поговори со мною

...холодна, как змея. но босыми ногами по деревянному полу, нагретому солнцем, самым весенним — впрочем, ты не любишь весну, но всё же — и самым весёлым — и самым висельным — и скрипят половицы громче, чем в детстве, и теперь уже непривычно. сквозь скрип половиц доносятся разговоры — затихаю, чтобы узнать каждое слово — чтобы познать голос твой, сигаретно-дымный, — чтобы осознать себя на тёплом полу и лежать там до ночи, пока луна не обведёт тело серебристым мелом и не будет оправдываться перед уставшим полицейским за беспорядок, пока он не прекратит её всхлипывания одним строгим взглядом и не начнёт вслушиваться в разговоры, чтобы познать голос твой, дымно-сигаретный, но он не познает, и лишь желание закурить свяжет его и тебя, но луна, не нашедшая белого мела для тела, всё ещё будет просить прощения, и её не обвинят в халатности, и она перестанет плакать, и начнёт вслушиваться в разговоры, чтобы познать дымный голос твой, но не услышит, потому что радость её переполнит, а ещё — эта страшная мысль, что ей снова хочется — серебром-силуэтом извиваться на тёплом полу. это мы говорим, дорогая. это мы — говорим, и жизнь существует лишь для того, чтобы мы сплели слово, и большой взрыв случается, когда ты делаешь вдох для того, чтобы сказать мне важное, и рагнарёк приближается, когда я вдыхаю, чтобы найти, что тебе ответить, и ты внимательно ждёшь, угадывая слова, которые в моей голове только будут, и вселенные рождаются от тире до вопросительного — и умирают, когда я нахожу, что ответить. мои дела хороши — я хотела б в петлю — и оно хорошо — знать, чего хочешь. я мечтаю о петлях: петлях кольчуги ольгиной братии, петлях трамвайных путей, переплавленных из старинной кольчуги, петлях страны, что кидается под трамвай, а потом выдаёт странгуляционные борозды своих детей за золотые кольца, петлях на подарках, которые я покупаю заранее тем, кто до праздника не доживёт, петлях, которые твоими руками дарят какую-то нежность — поправляешь, что это не петля, а объятия, пусть — и петлях самой крепкой верёвки. в петле я буду болтаться, и болтать, и смеяться, и смех превратиться в смерть так же легко, как легко спутать эти два слова в приглушённом сигаретно-дымном разговоре за стеной. ты говоришь, что смех побеждает, но я слышу, что смерть побеждает. и мы обе правы. но петля — на моей стороне. я буду болтать всякий вздор про то, что мне кажется важным, например, о книгах, о мёртвых чёрных цепочках букв, ставших красной нитью между писателем и вечностью, между читателем и смертью. один русский классик сказал, что счастливых жалеет больше, чем несчастливых. наверное, это про то, что счастливым умирать тяжелей, потому что они привязаны к радостной жизни, потому что она их не обидела, а несчастливым терять нечего, уходить проще. мне будет так легко в петле. я никогда не буду в петле. ты меня знаешь, милая. в сказке я была бы ведьмой, приходящей к дракону, чтобы исцелить его отрубленные головы, и драконом, который снова и снова поддаётся ударам рыцарского меча, и рыцарем, который делает вид, что не замечает одного и того же дракона, и снова возвращается с ним сразиться. я живу не в сказке, но чувствую это ощущение — мечом сквозь горло — и хочу пронести его по жизни — и хочу, чтобы жизнь, познающая голос твой, сигаретно-дымный, ощутила этот порез на себе. давай сменим тему и не будем о смерти — будем о жизни, о детях — чужих, соседских, кошачьих, книжных, приюченных, — но не о своих — их, к их же счастью, нет, потому что мы не убийцы — а любое рождение суть убийство — и сквозь колыбельную слышится "я люблю тебя, и ты меня любишь — тебе меня хоронить, мне — знать, что ты тоже умрёшь". ты смеёшься, потому что я не могу сменить тему, и от твоего смеха колышется серебристый свет луны, и контур случайного человека, закончившегося на асфальте, неровен и смазан, и снова луне придётся оправдываться. вот, давай об этом — о луне-детективе, о цветах — я не люблю цветы, но люблю воровать — и вот мы воруем цветы с клумбы, чтобы отнести их к памятнику — и о людях, которые так смешно врут в телевизоре — помнишь, он был в нашем классе и всегда на истории оживлялся на теме восстаний, а сегодня он говорит о том, что всё хорошо, и улыбается так, как людей научили юрэй. я люблю с тобой говорить. (любила?) ещё давай поговорим о неправде. неправде, что тебя больше нет. скажи, что не было утра, когда ты всё поняла — и закончила всё. я знаю, что эти слухи лишь от того, что ты не говорила со мной о смерти — своей — потому что нельзя говорить о мечтах. но теперь, милая, поговори со мной обо всём — о том, что ты увидела своим дымным взглядом — и о смерти — своей, моей, нашей. и скажи мне то, что хотела сказать в то утро, когда ты стала…