головой. Толчок слишком слабый, чтобы даже сдвинуть. – Вэй Ин, я… – Лань Ванцзи! – вскипает тут же Вэй Усянь. Требуется всё, что осталось от храбрости, чтобы положить ладонь на затылок, притянуть, приникнуть к губам. Тот пробует вырваться, упирается кулаками в грудь, где ощущается грохочущий пульс. На языке оседает солёный привкус слёз, понуждая обнять крепче, укрыть теплом. Вэй Усянь не в силах сдержать задушенного всхлипа, цепляется за его одежды. Целует всё более порывисто, отчаянно. Лань Ванцзи отстраняется, и, заметив мокрые следы на щеках, чувствует, что по горлу будто полоснули ножом. Обхватывает его лицо ладонями и утирает их, забирая себе. – Вэй Ин, посмотри на меня. Вэй Усянь смотрит сквозь влажные ресницы и пелену. Ради того, кто понимает, что вот-вот потеряет всё, сердце готово разбиться снова. Лань Ванцзи берёт его за руку, прижимает её к груди. – Я не брошу тебя. Оборачивается и обнажает Бичэнь, стоя впереди, заслоняя от ярости и боли, сжимая меч, не выпуская ладонь Вэй Усяня из своей. Удерживая свой мир. Своё солнце. Если это конец, то его он встретит, не предавая самого себя. Вэй Усянь хватается за него, обнимая со спины, просит: – Лань Чжань, пожалуйста. – На одежды капают слёзы. – Я не хочу, чтобы тебя ранили. Крепче перехватывая рукоять Бичэня, пока духовные силы перетекают от ядра к кончику лезвия, Лань Ванцзи стискивает зубы и сохраняет спокойствие, хладнокровие. Должен. Ради них обоих. – Ты сказал… – заговаривает он. – Ты сказал, что мы ещё увидимся. Чуть повернув голову, Лань Ванцзи пробует нежно улыбнуться. – Я хочу увидеться с тобой снова, Вэй Ин. Подбородок Вэй Усяня дрожит, и по щекам вновь поневоле текут слёзы. Он закрывает лицо, вздрагивает, теряясь в обречённости. – Лань Чжань… Лань Чжань, я люблю тебя. Люблю и не хочу потерять. Их нет, их всех больше нет... только не ты. Не ты. – Я не брошу... – Но они тебя заберут! – восклицает тот. – Лань Чжань, как ты не поймёшь? Рядом со мной ты пострадаешь. На размышления не нужно времени. Ответ Лань Ванцзи дал себе уже давно. – Тогда буду страдать вместе с тобой. Рыдания слышны громче, и что-то внутри Вэй Усяня рушится. – Лань Чжань… Лань Чжань. – Он утыкается лбом в его плечо. – Что мне делать? Скажи, что мне делать? Лань Ванцзи смотрит на вход в пещеру, на свой меч, на нестабильную печать, на сломленного человека в своих объятиях. Для них обоих это прыжок в неизвестность, на который необходимо решиться. – Доверься мне, – говорит он. Шаги разносятся эхом по пещере. В воздухе разит алчностью, ненавистью. Лань Ванцзи сжимает его ладонь и просит, молит ещё раз: – Доверься, Вэй Ин.

***

На улицах Илина толпятся люди, в воздухе витают беззаботные разговоры, детский смех. Кто-то из торговцев пытается обдурить прохожих, предлагая не слишком-то ценные товары, кто-то, стоя с лотком, – не дрогнуть под натиском покупателей. Множество событий перевернули мир заклинателей опять. Все набрасываются на вести, точно голодные вороны, передают их друг другу или смешивают с личными догадками. – Смерть Чифэн-цзуня, наверное, стала тяжёлым ударом для его названых братьев, – доносится оттуда, где продают локвы. – Так внезапно всё случилось. Тут же встревает юноша из-за прилавка с овощами: – Ляньфан-цзунь уже потерял своего брата и отца, а теперь ещё и названого брата. Глава клана, должно быть, убит горем. – И Ханьгуан-цзюнь всё ещё не вышел из уединения, – добавляет ещё кто-то. – Как думаешь, он попробует убедить своего брата? – Никто годами не видел Ханьгуан-цзюня. – Торговец локвами передаёт попутно покупателю сдачу. – Поговаривают, он заболел и умер. Или совершил страшный грех и уединился, чтобы расплатиться за проступок. А кто-то верит, что второй нефрит клана Лань просто исчез. – Но люди из клана Лань не лгут. Это же одно из их правил. – Ну, тогда, возможно, Ханьгуан-цзюнь выйдет из уединения и поможет брату справиться с утратой. К беседе присоединяется женщина, отправляя ребёнка поиграть с другими детьми. – Сколько всего произошло в мире заклинателей… ну и бардак. Торговец фыркает. – Хотя бы нет вестей о том, что он возвращается. Можно жить мирно. – Кто – он? – Вэй Усянь, конечно же! – А, да-да. Старейшина Илина. – Женщина кивает так, словно сама стала свидетельницей резни. – И правда, хорошо, что от него избавились. Старик, торгующий на другой стороне улицы, оставляет расчёты на потом, заговаривая: – Старейшина Илина, значит? Как же он раздражал всегда, когда заходил за картошкой! Тут же с десяток взглядов, блестящих от жажды сплетен, оказываются прикованными к нему. – Ты говорил со старейшиной Илина? А как тогда жив остался? Все, у кого есть слух и лишнее время, собираются вокруг. – Жив? С чего это я не должен жить? – Торговец убирает заработок в шкатулку и запирает на ключ. – Он не рвался никого убивать. Просто хотел купить овощей для подопечных. – Подопечных? – слышится из толпы ехидный смешок. – То есть для марионеток! Старик пожимает плечами. – Ребёнок, который за ним таскался, его очень любил. Может, сын. – Этот человек – воплощение позора! – восклицает кто-то. – Его смерть – благословение, за которое благодарить нужно! Ох, теперь будем спать спокойно и не бояться, что Вэй Усянь носится по миру и сеет хаос! Он в ответ фыркает. Похоже, растущая толпа, изливающая ненависть в сторону того, кого они даже не встречали, его никак не смущает. – Как будто из-за его смерти не появилось больше вопросов, чем ответов. Скажи вот. Какая разница, жив он или умер? – Ну, теперь-то его нет, конечно же! – возражает прохожий. – Не надо больше бояться… – Это потому что они избавились от козла отпущения! – Насколько же люди могут быть нелепыми, думает торговец и посмеивается. – Когда Вэй Усянь жил в Илине, то доставлял кому-то неприятности? Или когда-нибудь, как говорит госпожа, сеял хаос? Он подтверждал своё прозвище ужасающего старейшины Илина злодеяниями хоть ещё раз, кроме тех случаев, о которых знают все? Толпа стихает. Только шепотки проносятся в тишине, пока вперёд не выступает юноша. – А почему господин его защищает? Может, и он к числу подопечных относится? Вновь раздаётся взрыв голосов. Все кивают, поддакивают необоснованным слухам, присоединяясь к порыву всеобщей злости. Торговец смеётся, отвечая: – Я не марионетка. И я его не защищаю. Наблюдать за тем, как горячо собеседник отстаивает мнение о событиях, произошедших до того дня, как он сам появился на свет, забавно. Со вздохом старик убирает остатки картофеля. – Я всего-то не хочу повторять вслед за всеми. И пусть мои доводы заклюют. У меня свои суждения. Почему кто-то мне должен указывать, как думать? Все дружно цокают языками, сокрушаются, глядя с разочарованием, жалостью. – Бесполезно с ним спорить. – Так Старик же. Толпа расходится, и день для жителей Илина, удовлетворённых услышанным, не терпящих рассказать чужую историю, продолжается. Торговцу ничего не остаётся, кроме как тоже покачать головой. «Люди и в самом деле такие доверчивые и жадные существа».

***

Лань Сичэнь выходит из ханьши, вдыхает прохладный воздух Облачных Глубин. В вышине пролетают журавли. Их песня напоминает о доме, о Гусу, и её он каждый день ждёт с нетерпением. По пути к покоям дяди приветствуют ученики, уже знакомые и новые. Хоть Лань Цижэнь и повторял время от времени, что всё в порядке, его ничего не задевает, Лань Сичэню, как племяннику и близкому человеку, виднее. – Цзэу-цзюнь! Возглас заставляет обернуться, улыбнуться, как всегда. – Цзинъи, – предостерегает он мягко. – Ой, – тот прикрывает рот, замедляя шаг. – Цзэу-цзюнь, меня попросили передать это вам. Ему протягивают письмо. Колотится сердце, на что он не обращает внимания. – Спасибо, Цзинъи. – Забирает письмо, прижимает к груди. – Я полагаю, у тебя ещё впереди занятие? Лань Цзинъи меняется в лице. – Верно, Цзэу-цзюнь. Лань Сичэнь тихо посмеивается, протягивая руку и похлопывая ученика по голове. – Учись прилежно. – Хорошо, Цзэу-цзюнь, – расплывается в улыбке он, отворачивается, чтобы уйти, но тут же заставляет себя вернуться, забыв про поклон. Лань Сичэнь сдерживает смех, глядя, как Лань Цзинъи мчится в зал для занятий, не журит его и даже не намеревается. Взгляд прикован к письму. Вырывается вздох облегчения. Вернувшись к себе, он погружается в чтение. Душа готова запеть, чего так недоставало с того дня, как ушёл брат. Лань Цижэнь пододвигает письмо обратно с непроницаемым лицом и замечает, потягивая чай: – Самое время. Сложно не заметить, как едва заметно дрогнул уголок губ. – Не прочитаешь второе письмо? Лань Цижэнь фыркает. – К чему? Я не стану тратить время на столь подробные описания чьих-то бесстыдств. – А, но читать довольно-таки увлекательно, – удерживается он от смешка. – Я оставлю письма здесь, заберу завтра. Дядя не отрывается от чая. Лань Сичэнь знает, что тот их просматривает – втайне, обнаружив на столе. Так продолжалось годами. Когда первое письмо пришло, им обоим показалось, что из груди словно вытащили клинок, освобождая от мучительных волнений и спасая от безумия. Лань Сичэнь верит: это их даже сближает. Старается отговорить дядю от поисков во всех уголках мира ради того, чтобы вернуть исчезнувших туда, где точно царит безопасность. Последнее ему удалось. Хотя он знал точно, что на самом деле хотел бы поступить так же. Они же перенесли столько потерь всё-таки. Но Лань Сичэнь им верит. Понимает, что настанет момент, когда они будут готовы, когда исцелятся. Он встаёт и склоняется с улыбкой. В груди от эмоций тесно. – Нужно приготовиться к встрече. Дядя, не присоединишься ко мне? Лань Цижэнь смотрит неотрывно в окно. От облегчения и радости блестят глаза. – Я их дождусь.

***

В мире, непостоянном, как ревущая буря, в мире, где ложь ценится так же, как и правда, пронеслось тринадцать лет. Многие месяцы они провели в отдалении, выжидая, чтобы исцелиться. Ожидание было неторопливым, без попыток наспех заполнить пустоту внутри. Жизнь протекала мирно там, где мир казался добрее, а мечта – такой близкой. Её наполняли счастье и свобода. Вэй Усянь и Лань Ванцзи возвращаются в Облачные Глубины вместе с мальчиком, на котором одежды клана Гусу Лань. Они идут домой, туда, где ждёт семья. Где впереди простирается новая дорога.