В гостях у Марианны

Особняк прекрасной Марианны стоял темен и тих. Ричард помедлил перед запертыми воротами и уже решился было развернуть коня (кто только посмел подшутить над ним, прислав поддельное приглашение?), когда в стороне распахнулась маленькая калитка, и некто с факелом замахал рукой. В пустом дворе Ричард спешился, вручил поводья Баловника слугам и двинулся к крыльцу. Как странно! В день, когда эр привел его к Марианне отыгрывать фамильный перстень, по бокам лестницы горели фонари, из окон лилась музыка, доносились голоса и смех, а теперь все вокруг вымерло, будто хозяйка дома уехала за город, забрав с собой левретку и мужа. Ричард остановился. А что, если это ловушка? Сложно представить, зачем ее подстроили, но он так мало знал о придворных интригах, немудрено было что-то и упустить. — Погодите, господин герцог! — окликнул его факельщик. — Вас ждут не здесь! Откуда он знает, кто должен явиться? Подозрения Ричарда окрепли. Он проверил, как ходят в ножнах шпага и кинжал, развернулся и спросил: — А где? — Я вас проведу. Ричард неохотно последовал за слугой по тропке вглубь сада. Здесь пахло сиренью, и запах, густой, медовый, смешивался с травяной свежестью. Луна отражалась в капельках росы на темно-зеленых листьях, по прихоти природы похожих на сердце, высветляла под ногами белый гравий. Прямо над головой запел соловей — люди его, похоже, уже не пугали. Зато сверчки умолкали, стоило им приблизиться, и возобновляли стрекот, когда Ричард оставлял позади два, а то и три куста. Факельщик привел его к флигелю, увитому плющом, точно домик лесной феи из сказок старухи Нэн. Пока он возился с ключами, Ричард заглянул в окно: за кисейной занавесью горели свечи, выделялись черным спинки канапе и кресел, но человеческих силуэтов видно не было. Да с чего он взял, что это ловушка? Может, Марианна назначила ему тайную встречу? Она заметила его на карточном вечере и захотела провести вместе ночь — не из-за денег или дорогих подарков, как с прочими, — а по сердечной склонности. Но ей нужно скрывать свой каприз от Валме и Килеана... Какой же он дурак! — Мне что-нибудь велели передать? — спросил Ричард. — Нет, господин герцог, — факельщик провернул ключ в замке, приоткрыл дверь и поклонился, приглашая войти. — Мне приказали провести вас и удалиться. — Тогда можете идти. Ричард ступил во флигель, словно на крыльях. Его плечи расправились, прямая спина стала еще прямее, грудь выпятилась, а подбородок горделиво задрался. Он окинул комнату орлиным взглядом, готовый немедля пасть к ногам прекрасной Марианны и заверить ее в своем восхищении, но внутри никого не было, кроме серой бабочки, порхавшей у огня. Два торшера у стен освещали обои из персикового шелка, напольные вазы с розами, низкий столик, ковер... Но где же она? Ричард пожалел, что под рукой нет зеркала — пока он ждет, нелишне убедиться, что одежда и волосы в должном порядке, — как вдруг в дальнем, темном конце комнаты зашелестело, зашуршало, и из-за драпировки появилась женщина в золотом платье. «Совсем не Марианна», — только и успел подумать Ричард. Высока, тоща и плоска, как нескладная девчонка, — вот что первым выхватил его взгляд. А потом она вышла на свет, и Ричард оторопел, онемел, кажется, даже рот раскрыл от изумления, лишился всех мыслей, безумных и здравых. Какая... Какой. — Я рада, что вы приняли мое приглашение, герцог Окделл, — произнес Рокэ Алва негромко. Рука Ричарда сама коснулась камзола на груди, где во внутреннем кармане покоилась надушенная записка. Говорить он пока не мог, а если бы открыл рот, оттуда вырвалось бы лишь потрясенное мычание. — Вижу, вы сражены наповал моей красотой, — Рокэ улыбнулся одними уголками губ. — Нет лучшего комплимента для дамы. Не правда ли, луна сегодня особенно ярка? Несомненно, столь образованный юноша знает не один сонет в ее честь. Прежде он смотрел вниз: на Ричарда и мимо него, то ли перебарывая неловкость, то ли о чем-то размышляя, а теперь поднял взгляд, и не опустей голова Ричарда раньше, это непременно случилось бы сейчас — потому что глаза Рокэ были подведены черной краской. Они стали больше и выразительнее (но разве такое возможно?), и от их вида внутри Ричарда что-то оборвалось. — М-м-э... — начал он. И попробовал снова: — Монсеньор?.. — Не помню, чтоб приглашала его сюда, — улыбка Рокэ стала шире, и на подбородке обозначилась едва заметная ямочка. — Не будем говорить о нем. Пусть скучает дома. Так как насчет сонетов о луне? Он медленно приблизился к Ричарду. Рокэ надел платье прямо на голое тело — узкое платье, возмутительное платье, открытое сверх меры, непристойное, какое могло сыскаться лишь в гардеробе доступной женщины, да только Марианна ни за что бы в него не влезла. Густые, вьющиеся на кончиках волосы были сколоты шпильками на затылке, чтобы показались шея и лоб. Складки юбки, подобно жидкому золоту, после каждого шага обтекали длинные ноги. Платье не делало Рокэ смешным, скорее уязвимым без мундира и перевязи, по-особенному нежным, словно его, дикий плод из южных лесов, очистили от шипов и колючек, обнажив сладкую мякоть. Наверное, Ричард вел себя невежливо. Слишком таращился на шею с по-мужски выпирающим кадыком и женским ожерельем вокруг, на белые плечи, пересеченные полосками блестящего шелка, на изящные, но сильные руки, которые одинаково ловко управлялись и со шпагой, и с хирургическим скальпелем. Треугольник из серебра и сапфиров заслонял ключицы Рокэ, будто броня, и указывал острым концом... — Ричард сглотнул — точно в вырез. Глубокий, как провал между Надорских гор, и такой же головокружительный. Рядом с ним два лоскутка, прикрывавшие соски Рокэ, выглядели еще непристойнее. Казалось бы, что можно найти возбуждающего в груди мужчины? Не перечесть, сколько раз Ричард равнодушно замечал полуодетых батраков в поле, посещал купальни в Лаик вместе с другими унарами и не задерживал ни на ком взгляда, а наблюдая за тем, как гладкая кожа Рокэ приобретает в свете торшеров загадочное, воистину лунное сияние, он ощущал, что воздух в комнате накаляется, выгорает, губы пересыхают, и ему становится нечем дышать. — Неужели я недооценила ваших менторов? Рокэ остановился в каком-то шаге. Он больше не улыбался, а смотрел серьезно, требовательно, и вблизи его вид наполнял душу приятным трепетом. Возможно ли, что Рокэ Алва — резкий, жесткий, с хищными чертами лица — перевоплотился в милую деву, влекущую к себе почти против воли? И пусть доказательство стояло прямо перед глазами, Ричард не мог поверить в его материальность. Может, он спит наяву? Может, зрение играет с ним шутки? А если все правда, зачем Рокэ этот маскарад? — Так что же, они не сумели привить вам любовь к поэзии? О чем он говорит? Ричард отмер, утер лоб тыльной стороной руки — то ли проверял, не жар ли у него часом, то ли отгонял наваждение. Что от него хотят? Сонет о луне? На ум не шло ничего достойного, но он все-таки начал: — Сказали мне — и это не секрет, — его голос был слаб, а глаза видели лишь Рокэ, — что всех она прекрасней под луною, что голоса нежнее в мире нет, что чище слез, застлавших пеленою столь дивный взор, еще не видел свет... Ричард склонил голову и узрел лицо Рокэ под другим углом. О Создатель, да у него еще и румяна на щеках! Сонет моментально выветрился из памяти. Пока он декламировал, Рокэ водил пальцем по граням самого крупного сапфира в ожерелье, и чтобы заполнить внезапно повисшую тишину, Ричард поймал его ладонь — в неизменных перстнях, грубоватую от фехтовальных тренировок — и коснулся губами запястья. Он надеялся, что это не вызовет протестов: эр оделся как дама (хотя не уступал, а напротив, даже немного превосходил Ричарда в росте), говорил о себе, как о даме, да и, в конце концов, Ричард уже целовал его руку, принося присягу. Словом, жест был со всех сторон допустимый и позволительный. — Вы так резко прервались, герцог Окделл. Должно быть, у вас пересохло в горле? — Рокэ не спешил высвобождаться. — Я налью вина. — Позвольте мне, мон... — Рокэ недовольно свел тонко очерченные брови, и Ричард исправился: — Моя госпожа? Рокэ кивнул. Похоже, новое обращение ему понравилось. Ричард неохотно выпустил его ладонь (напоследок Рокэ тронул пальцем место поцелуя) и повернулся к низкому столику. Два бокала, блюдо с глянцево поблескивающей черешней, кувшин темно-красной «Крови» — не придется ждать, пока вино надышится. Ричард склонился налить и почувствовал — кожей, мгновенно вздыбившимися волосками на пояснице, спинным нервом, — Рокэ беззвучно придвинулся. Может, от его тела стало теплее, может, запах померанцевых духов и его собственный, неуловимый стали насыщеннее. Ричард замер. Дыхание сбилось, к паху прилила кровь, и член отяжелел. Нет. Нет-нет. К счастью, положение еще не сделалось катастрофическим. Ричард медленно-медленно, следя за собой, поднял кувшин, наполнил бокалы до половины, выпрямился и подал один Рокэ. Тот и вправду стоял на четверть бье ближе. Пожелай Ричард коснуться — и все рядом, перед ним, только потянись. Он запретил себе представлять, но воображение мигом нарисовало, как будут смотреться его посмуглевшие под весенним солнцем кисти на плечах Рокэ. Как проникнут под золотой шелк и что там найдут. Интересно, получится ли заключить его талию в кольцо из пальцев?.. — Не находите, что нам пора перейти на «ты»? — обхватив бокал за ножку, Рокэ выставил руку для брудершафта. — Или вы предпочли бы не переступать со мной границ? Ричард поколебался. Брудершафт подразумевал поцелуй в губы, объятие, а может, и все то, одна мысль о чем погоняла вскачь сердце. Желал ли он? С таким Рокэ, без острот на языке, без насмешки в глазах, соблазнительным и соблазняющим, — да, тысячу раз да. Но вдруг не такого ответа от него ждут? Будто бросаясь со скалы в омут, Ричард переплел их руки. Увы, от его рывка вино плеснуло на ладонь Рокэ, и капля скатилась по предплечью, оставив розовый след. — Простите, — прошептал Ричард, потому что голос сел. — У меня есть платок... — Я не разрешаю вам его доставать, — вблизи глаза Рокэ казались до того огромными, что спирало в груди. — Но как же?.. — Придумайте. Ричард медленно склонил голову, до последнего стараясь прочесть по лицу Рокэ, верно ли угадал, что от него хотят, но тот сохранял невозмутимость гальтарской маски. Дальше тянуть стало невозможно. Ричард ткнулся в ладонь Рокэ (лоб захолодил хрустальный бокал), прижался ртом к основанию большого пальца и собрал языком винную терпкость. Выждал пару ударов сердца — но Рокэ не отдернулся сам, не одернул его хлестким словом, только сильнее оперся о Ричарда там, где сплетались их руки, и задышал глубже. Он не возражал. Ричард двинулся вниз к сгибу локтя: вдыхал запах, чистый и теплый, вылизывал кожу, где не росло ни волоска, ощущал, как торопится под ней пульс, и пьянел, безнадежно пьянел от единственной капли вина. Когда он распрямился, одурманенный, ослабевший, Рокэ сказал: — А теперь пейте. До дна. Ричард опустошил бокал, не почувствовав вкуса, и сразу потянулся за поцелуем, будто «Кровь» придала ему смелости. Их губы соприкоснулись на миг — жалкий, короткий, ни понять, ни распробовать, — и Рокэ упер ладонь с сапфировыми звездочками перстней ему в ребра, веля отстраниться. Протестующий стон застрял у Ричарда в горле. — Ты пылаешь, страшно обжечься, — Рокэ с нажимом повел рукой вверх, до кружевного воротника, и вниз, к поясу. Остановился, будто желая придать веса сказанному: — Сними камзол. И — словно в теле Ричарда без того скопилось мало жара, — след, прочерченный ладонью Рокэ, вспыхнул под рубашкой. — Как будет угодно моей госпоже. Ричард поставил бокал на стол, а может, и мимо — за гулом в ушах он не различил бы звона битого хрусталя. Расстегнул пряжки, уронил на пол перевязь с оружием и принялся пропихивать пуговицы в петли: одну, другую, третью, Создатель, да сколько же их! Еще и пальцы не слушаются, точно одеревенели. Совладав с камзолом, Ричард бросил его на кресло и хотел было опять подступиться к Рокэ, когда заметил, что тот уже на канапе: голова откинута на мягкую спинку, глаза полуприкрыты, губы довольно изогнуты, под поясницей подушка, а руки покоятся по бокам юбки, под которой безошибочно угадывались жилистые бедра. Ричард оробел. Не означало ли это, что игре конец? Он ведь только привык, только вошел во вкус... Неужели его нерасторопность разохотила Рокэ? О, пусть он только даст второй шанс! — Иди ко мне, — Рокэ указал взглядом на место возле себя. — Ты отнюдь не натурщик, а я не художница, замыслившая перенести на холст твой пленительный облик. Хотя он, бесспорно, того достоин. Ричард с облегчением обогнул столик и уселся на подушки — коленом к колену Рокэ. В саду за окном соловей завел новую песню, затрещал фитилек свечи и сразу же стих. Пламя торшера озаряло лицо Рокэ и бросало тень подбородка на его шею, играло в ожерелье холодными отблесками, отчего в противовес кожа на груди и плечах приобретала еще более нежный оттенок, названия которому поэты пока не выдумали. Заря над пиратской бухтой? Молочная карамель? Солнце и яблоневый цвет? Нет, и близко не то. До чего же он гладкий — так и тянет потрогать. Убедиться, что это все — настоящее, зарыться, провести языком... Ричард слышал, что обычно природа щедрее одаривает южан растительностью на теле, и, выходит, Рокэ удалял ее до последнего волоска? Но как? Уж точно не бритвой. Везде ли он такой гладкий? Ричард сжал кулак, вонзив ногти в ладонь, но боль не помогла отвлечься от воображенной картины: как багряная капля катится по белой лодыжке вверх, а не вниз, вопреки всем натурфилософским законам, как задерживается под коленом, будто дразнит: «Поймай, поймай», и как соскальзывает на бедро. А Ричард, растерявший весь стыд и понятия о приличном, собирает языком терпкий розовый след. Капля манит его дальше и дальше под юбку из золотого шелка, легкую, полупрозрачную, если бы не блеск; и Ричард дышит телесным теплом Рокэ, лижет его, пробует осторожно, будто редкую морисскую пряность, пока разум не туманится окончательно... Он напрягся, чтобы, забывшись, не дать воли рукам. — Не верю, что ты нанес визит даме, чтобы молчать, — вырвал его из фантазий мягкий голос Рокэ. — Развлеки меня куртуазной беседой. — Я... — Ричард кашлянул. — Боюсь, что я растерял все слова, моя госпожа. — Тогда позаимствуй чужие, — фыркнул Рокэ. — Сонет о луне был весьма не дурен, хотя позволь не поверить, что ты способен представить меня в слезах. Но... пусть. Ты же пришел на встречу к куртизанке, а им полагается платить. Моя цена — те монеты, которых у тебя в избытке. Ну? Продолжай. От этого будет зависеть моя благосклонность. Сонеты?.. Под гулкий стук сердца, когда голова одновременно невесома и тяжела, когда будто не принадлежишь сам себе, вспоминать их было не легче, чем правила гальтарской грамматики. Ричард начал, еще не зная, доберется ли до конца: — Как тот актер, который, оробев, теряет нить давно знакомой роли, как тот безумец, что, впадая в гнев, в избытке сил теряет силу воли, — так я молчу, не зная, что сказать, не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладет печать моя любовь, которой нет предела... Прошелестела обивка — это Рокэ соскользнул на подлокотник, закинув ноги на колени Ричарда так непринужденно, словно в мире не было ничего естественнее. Ровнехонько балованный кот! Ричард погладил сквозь шелк узкие стопы в обшитых жемчугом туфлях, крепкие икры — несмотря на присущее Рокэ изящество, с женскими их было не спутать. Скосил взгляд: не против ли эр? Но тот улыбался. Ричард осмелел: разул его, чтобы полюбоваться белой кожей без чулок, аккуратными пальцами и отполированными до матового блеска ногтями. — Продолжай же. Неужели ты знаешь так мало стихов? — стопа Рокэ капризно качнулась. О Создатель, сонеты, будь они неладны! Ричард словно перенесся в сказку, где пленнику холмов ставили условие: или пой от заката и до утра, или тебя вышвырнут из колдовского королевства и даже память о нем сотрут, чтобы до конца дней мучился тоской по тому, чего сам не знаешь. Он попытался припомнить еще хоть что-то, только бы не молчать, и третий сонет дался легче, чем первые два: — Терять рассудок, делаться больным, живым и мертвым стать одновременно, хмельным и трезвым, кротким и надменным, скупым и щедрым, лживым и прямым... Рокэ приподнялся, опершись о локоть, и потянулся к блюду с черешнями. Его ноги напряглись, разошлись в стороны, и одна прижалась к паху Ричарда так плотно и правильно, что его пронзило мучительным удовольствием от макушки до пят. Щекам стало жарче. Сердце забилось быстрее. Губы Ричарда произносили слово за словом, а может, несли полный вздор — сам он перестал себя слышать. Его бросило в пот, и в затопившем разум мареве Ричард забеспокоился: не сочтет ли Рокэ, неземной, идеальный, этот запах для себя оскорбительным? Но мысль потускнела, не успев оформиться. Рокэ продолжал водить ногой — туда-сюда, едва-едва — дразнил, распалял, с его лица не сходила улыбка. Он подносил к губам черешню на зеленом хвостике, крупную, спелую до багрянца, до цвета запекшейся крови, прикусывал белыми зубами и слизывал сок. Покончив с одной, брал вторую — приоткрывал рот, чтобы впустить, поглаживал кончиком языка, потом выпускал, водил ею, мокрой, по нижней губе. Ричард смотрел: не понимал, но чувствовал за увиденным непристойный смысл; и что-то внутри отзывалось на устроенный лишь ради него спектакль желанием, жгучим и сильным. От него сводило пальцы, пульсировали на висках жилы, а из носа (как казалось Ричарду) должна была вот-вот хлынуть кровь. — Сонет! — окликнул его Рокэ с улыбкой. — ...Считать блаженством рая тяжкий гнет, — простонал Ричард, — все это значит: в вас влюбиться. Кто испытал любовь, меня поймет. Сколько Рокэ еще будет испытывать его выдержку? Силы Ричарда почти исчерпались. Нет... Дальше так нельзя. Он должен решительно потребовать того, чем его поманили. Ричард бережно переложил стопы Рокэ на канапе, встал, упершись коленями в подушки, навис над ним. Глаза Рокэ заинтересованно приоткрылись. Сонет... Какой же там есть сонет на этот случай? Ага... — Да, победили вы. И ныне побежденный дарит вам этот плющ. По стенам и ветвям он растекается, скользящий там и сям, бежит, настойчивый и цепкий, и влюбленный... Ричард наклонился, провел ладонями по ногам Рокэ, будто примерялся самому оплести их. Шелк юбки тек под его руками: приятно прохладный, когда едва прикасаешься, но если нажать, горячий от жара Рокэ. Тот поерзал, соскользнул вниз с подлокотника, и безупречно уложенная прическа расползлась — все же его волосы были слишком коротки для шпилек. — Венчаю вас плющом. Любовью истомленный, хочу, совсем как он, и днем и по ночам, все крепче обнимать и все стремиться к вам, теснее оплетясь вокруг живой колонны... Голос Ричарда становился все глуше и проникновеннее. Он подался вперед, почти накрыв собой Рокэ. Свет торшера падал на его высокий лоб, на нос, но глаза оставались в тени, зато лица Ричарда касалось быстрое, пахшее черешней дыхание. — Придет ли та заря, гоня ночные сны, когда осмелюсь я под низкими ветвями сквозь птичьи гомоны из ясной вышины, во всем, что мучило, открывшись перед вами, всю прелесть ваших роз и вашей белизны с любовью осязать губами и руками? Он не стал дожидаться ответа: упал, будто у него сей же миг подломились руки, вдавил Рокэ в канапе со всем нерастраченным пылом, потерся о него, гибкого и жилистого. Внутреннее тепло, не находившее выхода, нуждалось в тепле внешнем. Он нуждался в Рокэ, как земля — в дожде и солнечном свете. Нет, отчаяннее! Если бы их сейчас разлучили, Ричард просто перестал бы существовать. Он нашел сладкие от черешни губы, прижался к ним, и Рокэ жадно ответил на поцелуй. Казалось, вся кровь прихлынула к низу живота, к напряженному члену, скопилась и тяжело пульсировала в нем. Ричард, не зная, что теперь делать, ведь Рокэ под платьем оставался таким же мужчиной, как и он сам, глухо зарычал. Руки нашарили на плечах Рокэ тонкие полоски ткани, и он дернул их в стороны, вымещая раздражение. Затрещали швы, Рокэ под ним рассмеялся. — Монсеньор... Ричард приподнялся, и Рокэ, растрепанный, с перекошенным ожерельем, поймал его взгляд. Протянул руку и взъерошил мокрые волосы надо лбом. — Задери же мне юбку. И послужи как следует. Этот приказ отпечатался в мозгу Ричарда огненными письменами. Он уселся на пятки, непослушными пальцами распустил завязки штанов и безо всякого почтения забросил подол из золотистого шелка Рокэ на лицо. Создатель, он даже там был совершенно гладким! Ричард, будто завороженный, обвел пальцами твердый, обжигающе горячий член, спустился ниже и взял в горсть тяжелую мошонку. Кожа здесь была такой тонкой и нежной, что рот Ричарда наполнился слюной, стоило только представить, каково будет ее облизывать. Рокэ под юбкой шумно выдохнул, и Ричард очнулся. Другое... Ему приказали другое. Рокэ нетерпеливо подкинул бедра. Спихнул юбку вниз, глянул, насупив брови. И Ричард навалился на него, направил себя между ягодиц, где было скользко от масла. Его член обхватило внутри, стало жарко, тесно — сложно двигаться, но не двигаться еще сложнее. Ричард толкнулся глубже, пока их с Рокэ тела крепко-накрепко не притиснулись друг к другу, немного отстранился, чтобы вернуться, повторить это восхитительное скольжение, и больше не останавливался до самого конца. Рокэ под ним дышал рвано, загнанно, выгибался навстречу, и когда Ричард рухнул на канапе без сил, он еще несколько раз дернулся, а потом вздохнул. — Нужно признать, с сонетами ты пока справляешься лучше. Но ночь длинна — научишься и остальным секретам обхождения с дамами.