Lightning

***

Последние несколько суток слились для Гена в один бесконечный рабочий день. Они плыли, вставали ненадолго на якорь, не прекращая ни на минуту — собирать, выпиливать, обтачивать, смешивать, нагревать, — и тревожно обсуждали уже обговоренное во время коротких перерывов на чужом тесном мостике. Привыкнуть к новому кораблю никто не успел и, кажется, не собирался. Воздух пах солью, потом и деревом, прогретым выматывающей экваториальной жарой. Океан за бортом волновался, бросаясь колючими брызгами. Рюсуй улыбался — он всегда улыбался, в любой ситуации и при любом раскладе, и все вокруг этому верили. Кроме Сенку, Гена и, пожалуй, Укио. Но последний был теперь слишком занят — вслушивался в сонар. После предложения собрать латекс они притормозили у суши и стало немного легче. Приятно было почувствовать ногами твердую землю. А вот незнакомые тропики будили старые страхи: перед насекомыми, ядовитыми змеями, опасными растениями и всем тем, что бывает от таких встреч. Чем южнее они заплывали, тем опаснее становилась природа; японские леса и даже местность вокруг замка Ксено до нее и раньше не дотягивали, а уж что могло развиться за три тысячи семьсот лет без человека… Но переживать было некогда — на сбор выкинули даже Ксено. Сенку сказал четко: максимум шестьдесят грамм с дерева в сутки, у нас нет столько времени, надрезайте все, что найдете. Гену нечего было добавить. С непривычки он стер рукоятью ножа ладонь, и пришлось заматываться. Заметив это, Суйка молча принесла от Сенку что-то вроде антисептика. — Плохо будет, если загноится, да? — улыбнулась она, присаживаясь рядом на сук поваленного дерева. Жара проникала сквозь листья, отражалась в стеклах суйкиного арбуза, парила влагой. От порошка щипало кожу. Благодарность кислотой разлилась по языку. Ген повел плечами, закрывая лицо на замок, и ласково протянул: — Конечно. Спасибо, Суйка-чан. Внутри, под слоями самоконтроля, дрожал адреналин, секундами отсчитывая расстояние. Страха за жизнь Ген почему-то не ощущал, несмотря на погоню и вероятность быть расстрелянным, его не было — но было предвкушение. Нетерпеливое ожидание, как перед спланированным крупным фарсом. А еще никуда не делось то странное чувство, которое мешало ему нормально жить уже почти два месяца. Скребло в груди, ворочаясь острыми чешуйками, ранило хуже любых пуль, заставляя кровоточить, и — мешало. Это оно гнало его безумной ищейкой по следу Стэнли в джунглях у Сакраменто, оно требовало убедиться, что он еще может делать то, на что потратил всю жизнь до окаменения, оно же требовало доказать самому себе, что он полезен. Что проигрыш на собственном поле — еще не конец света. И оно же теперь заставляло его непроницаемо улыбаться, отделываясь дежурными фразами. Сбегать, трусливо не оставаясь с Сенку наедине. Ускользать. Но к этому Ген уже начал привыкать. Как и к липкому ужасу, который вызывала повязка под бежевым халатом, гримасы боли на чужом лице и негромкий кашель, пока никто не слышал. Казалось, он ни разу в жизни ни за кого не переживал больше, чем за себя. И, как выяснилось, это могло вышибать дух покруче копья Магмы. На корабле почти никто не спал. Гена просили помочь то тут, то там — он пытался быть всюду и одновременно ловить зыбкое состояние команды, чтобы не пропустить момент, когда паника вспыхнет и разойдется петардной цепочкой, путая им все планы. Но часы тянулись, превращаясь в дни, солнце палило как в последний раз, а паники все не было. Команда работала — хорошо, слаженно, со смехом и шутками, не унывая даже на чужом корабле и со Стэнли на хвосте. Тайджу на палубе раскатывал резину, Хром получил ей же по лбу и вывалился за борт, Кохаку проявляла чудеса акробатики, наслаждаясь новыми игрушками, Касеки не вылезал из трюма. Луна помогала, чем могла. Даже Ксено — и тот влился, принял протянутую Геном роль. Рюсуй и Сенку отлично справлялись с людьми. Им доверяли. В них верили — и они не подводили. Но когда, наконец, корабль сел на мель там, откуда они должны были двинуться вглубь материка, выдохнули почти все. Спрыгнув на берег, Сенку коротко поморщился, придержав ладонь у груди, и фыркнул: — Расслабляться рано, работы еще полно. Тайджу бодро соскочил следом, а Ген притормозил, дожидаясь, пока все смогут его услышать. Прикрыл глаза, сглатывая очередной ком в горле, и сказал нарочито драматично, задавая настроение: — Ну-ну, такое облегчение оказаться на берегу, Сенку-чан, дай хоть порадоваться. — И шутливо добавил громче: — С нашим графиком мы можем не дожить до встречи со Стэнли-чаном, знаешь ли. Но нам совсем немного осталось, правда? «Немного» значило еще несколько бессонных суток, и они оба это понимали. — Ага, почти закончили, — податливо подхватил Сенку. Отвернулся, почесал ухо и отошел к Касеки, тут же стянув у него какую-то сумку. Позади Гена кто-то хмыкнул. Рюсуй мимоходом мазнул его пальцами по плечу, молча усмехнулся и кивнул. Перед ними громадами высились изломанные камни. Солнце за спиной едва касалось океана круглым боком, плеская теплыми оранжевыми бликами, и кроме этого не было больше ничего. Пустыня одевала землю в оттенки бежевого и серого до самого горизонта. Через пару дней на рассвете им предстояло выдвинуться в очередное известное никуда — прямо по этому безрадостному пейзажу, и хорошо, если целыми. — Да-а, вот это отстой! — емко обозначила Челси. — Даже представить страшно, что тут через миллионы лет будет! Ген вдохнул носом соленый воздух и спрятал руки в рукавах, легко ступая по песку. Задумался — почему же никак не отпускало? Ему ведь не было больно или плохо, все было в порядке — в границах их бесконечного дедлайнового «порядка», конечно — но с того вечера на корабле… просто что-то изменилось. Игла слетела с его пластинки? И теперь она заела, ныла на длинной заунывной ноте, зудя по нервам головной болью. И не только головной. От глухой тоски возвращалось давно забытое чувство: словно три тысячи семьсот лет остались в воображении, окаменения не случилось, и все, что у него снова было — это насквозь фальшивая жизнь, дорогая съемная квартира, собственное телешоу и усталое одиночество по вечерам. Тогда он еще не знал, как бывает — когда вокруг совсем другие люди и мир, живущий по новым законам. Когда постапокалипсис из фильмов и манги становится ежедневной реальностью, а звуков и красок так много, что трудно распознать отдельные, и все они — дикие и незнакомые. Пугающие. Когда понимаешь, что ты — один из тех, на ком лежит ответственность за будущее всего человечества. И именно ты уже не увидишь мира таким, каким он был. Просто не успеешь, и то — если все получится. Как бывает, когда человек из плоти и крови вдруг поражает настолько, что перехватывает дыхание, а сердце почти останавливается. Как бывает, когда за верхушками деревьев видно звезды — и когда эти звезды становятся важны только отражением восторга в красных глазах. Он тогда вообще много чего не знал. Особенно о себе. Во рту стало сухо и горько, под ногу подвернулся камень, и Ген отмахнулся от знакомой удавки. Не стоило об этом сейчас. Но если все же подумать, в прошлом незнание работало на него: он был куда прочнее. Цельным, стабильным и циничным. Пользовался и был использован, обманывал и позволял обманывать себя, находил самую выгодную стратегию — и следовал ей, наплевав на других. Ему хотелось быть таким — змеем-искусителем, ценящим и любящим только себя, идущим по головам с репутацией фокусника и мошенника, и он им был. Знатоком душ человеческих. А сейчас… сейчас надо было разобраться с собой, и как можно скорее. Нельзя было хандрить и расклеиваться — никто не давал ему такого права. Каменный мир не прощал ошибок. В конце концов, он оставался прекрасным менталистом. Обязан был справиться. Выбора у него все равно не было.

***

Дни на новом берегу не бежали — летели, выжженные одной белой полосой, и Гена не покидало ощущение, что они ничего не успевают. — Сойдет, — говорил Сенку, когда все собирались за едой в разбитом тут же лагере, — по графику идем, в нормальном темпе. Почти закончили переделывать двигатели. — Но лучше поторопиться, — добавлял Рюсуй, щелкая пальцами. — Мне нужно все, что вы можете! Ген тоже что-то говорил: сглаживал углы, привычно тянул за нити чужого раздражения, разъяснял, разматывая незначительные клубки, и вкладывал словами правильные мысли. Со всей командой было просто, они ему верили — и он знал, как с этим работать. Чего он не знал, так это что делать с собой. Себя так легко обмануть не получалось. Сенку бесконечно возился с кораблем и мотоциклами: юркой рептилией ползал от корабля к лагерю и обратно, раздавал указания, о чем-то дискутировал с Ксено. Спорил с Рюсуем, чертил и обсуждал схемы с Касеки, шутливо ругался с Кохаку и Тайджу. Забывал спать, успевая влезть везде. Гену не спалось тоже: он был настолько настроен на его безумную волну, что совершенно отвык находиться так далеко. Не брала даже тяжелая, въевшаяся под глаза усталость. Казалось, даже в замке Ксено ему было спокойнее — в неизвестности и без постоянного напоминания о собственных… Слабостях, да. Надо было называть вещи своими именами. Слабостях и бесполезности. Все, что он мог сейчас — отстраненно присутствовать, пустыми словами удерживая их маленький социум в комфорте, и помогать там, где попросят. Теперь Сенку даже еду и воду таскала Луна — не было повода оказаться ближе. И Ген этим пользовался. Как настоящий трус. Наконец, они закончили. Накануне дня «икс» уже к полудню мотоциклы стояли собранные, оставались, как довольно улыбался дед Касеки, «маленькие доделки». Ген торчал неподалеку, смотрел на зверски разрисованные корпуса, на приделанные спереди «звезды», и думал о том, как не хватало им теперь Юзурихи с ее командой ремесленников. Выбравшись из-под самого большого мотоцикла с кисточкой в зубах и плошкой импровизированной краски, Сенку глянул на него, прищурившись. — Большого болвана не видел? — он поднял брови, натягивая темные отметины под глазами. Зигзаги на лбу, наоборот, пошли волнами. На щеке, переходя на шею, виднелся пыльный след. — Тайджу-чан? — Ген задумался. — Они с Кохаку-чан помогают с разбором рубки, Касеки-чан попросил. — Возьми его и сходите за ракушками, раз уж мы на пляже. Пусть перемелет, нам пригодятся, лучше пополнить запасы карбоната кальция, пока есть возможность. — А я зачем? — удивился Ген. Сенку скептически сдул прядь с лица. — Чтобы он не потерялся и не насобирал фигни. Нужны вот такие, пустые, — он достал из мешочка на поясе полукруглую крупную ракушку, повертел, показывая. — Но можешь Цукасу с ним отправить, если хочешь, он тоже хорошо читает местность. Разберутся, не маленькие. Ген покачал головой и растянул губы в ухмылке. — Нет уж, сам схожу. Все лучше, чем бесконечный ручной труд. Я так уста-ал, а там теплый песок, океан, пляжи… красота! Почти курортные условия, только красивых девушек не хватает, но что поделать… Сенку посмотрел на него как-то серьезно, даже оценивающе. Будто знал, что за ухмылкой у Гена сейчас так пусто, что слова отдаются в черепной коробке эхом. Вместо ответа сунул кисточку обратно в рот и снова полез под колеса. Вернулись они только под вечер. Ген тут же узнал — от неугомонной Челси, — что, пока их не было, всем показывали, как управляться с мотоциклами. Просто на всякий случай. Тайджу покивал головой, сгрузив корзину с известью у костра: — Да, мне Сенку все утром объяснял! Я мало что понял, но это не сложнее того лохматого дома на колесах! Если что, кто-нибудь подскажет… По-видимому, один Ген теперь оставался не в курсе. Это так неприятно укололо, что он поправил воротник хаори, помахал Суйке и постарался отвлечься. Подальше от корабля. Подальше от всех. Франсуа от помощи никогда не отказывалась, а еще у нее можно было перехватить что-нибудь вкусное. И поболтать — пока Укио не освободился. Когда красное солнце последний раз лизнуло песок и нырнуло в воду, на темном небе одна за другой зажглись звезды. Ранней зимой на побережье Эквадора было тепло, иногда даже жарко, поэтому находиться рядом с разожженными кострами и печами становилось приятно только к вечеру. Ген закончил сортировать остатки сушеных трав, присел на одну из сваленных деревяшек, потянулся. От пальцев и рукавов теперь пахло пряно и горько. Пламя вилось над ближайшим костром яркими всполохами, бросалось искрами в небо, жаром гладило по коже, убаюкивая и успокаивая. Было почти хорошо. — Эй, Ген. Внутри что-то дрогнуло еще до осознания. Лицо сделалось непроницаемым, сама собой наклеилась расслабленная улыбка. — Сенку-чан? Сенку подошел со стороны корабля, остановившись на границе света и тени. Упер руку в пояс, глядя на костер. Оранжевые блики касались его едва-едва: ложились на голые ноги, на бежевую шкуру халата, не доходя до лица. — Ты что-то хотел? — мягко уточнил Ген. На задворках сознания опять противно и тихонько заныло: что от него вообще можно было хотеть теперь… — Ага, — ответил Сенку и приглашающе мотнул головой. Не дожидаясь ответа, тут же развернулся и зашагал обратно. Ген вздохнул, сжимая запястья в рукавах. Что ж, когда-нибудь это должно было случиться — и сегодня было ничуть не лучше и не хуже других дней. По крайней мере, если они не переживут завтра, Ген будет знать, что под конец его приперли к полу, наступив на горло трусости голым коленом и не оставив шансов вывернуться. Не то чтобы он действительно этого не хотел. Внутри корабля, под палубой, прятались тени. Почти все освещение демонтировали, переделав, и теперь Сенку работал при неровном свете факелов, оставив единственный фонарь у самого большого мотоцикла. Когда Ген спустился по лестнице, кончики его безумных волос торчали из кривого ящика у стены. Где-то рядом шумели волны: с вечерним приливом океан подползал совсем близко, накатывая на берег пенящейся чернотой, и тревожно шуршал песком. Ген осмотрелся. — Где Касеки-чан? Сенку небрежно махнул рукой. — Отдыхает. Ген замолчал, невольно напрягаясь. Виски сдавило и тут же отпустило, сердце тяжело ударилось о ребра, кровь побежала быстрее — сама по себе, тревожась по взмаху чужой руки. Пришлось напомнить себе о самоконтроле: привычная маска натянулась после первого глубокого вдоха, легла заплаткой поверх эмоций. Выровняла пульс. — Так зачем я тебе понадобился? Получилось почти как раньше — легко и игриво. Сенку вытащил из ящика какую-то ткань, небрежно скинул на пол. Ехидно хмыкнул. — А что, ты и так разберешься с топорным мотоциклом? — Ну-у, — протянул Ген. — Когда-то я ездил на скутере и велосипеде, если это считается. А у меня есть выбор? — Не-а. — Так и думал, — картинно выдохнул Ген, подходя к ближайшему — суровому произведению инженерной мысли. Тронул пальцами грубо обмотанную ручку руля. Пахло углем, металлом, кожей и чем-то горячим — словно масло нагрелось на солнце. Металл обшивки поблескивал новой краской, колеса чернели — выделяясь даже в полумраке. Если бы мотоцикл был человеком, Ген безошибочно сказал бы: от него тоже веяло нетерпением. Он хотел туда, в пустыню. Готов был вырваться и ехать вперед. Механизмы, которые Сенку собирал, вообще всегда казались живыми. Они несли отпечаток создателя не только в подписях и логотипах, но и в каждой своей детали — в неровных шероховатостях, в неидеальных формах, в напускной практичности, за которой прятались творческие порывы. Что-то в них было такое — что делало их красивыми. Ген никогда не увлекался техникой, но то, с какой самоотдачей творил Сенку, с каким видом прикасался к изобретениям — завораживало. Весь Сенку завораживал. Несмотря на характер и прочие… очевидные минусы. Но не Гену было размышлять о минусах, если уж на то пошло. Возможно, он изначально во всем ошибался. — Садись давай, — Сенку вытер руки, отряхнул бедра и похлопал по мотоциклу, стоящему вторым. Он немного отличался от четырех остальных, если не считать самого большого — тот вообще больше напоминал старый гоночный болид. — Покататься не получится, придется учиться в теории, и лучше даже не заводить пока. Остальным уже все показали, остался только ты. Ген наклонил голову к плечу, прищурился, внимательно их разглядывая — Сенку и мотоцикл. Сенку никогда не умел лгать, не стоило и начинать. Так зачем он его на самом деле позвал? Но спрашивать не хотелось. Перекинув ногу через седло, Ген устроился и поерзал, сползая ниже. Положил руки на руль — обмотки оказались мягче, чем он ожидал. — Рычаг зажигания у тебя рядом с правой ногой, там же задний тормоз. Не очень удобно, знаю, но это, можно сказать, классика. На левой ноге передача, — менторским тоном начал Сенку, расхаживая вокруг. — На правой ручке — поддача газа, нужно крутить. Общий алгоритм такой: открываешь баллон сзади, заводишь двигатель. Затем зажимаешь сцепление — переключаешь передачу — отжимаешь сцепление до движения с места. Потом крутишь ручку, рычаги на них это как раз и есть… Тут он, наклонившись, вдруг оказался так близко, что Ген не успел сориентироваться и вздрогнул. —…сцепление, — Сенку постучал пальцем по узкому рычагу над левой ручкой, чуть не положив подбородок на плечо, — и тормоз, — почти прижавшись к спине Гена, указал на такой же над правой. — Сцепление зажимай при остановке, чтобы двигатель не глушить. Как на машине, ничего нового: сначала сцепление, потом тормоз. Ты в курсе. Передний тормоз резковат, так что нежнее, а то вылетишь. — Да уж, явно сложнее велосипеда, — фыркнул Ген. От Сенку тоже пахло металлом и углем. И нетерпением. — Немного, но не сложнее машины. Его теплое дыхание пощекотало щеку. В груди что-то вспыхнуло, искрами разбегаясь до кончиков пальцев. Не меняя тона, Сенку добавил у самого уха: — До сих пор злишься? Горло сжалось, не пропуская воздух, и Ген замер ослепшей летучей мышью. Медленно моргнул, еле расцепив зубы: — На что? — На меня. За покер. Сенку отодвинулся, возвращая ему пространство. — Вовсе нет. — Ген растерянно пожал плечами. Показалось, что вышло слишком деревянно, и он тут же заставил мышцы расслабиться. — Я и забыл уже, Сенку-чан. О чем ты вообще? В этом даже была доля правды: Ген не злился. Он был расстроен, раздавлен и разгромлен, тот проигрыш прокатился болезненным катком по его гордости менталиста, уязвил и поселил внутри мерзкого червяка бесполезности, постоянно напоминающего о себе, но злости не было. Злиться на Сенку у него с самого начала не получалось. Факелы тихо потрескивали. Молчание затягивалось, и Ген боялся обернуться, чувствуя, что Сенку опять смотрит на него своим странным задумчивым взглядом. То ли ждал ответа, то ли думал о чем-то своем — трудно было разобраться. — И все-таки это сложно. Почему сам не хочешь повести? — спросил Ген, чтобы нарушить тишину. — А-а, — недовольно вздохнул Сенку, — я не водитель. Нет такого скилла. Что там нужно? Рефлексы, опыт, понимание принципов движения на физическом уровне, принятие решений, ловкость рук, вот это все. У меня и прав-то нет, я не собирался их получать. Есть вещи, в которых я не спец. Почему-то вдруг показалось, что он говорит не только о вождении — или вспомнил что-то важное: голос стал мягче. В другой раз Ген зацепился бы, переспросил и запомнил, но сейчас даже сформулировать не получалось. — Лучше тебя никто не понимает принцип работы механизма. Ты же его спроектировал, разве этого не достаточно? Мне всегда казалось, что с машинами проще, чем с лабораторной техникой… — Это просто не мое, — сказал Сенку. — Каждый выбирает то, что ему больше по вкусу, делает то, что может и должен. Я могу разработать мотоцикл, начертить схемы, сделать топливо и масла, но выточить детали и собрать его в одиночку займет у меня кучу времени. Здесь я почти бесполезен. С вождением то же самое: я не стану лучше опытного профессионала, какой смысл? Ген невесело усмехнулся. Посмотрел перед собой, убрал руки с ручек, выпрямился. — Ты уже решил, с кем поедешь? — Ага, — ровно ответил Сенку, чуть помедлив. Где-то в легких снова неприятно кольнуло — как будто иголкой ткнули между ребер. Обсуждение прошло без него? Настолько все было плохо? Хотя, конечно, Сенку уже все учел, продумал и решил — раза три, а, может, и больше. Иногда вообще казалось, что он не на шаг впереди, а на все сотню. — Это должен быть кто-то, кому ты доверяешь, Сенку-чан, — мягко продолжил Ген. — Стэнли-чан вряд ли упустит возможность пристрелить тебя первым, ты хорошенько вывел его из себя. И сам подумал: наверное, это должен быть Рюсуй. Рюсуй отлично подходил — он был достоин, умел водить что угодно, ему Сенку мог доверить свою жизнь. Они вообще были почти на равных, два гения: понимали и дополняли друг друга настолько, чтобы даже ругаться. Ген мысленно одернул себя. Вот это чувство он точно знал очень хорошо. Раньше он им бессовестно пользовался — но никогда не испытывал сам. Докатился. И это было так плохо, что хуже некуда. — Ага, — будто услышав его мысли, согласился Сенку. — В любом случае, я поеду на заднике, наверняка придется что-то чинить или исправлять на ходу, времени было слишком мало, чтобы все проверить. Я эффективнее в команде. — Кто угодно эффективнее в команде, — грустно улыбнулся Ген. — И я так себе лидер, так что ты прав. У руля будет человек, которому я верю — и все верят. Он поведет. Сейчас есть кому меня дополнить, не приходится делать все самому, иначе нихрена бы у меня не вышло. Я не один, потому что один бы не справился. Наверное, это мог бы быть и Тайджу, подумал Ген. Настала его очередь агакать. Стоило бы присмотреться, прислушаться, сделать выводы и ответить как-то достойно — от Сенку редко можно было услышать что-то настолько философское, — но в голове было пусто, и больше выдавить ничего не получилось. Равнодушное выражение пластиком застыло на лице. Наверное, это выглядело странно, и он попытался занавеситься челкой. Сенку словно специально встал слева, где прикрываться было нечем. Как будто Ген и так перед ним недостаточно оголился. Казалось, его видно насквозь, как бракованное стекло — со всем застывшим в нем мусором, трещинами, пузырьками. Но что поделать. Вот так получилось — не справился. Будто он не предупреждал, что ничего хорошего в нем нет и не появится. Чего Сенку вообще мог ждать от мошенника, которым Ген был до самых костей? Только того, что он и насчет своих талантов обманет. — Слушай, Ген… — тихо начал Сенку, но его тут же прервал деликатный стук по дереву. Луна осторожно заглянула внутрь, просочилась в своем платье вниз, кивнула головой. Этого было достаточно для предлога — пора было уходить, пока не стало совсем поздно. Ген соскользнул с мотоцикла. — Возможно, я ничего не запомнил, — с вязкой легкостью помахал он руками. Язык говорил, тело двигалось — все было в порядке. — Но, если что, разберусь на ходу или буду спрашивать. В крайнем случае, буду кричать и звать на помощь тебя, Сенку-чан. — Не сомневаюсь, — насмешливо ответил Сенку ему в спину. Луна защебетала на английском — дальше он не прислушивался. От воротника теперь тоже пахло углем — и горечью. Уходя, Ген чувствовал, как легкие заволакивает знакомой тоской.

***

В почти разобранном корабле было гулко и шумно. Сенку и Касеки возились с мотоциклами, бесконечно доделывая, переделывая и все больше походя на безумных перфекционистов. От стен тянуло сыростью: непросохшие доски демонтировать не стали, оставив только их и корабельный каркас. Ген бесшумно спустился по лестнице, встал рядом, спрятавшись в тени. Проверил шнуровку и поправил рукава. На вдохе туже затянул пояс, выпрямляя позвоночник. Намотаться на колесо в его планы не входило, как бы то ни было — хотелось размяться и подготовиться, хотя бы морально. Они едва успевали. Времени оставалось в обрез, ночь уже близилась к завершению, Стэнли на бывшем «Персее» вот-вот должен был появиться на горизонте. День обещал быть долгим. Заметив его, Сенку обернулся, быстро кивнул и протянул очки. Требовательно потряс ими в воздухе, пока Ген не взял, и тут же отвлекся обратно, прилаживая зубатую пластину у колеса. Крикнул деду Касеки: — Эта не встает, надо еще немного подточить! У выхода на палубу крутилась Челси. И хоть она не знала японский, как бы Гену ни хотелось сказать что-то личное напоследок — делать это казалось неправильным. Не сейчас и не здесь, когда каждая секунда была на счету, а сосредоточенность Сенку целиком зависела от того, на сколько хватит его второго дыхания. На бледном виске уже блестели бисеринки пота, расцарапанные пальцы почернели от смазки и угля, а синяки под глазами готовы были посоревноваться с отметинами Ксено. Грудь рвано дергалась — свежие бинты то и дело мелькали в вороте халата. Видимо, Луна постаралась. И как только поймала? Ген читал его слишком хорошо, чтобы не понимать: Сенку уже подходил к своему пределу. Но вряд ли кто-то смог бы его остановить. Если остальным удавалось перехватить хотя бы полчаса отдыха, он не спал совсем, бодрствовал вместе со своим неугомонным мозгом, и это было очевидно, но и выхода другого у них не было: Сенку некому было заменить. Он всегда брал на себя всю ответственность, молча и твердо, будто так и должно быть. И та пуля, судя по всему, тоже в нее входила. Раз уж он и про нее молчал. Ген вдруг подумал, что нестерпимо хочет посмотреть. Взглянуть хоть одним глазком, белые ли повязки, все ли в порядке, не разошлась ли рана, нормально ли заживает, и что там вообще — под повязками, как выглядит… По спине от одной мысли рассыпались ледяные мурашки. Ужас ухватил когтями за загривок и так и остался, дыша в затылок. Он даже в такой мелочи оказался бесполезен. В поддержке, которую должен был обеспечивать. Губы будто сшили прочной ниткой — не получалось сказать какую-нибудь легкую напутственную глупость. Ничего не шло на язык. После всего, что он услышал вчера, в голове и груди было тихо, сквозняк гонял обрывки мыслей и иногда тоскливо завывал под горлом, не давая дышать. С Геном такого раньше никогда не было — лекарства он не знал. Но приближалась буря событий, новые проблемы, и он ждал их, как ждут казни, любых изменений и конкретики, лишь бы избавиться от мучений. Доски над головой надсадно заскрипели. На остове палубы Рюсуй окликнул Франсуа, и Ген уловил только «если начнет стрелять по нам, может попасть в Ксено» и «вам будет безопасно с Цукасой, пусть Хром не дергается». Франсуа, как всегда, тихо соглашалась. В мозг кольнуло осознанием. Ген встрепенулся и дернул головой, откидывая челку. Мысленно добавил в уравнение Укио, Суйку, Кохаку, Тайджу, Касеки и команду Луны, вычленил тех, кто умеет водить, применил логику рассадки. Что-то не сходилось. Совсем. — Надеюсь, ты все запомнил, потому что мы едем во главе клина, — насмешливо бросил через плечо Сенку. — Если навернемся, угодим под колеса или собьем кого-нибудь. Будет паршиво. Несмотря на убитый вид, глаза у него блестели лихорадочным азартом: перспектива в очередной раз утереть Стэнли нос его явно будоражила. В любом состоянии Сенку оставался собой. — Сенку-чан, так ты… — Ген снова прокашлялся, стараясь придать тону беззаботность. Сердце дробно зачастило, заставляя голос подрагивать. — Поедешь со мной? Рука Сенку соскочила, щипцы провернулись. Он дернул головой и, кажется, выругался — за лязгом было не слышно. Отложил инструмент, коротко обжег взглядом через плечо, совсем незаметно — кто угодно бы не заметил. Но Ген всегда замечал. Все, что касалось Сенку. И сейчас, когда тот протер руки тряпкой и выпрямился, не оборачиваясь, в груди началась настоящая гроза. Молнии засверкали высоко над всем его сухоцветом и тоскливыми камнями, над страхами и сожалениями, в темных тучах без капли дождя. Без милостивой влаги, без излишней драмы — сухо и горячо. Ген точно знал: если молния ударит — он сгорит. Все сгорит, ничего не спасет. И застыл, глядя на белый затылок. Сенку ощущался, как ощущается электричество в воздухе: от напряжения сжималось горло, но дышать становилось легко, волосы вставали дыбом и щекотало между ребрами. По загривку побежала статика. Ген улыбнулся и прикрыл глаза, вставая рядом. Расправил плечи, прижался на мгновение, почти толкнул, тоже глядя на мотоцикл. Медленно нацепил сваленные на сиденье защитные щитки и снова спрятал руки в рукавах. Как менталист, он должен был предугадывать. Анализировать, узнавать и понимать, а не чувствовать. На ощущениях и инстинктах работали только дилетанты — профессионалы пользовались всем, что было доступно. Но в том, что чувствовал он, не было логики: просто слова утратили прямое значение еще до того, как были произнесены. Осталось только то, что между ними. Смысл, собранный из обрывков, недомолвок, случайностей. Из вспышек молнии. И это было так хорошо, будто он впервые по-настоящему вдохнул — за все три тысячи семьсот лет. Просто все встало на свои места: игла вернулась в колею, пластинка заиграла так, как и должна. Словно Ген снова стал живым. Какая ирония. — Конечно, с тобой, — тихо хмыкнул Сенку, подкидывая на ладони щипцы. Сбоку было видно, что он улыбается. — С кем же еще?