Нотнерт

Эдвард Коттон был желанным и единственным ребенком в семье. Его отцу, Джейкобу Коттону, исполнилось сорок два года, когда радостная весть о беременности его дорожащей супруги, Амедеи, раздалась в стенах их особняка на окраине небольшого городка в штате Нью-Джерси. Это было настоящее чудо, ведь годы лечения в американских и европейских клиниках не приносили никакого результата, а ЭКО трижды заканчивалось неудачей. Всю беременность его жена была окружена невероятной заботой и лаской. По крайней мере, так казалось Джейкобу. На деле же страх потерять долгожданного ребенка превратил хозяина дома в параноика. Мистер Коттон приставил к жене десяток слуг, которые денно и нощно следили за ней и обо всем докладывали хозяину. Тотальный контроль сводил женщину с ума, но супруг упорно не желал внимать ее просьбам оставить ее в покое. В конце концов нервы миссис Коттон дали трещину и во время очередной бурной ссоры на тему эмансипации у женщины открылось сильное кровотечение. В результате слаженной работы врачей и ребенка, и мать удалось спасти, но Эдвард появился на свет очень слабым семимесячным малышом. И Джейкоб винил в этом жену. Как только их выписали из больницы, мистер Коттон приказал поставить замок на двери хозяйской спальни и вырезать небольшое окошко у ее основания. Слуги приказ выполнили, теряясь в догадках что же послужило причиной таких странных распоряжений. А причина была лишь одна – Амедеа должна была ежесекундно находиться рядом с мальчиком. Для всего остального были слуги. Джейкоб держал жену под замком долгие три месяца. Амедее не разрешалось выходить из комнаты даже в туалет − хозяин дома приказал оставить в спальне утку, которую слуги должны были менять каждые пару часов. Это подкосило здоровье миссис Коттон и из некогда красивой и статной итальянки хозяйка дома превратилась в тень себя былой. Её длинные волнистые волосы цвета каштана клочьями оставались на подушке, вся ее одежда для сна висела на ней бесформенным тряпьем, прекрасная смуглая кожа приобрела сероватый оттенок из-за нехватки витамина D, а когда на фоне стресса у женщины пропало молоко и кормить сына было просто нечем, в приступе ярости муж избил ее чуть ли до полусмерти. Медленно, но уверенно, её постродовая депрессия переросла в дикую ненависть к собственному чаду и в один прекрасный день женщина приложила подушку к личику сладко спавшего младенца. Мальчика спас лишь случай ведь именно в этот момент служанка решила, что настало время поменять хозяйскую утку. На ее крик сбежался весь особняк. Ребенка у Амедеи отобрали до возвращения хозяина с работы. Когда Джейкоб вне себя от ярости ворвался в комнату жены, его ждал лишь ее холодный труп – страшась гнева мужа за неудавшееся покушение, Амедеа повесилась на простыни. И Джейкоб в этом винил сына, ведь, если бы он не родился, его красавица жена все еще была бы рядом с ним. Забота о мальчике легла на плечи отца и, нужно сказать, особой нежности он к ребенку не питал. Любой проступок наказывался розгами, любое неповиновение – многочасовыми молитвами на гречке. К десяти годам все тело мальчика было покрыто глубокими шрамами, но отцу, казалось, до этого дела не было. Его целью было вырастить настоящего мужчину. Или наказать сына за смерть жены. Никто не мог сказать наверняка, даже он сам. До десяти лет Эдвард всем силами пытался заслужить отцовское одобрение, но, видимо, и у детского терпения был свой лимит. Понимая, что в любом случае отец его отлупит и парой затрещин он не отделается, мальчик направлял весь свой потенциал на издевательство над слугами. В ход шли и иголки, воткнутые в мыло острым концов вверх, и труп кота, добавленный в суп вместо свинины, и белизна, залитая в стиральную машинку вместо порошка. Слуги, крепко сжав зубы, терпели выходки молодого хозяина и не доносили мистеру Коттону, ведь отцовское наказание могло быть слишком жестоким и несоразмерным проступку и мальчонку просто жалели. Когда Эдварду исполнилось одиннадцать, отец привел в дом новую супругу, в которой, казалось, он души не чаял. С того момента, как женщина поселилась в особняке, Джейкоб стал более лояльно относится к сыну. Настолько лояльно, что в принципе не замечал его. Для мальчика это было только в радость, само игнорирование его существования означало, что шалить можно, не боясь последствий, но однажды одна из его шалостей закончилась плохо. Дом готовили к Рождеству. Повсюду висели гирлянды из разноцветных лампочек, стеклянные шары и еловые венки. То там, то здесь раздавались веселые разговоры слуг, кто-то даже тихонько напевал себе под нос, украшая отведенный ему участок дома. Эдвард терпеть не мог Рождество. А еще он терпеть не мог новую гувернантку, уж слишком она сюсюкалась с ним. В конце концов, ему одиннадцать! Он уже взрослый мужчина, а не маленький ребенок! Подслушав какой участок дома ей поручили украсить, мальчик стал обдумывать план действий. Сначала ему пришла в голову идея намазать ступеньки маслом, чтобы, спускаясь вниз, эта бабка поскользнулась и собственной задницей пересчитала каждую ступеньку в лестничном пролете, но эту задумку пришлось откинуть – отец с мачехой тоже могли спуститься по лестнице и, если уж они посчитают задницей ступеньки, есть шанс, что отец вспомнит о существовании сына и быстро, но очень болезненно объяснит, что так поступать нельзя. Нет, идея с маслом хороша, но это было слишком рискованно. Что если подбросить крысу в коробку с украшениями? Это была замечательная мысль для семилетки, но ведь ему уже одиннадцать! Целый день мальчик просидел в комнате, пытаясь придумать достойную шалость и лишь вечером он смог остановиться на действительно интересном варианте. Коридор к тому времени опустел. Отец с мачехой закрылись в спальне, а значит, помешать ему не мог никто. Эдвард прокрался к шкафчику, где хранились все инструменты, которыми взрослые чинили дом, и достал оттуда лобзик. Тихо, словно мышь, он юркнул по лестнице вверх к единственному неукрашенному участку дома, который противная гувернантка должна была украшать после обеда – перилам лестницы в пролетах между этажами. Лестница была высокая, сделанная из дорогущего и очень толстого дерева, которое Эдвард отчаянно проклинал, подпиливая перилла в пролете между вторым и третьим этажом. Когда, казалось бы, работа была практически закончена, неожиданно открылась дверь родительской спальни и оттуда вышла мачеха, поймав мальчика с поличным. Эдвард испуганно постарался достать лобзик из дерева, но у него ничего не вышло. Мачеха цепким взглядом уставилась на инструмент, а затем вновь посмотрела на мальчика. − Ты уверен, что тебе это нужно? Эдвард испуганно кивнул и женщина, присев рядом с ним, быстро закончила его работу. Теперь случись служанке облокотиться о перила, дерево тут же треснет, и она кубарем покатиться вниз по лестнице. − Будут последствия, − предупредила мальчика мачеха. − Мне все равно, − упрямо буркнул тот. Женщина криво усмехнулась и вытерла лобзик о край шелкового халата. − Спрячь где-нибудь. А лучше закопай. − Она протянула ему инструмент и, выпрямившись, как ни в чем не бывало спустилась вниз по лестнице. Мальчик спрятал лобзик под свитер и быстро побежал на улицу, выполнять приказ мачехи. Трагедия случилась прямо в Рождественскую ночь. Служанка, за прочими заботами забывшая про перила, в последний момент кинулась их украшать. Дерево дало трещину и пожилая женщина, не нашедшая опоры, рухнула вниз, при приземлении свернув себе шею. В доме поднялась паника и лишь Эдвард и его мачеха, встретившись взглядами, довольно улыбались. Смерть служанки списали на несчастный случай и Эдварду не пришлось расплачиваться за содеянное. Однако мальчик не был готов к мукам совести, он на несколько дней заперся в своей комнате, отказываясь от еды и воды, и постоянно плакал, и молился, пытаясь вымолить у Бога прощение. В один из таких вечеров, дверь взломали по приказу мачехи. Увидев Эдварда на коленях перед иконой, женщина нахмурилась и присела перед ним. Несколько служанок с любопытством наблюдали за сложившейся картиной, но хозяйка прогнала их взашей. − Полно тебе, мальчик мой. – Она вытерла слезы с его щек тыльной стороной ладони и улыбнулась, − оно того не стоит. − Но я согрешил… − Разве? – женщина присела на кровать и похлопала рядом с собой, приглашая пасынка сесть рядом. − Я отнял у человека жизнь! − У старухи, дорогой. Через пару лет она бы сама в муках умирала от болезни, которая бы медленно и болезненно убивала ее изнутри. Ты сделал ей одолжение, тебе не о чем сожалеть. И тем более, не стоит вымаливать о прощении… его − женщина презрительно сморщилась и кивнула в сторону иконы. – Он ничем не поможет. − Но как же, мы молимся ему перед обедом и перед сном… − Я не говорю, что мольбы плохи… - мачеха мягко погладила мальчика по голове, − просто молиться нужно правильному Богу. – Женщина взяла в ладошки лицо мальчика и нежно ему улыбнулась, − ты удивительный мальчик, ты даже не представляешь какие свершения тебя ждут впереди! Не стоит горевать из-за чьей-то никчёмной жизни, когда от тебя напрямую зависит создание нового мироздания. Эдвард тогда не понял и половины из того, что говорила ему мачеха, но плакать перестал. И считать себя виноватым тоже. А еще он перестал пакостить слугам, а те, перешептываясь между собой, радовались тому, что мачеха оказывает на пасынка благотворное влияние. Эдвард стал все свое время проводить с новой женой отца. Её звали Деа и она была совсем не похожа на его умершую маму, фотографии которой хранились в пыльных коробках на чердаке. Она была слишком худой, даже тощей – Эдвард чувствовал ее кости, каждый раз, когда она обнимала его – и всегда носила свои волосы цвета вороного крыла распущенными. У нее была очень тонкая белая кожа, больше похожая на тонкую папиросную бумагу – она так сильно просвечивала, что синие вены Деи были видны даже издали. Мачеха никогда не носила макияж, но ей это было и не нужно – её практически черные глаза сильно выделялись на фоне белого, почти обескровленного лица, как два уголька в беспросветной ночи. Наедине она называла мальчика Самаэлем и рассказывала ему другие истории, которых не было в Библии, лежавшей на его прикроватной тумбочке. Эдварду нравилось слушать ее, она заставляла его чувствовать себя особенным. Чуть позже мальчик приобщился к ее вере, ведь она была гораздо интересней отцовской и самое главное – у него появилось предназначение. С каждым разом истории Деи становились все ярче и красочнее. В тринадцать лет Эдвард впервые узнал о демонах, которые вели войны с ангелами, чтобы построить мир, более справедливый, чем нынешний. – Деа, а кто такие суккубы? Мальчик сидел на кровати и наблюдал, как мачеха расчесывает волосы. Женщина улыбнулась ему в отражении и отложила расческу в сторону, но отвечать не спешила. – В твоих книгах о них ничего не сказано, я прочитал их все от корки до корки. – Откуда же ты услышал это название, дорогой? Мальчик вдруг покраснел до корней волос и насупился. – Самаэль? – Одна из служанок так назвала тебя. Она сказала, что ты выпиваешь из папы душу и вот-вот возьмешься за меня. Деа рассмеялась. Эдварду нравился ее смех, он был похож на мелодию тысячи колокольчиков, сделанных из стекла, но услышать его было практически невозможно, ведь мачеха смеялась очень редко. Женщина выключила свет и легла на подушку, и Эдвард свернулся у нее под боком. – Суккубы, значит… – некоторое время Деа просто задумчиво перебирала пальцами волосы мальчика, – всё началось с Лилит. Знаешь кто такая Лилит? Мальчик покачал головой. Тогда женщина вдохнула поглубже и начала свой рассказ: – Вначале было Слово. И Слово было у Бога. И Словом был Бог. Словом было создано Небо и Земля, Словом явилась жизнь на Земле и Словом были созданы люди из праха земного: Адам – первый мужчина и Лилит – первая женщина. И были они равны друг другу, и принадлежала Земля безраздельно тем, кого создал Творец по своему образу и подобию. Но счастье их не было вечным. Лилит была своенравна и отказывалась во всем подчиняться мужу, поскольку она была сотворена ему равной. Она даже не делила с ним ложе, ибо лечь под него для нее было оскорблением. После очередной ссоры Лилит оставила Адама и ушла в свободный мир Преисподней. Там её приблизил к себе Владыка ада и сделал Лилит своей женой и множество демонов появились на свет из чрева её. В том числе и суккубы. Это женщины, красота которых настолько сильна, что всякая земная дочь бледнеет на их фоне. Их речи сладки, как мёд, тела гибки, как змеи, и только они могут доставить мужчине истинное удовольствие. – Истинное удовольствие? – Да, Самаэль. Под покровом ночи, в лунном свете… – женщина улыбнулась, опускаясь к Эдварду так, чтоб их лица были на одном уровне. Её глаза блестели, словно два черных бриллианта, а голос стал более мягким и вкрадчивым. –…они приходят к сынам человечьим и забирают их душу, – её длинные пальцы мягко пробежались по щеке Эдварда и спустились к его штанам, – показать как? Мальчик сглотнул собравшуюся во рту слюну и неуверенно кивнул. Деа поднялась с кровати и медленно развязала узелок, затянутый у нее на талии и в этот же миг ночнушка упала к ногам мачехи. Эдвард задохнулся от смущения и хотел было закрыть глаза, но тихий, как шелест ветра голос мачехи приказал не прятать взор. И он смотрел на её вздымающиеся от дыхания груди с коричневыми окружностями сосков, на тонкую талию и плавную изящную линию бедер. Деа, улыбаясь, поглядывала на него, плавно проводя руками по своему телу. Когда пальцы мачехи дотронулись к ее лобку, Эдварду стало сложно дышать, а когда она поставила ногу на кровать и скользнула пальцами себе вовнутрь, мальчик вдруг осознал, что его штаны почему-то стали мокрыми. Стыд сковал его, хотелось одновременно и плакать от беспомощности и ударить Дею за то, что она с ним сделала. Женщина прилегла рядом и, мягко погладив его по щеке, тихо шепнула ему на ухо: – Ничего, Самаэль, это только начало… Она подняла вверх его кофту и горячими поцелуями спустилась вниз к штанам, а оттуда – туда, где мальчик часто трогал себя по ночам. Больше Эдвард ничего не помнил об этой ночи, кроме ее горячих губ, ловкого языка и прекрасного обнаженного тела, верхом на нем. Позже они не единожды повторяли эту ночь. Мачеха учила сначала мальчика, а затем и молодого юношу сладострастию, а он и вовсе голову от нее потерял. Он слушал каждое ее слово, готов был выполнить каждую ее просьбу. Она представлялась ему той самой Лилит, которой она поклонялась, такой же дикой, необузданной и невероятно желанной. *** Айви дочитала до конца последнюю строчку и, сложив, лист по его изгибам, отложила его в сторону. Я пыталась переварить услышанное, но удавалось с трудом. Впервые в жизни в моей голове был такой сумбур. – Это раздавали всем детям в приюте, когда нам исполнялось одиннадцать. – Что?! – Мы должны были знать какой путь прошел наш пастырь и кто он на самом деле. Это лишь первая часть Слова, есть еще как минимум две, но я избавилась практически от всего. Эта прилипла к фотографиям, я не заметила. Августу повезло, он не успел получить детскую травму, нас забрали до того, как в нем начали воспитывать веру. Долгое время ни одна из нас не решала нарушить сложившуюся тишину – Айви прибывала в своих детских воспоминаниях, а я пыталась соединить в голове воедино то, что я услышала сейчас и то, о чем уже знала. – Значит, его мачеха принадлежала к какому-то сатанистскому культу и с ранних лет приобщила к нему и пасынка? – Она не просто приобщила его, Белль. Эдвард действительно верил в то, что он Самаэль и заставлял каждого к нему так обращаться. – Там было сказано о каком-то предназначении… – Да, – Айви покопалась в кипе фотографий и достала еще один листок, сложенный пополам. – У Деи были книги, очень старые, написанные от руки то ли на латыни, то ли на ассирийском. В одном из фолиантов было что-то типа пророчества… Вот… «В день красной луны да родится дитя из чрева бесплодной женщины, да окрасит он кровью первые месяцы существования своего. Дитя сие ждет великая миссия – изменить саму ткань мироздания, создать Антихриста и воссесть на трон божий, ибо имя его – Самаэль». Эдвард действительно родился во время лунного затмения, так что у Деи были причины считать, что он – сам Сатана, поднявшийся на Землю. Но это не все. В третьем Слове было другое пророчество... Я не помню дословно, но в общих чертах – там было про то, что ему необходимо найти сосуд для Лилит – человеческую женщину, достойную стать супругой Дьявола. – Боже… Айви кивнула: – Он долго искал. И однажды нашел. Я уверена, ты понимаешь о ком я говорю. Я шумно выдохнула: – Этим сосудом должна была стать Реджина Миллс.