Синие ночи, жёлтые дни

Конечно, это тёплые объятия, объятия, в которых хочется плакать, но Адати держится изо всех сил. Вот ещё — расстраивать Куросаву… опять… Плечо пахнет приятно — Адати к этому запаху даже привык и соскучился за эти несколько дней. Руки немного ватные, поэтому Адати обнимает Куросаву в ответ не сразу и медленно, но когда обнимает, то очень крепко, прижимая его к себе. — Прости, Куросава… Прости. Ладонь Куросавы поверх затылка — поглаживает. И не даёт отстраниться, хотя и не хочется. Они стоят молча и обнимаясь, не отпуская друг друга, и постепенно от дыхания Куросавы становится очень спокойно. Всё кончилось. Больше нет недомолвок. Куросава принимает его таким, как есть!.. В поздний декабрьский вечер, несмотря на морозный ветер, на крыше башни Антон уютно. Когда они всё-таки отстраняются, Адати хочет промокнуть слёзы, но Куросава помогает ему. У него тоже блестят глаза, но он пытается улыбаться. Пальцы замёрзшие, и всё равно приятно, когда они проводят по мокрым щекам. А после фейерверка они гуляют по ночным улочкам, держась за руки. Адати чувствует себя счастливым, даже счастливей как будто, чем до расставания с Куросавой. Теперь ему легко, и он, кажется, готов улететь, глядя на Куросаву. «Интересно, я могу предложить сейчас называть меня просто — Юити?» — проскальзывает в чужой голове. Адати улыбается, глядя под ноги. — Тогда называй меня Киёши. У Куросавы вытягивается лицо. Он останавливается, и Адати останавливается вместе с ним. Рука сжимается сильнее. — Ты правда всё слышишь! — Что? Ты не верил? — Я… ну… не до конца. «Что я сейчас думаю?» — Сейчас ты спрашиваешь, что ты думаешь. — Уа! До Куросавы словно только-только доходит. Его глаза искренне-удивлённые, чистые, как у ребёнка. «Тануки» — Тануки. «Трижды три» — Девять. — Уа! Неожиданно Куросава бросает ладонь Адати, словно ошпаренный, и в этот момент улыбка Адати меркнет — он вдруг осознаёт, что не всё закончилось. Куросава теперь знает, что Адати читает мысли, но… это не значит, что Куросава на это согласен, что Куросава готов! — П-прости, — тут же выпаливает Адати, чувствуя себя виноватым. — Мне не стоило… — Нет… я… — Куросава кажется немного растерянным и неловким. — Я не ожидал, что… Уа, сколько же ты услышал! Восклицает вдруг он и мило смущается, пряча в ладонях лицо. Розовеют кончики его ушей, и Адати, хотя всё ещё чувствует тревогу, не может не улыбнуться. Когда Куросава отворачивается и берётся за поручни моста, чтобы не показывать своё лицо, Адати аккуратно встаёт рядом. — Я хочу умереть от стыда, — сокрушается Куросава. И лицо его вызывает такие же чувства, как в те моменты, когда он ревновал. Хочется одновременно утешить его и по-доброму поиздеваться. Сказать что-то вроде: «А помнишь, ты обматывал меня шарфом? Ты такое напредставлял…» Но Адати всё же понимает — не время. Сейчас Куросава просто должен понять, что его мысли — это совсем не страшно. Напротив даже. — Если бы не твои мысли, я бы ничего не узнал. И если бы не твои мысли… я бы... я бы точно не влюбился в тебя. Адати всё ещё сложно говорить такие вещи, но каждый раз, когда его рот хочет захлопнуться, его душа — запереться, Адати думает: «Это же Куросава!» И думая так, он может сказать любые слова: — Куросава… Юити, ты потрясающий. Правда. Спасибо, что оказался таким не только внешне, но и внутри. Мне очень… мне очень нравилось всё, что ты думал. Также, как и всё, что ты говорил. Наконец, взгляд Куросавы смягчается, становится понимающе-нежным. От такого взгляда у Адати всегда сжимается сердце, и теперь он не может смотреть на Куросаву и смотрит на свои руки и на машины, проезжающие под мостом. Шумные, яркие, но не способные заглушить то, что внутри. — Ладно. Давай посидим где-нибудь? — предлагает Куросава, аккуратно просовывая ладонь в карман куртки Адати. Это — вместо всех мыслей и слов. Адати тут же кивает: — М.

***

«…двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…» — Не считай, пожалуйста. «Мотылек сгорел? Но важнее, что он решился Лететь на свет». — Лучше собственного сочинения, — комментирует Адати, пока Куросава не приступил ко второму стихотворению. — Собственного?.. Собст… Уа! Куросава снова прячет лицо, но теперь — только в одну свободную ладонь. — Как мне жить с этим?.. Как мне с этим жить?.. И они идут, Куросава продолжает сокрушаться, но руку больше не отдёргивает, даже напротив — сжимает пальцы Адати почти до боли. Он не может поверить в то, что Адати знает все его мысли… и в то, что Адати любит его именно таким, как есть.