Безупречные и падшие

Саундтрек: saint avangeline | slowed & reverb — Lilith       Вещающий в руках Айолы Блэк черный том перелистывается, открывая для Дафны следующий раздел: с этого момента ныне измененных, первоначальных событий…       Поместье Гринграссов. 1995 год.       Та самая ночь Рождества.       Под наряженной, сияющей ёлкой, на расстеленных мягких пледах спит пятнадцатилетняя Дафна, поджав на боку под согнутую ногу край одеяла. Тепло-белые огни гирлянд мягко переливаются, пульсацией отбрасывая отблески на её светлую кожу.       Среди ночи в гостиную на нетвёрдых ногах возвращается Теодор — и в спутанном, оцепенелом состоянии мгновение просто стоит над спящей девушкой.       Метла выскальзывает из его рук и с глухим стуком падает на ковёр.       Ноги подкашиваются. Он медленно оседает на край их ложа, хватаясь за голову. В тусклом свете гирлянд и пляшущих языков пламени из беломраморного камина на его мрачном лице сгущаются и расползаются тени. Широкие, худые плечи под чёрным свитером начинает сотрясать мелкая дрожь. С мукой в зелёных глазах он оборачивается к ней — в поиске утешения. Но лишь неуверенно дрогнувшей рукой натягивает белую шелковую сорочку на её оголённые бёдра. И угнетенно отворачивается, вновь уронив голову в ладони, локтями упёршись в расставленные колени. Длинные пальцы зарываются в каштановые пряди, будто желая вырвать их с корнем… будто одна боль могла бы вытеснить другую.       Он сидит и долго, почти беззвучно, плачет.       Пока Дафна, глубоко интуитивно, на подкорке сознания чувствуя Теодора, не улавливает сквозь сон его присутствие и не тянется рукой к его вздрагивающей спине.       Её нежного:       — Тео?       — оказывается достаточно, чтобы вытащить его из бездны.       Он разворачивается, тяжело подбирается ближе, а потом, будто нуждаясь в опоре, всем телом вдруг рухнув на неё, прижимается лбом к её шее. Она привычно обнимает его ногами за пояс, будто принимает в свою колыбель. Одной ладонью оберегающе накрывает его содрогающуюся, как уже бывало после пыток, спину. Вторую ладонь мягко, полусонно кладёт ему на затылок, пропуская густые пряди между пальцев и массируя кожу головы. Он позволяет себе навалиться на неё, всем грузом своего заведённого тела и тяжёлого дыхания выдавая своё шаткое состояние. Когда же она пытается заглянуть ему в глаза, расспросить… одно её:       — Милый, что случилось?       — вызывает лавину.       Дафна получает жуткие правдивые ответы.       Он изливает ей всё, без остановки, шевеля губами по коже её шеи, в одном болезненном, шоковом потоке — без оглядки ни на что. Её ладонь, чутко поглаживающая его по волосам на затылке, с каждым словом цепенеет всё больше — а с середины монолога замирает и вовсе. Тогда как другая, лежащая на его спине, собирает в кулак чёрную ткань свитера — будто в поисках уже собственной опоры.       Когда Теодор отрывается от её шеи, у него в глазах уже зияет ужасная ясность. Его руки упираются по обе стороны от её застывшего, как в ночном кошмаре, тела. Он смотрит на неё сверху — ожесточённо, с болью, словно только что окончательно потерял доверие ко всему миру.       И, нависая над ней так — какой-то, казалось, бесконечный миг, — в конце концов произносит полушёпотом, пронизанным глубоким обвинением:       — Все мне лгали… Все. Даже ты.       Дафна пораженно мотает головой под ним, будто отказываясь во всё сказанное верить. Но всё же как-то пытается справиться с истиной, которой он облил её словно ведром ледяной воды. Нетвёрдой ладонью она хочет было коснуться его лица — может, стереть дорожки слез, словно чтобы убедиться, что точно не в каком-то страшном, странном сне. Но он уворачивается от прикосновения. Его обожжённый взгляд — как суд: тяжёлый, глубоко разочарованный и безысходный. Будто он один — во всём этом тёмном мире.       — Пусть ты и не знала всего… — шепчет он, сглотнув. — Всей этой проклятой тайны. Ты покрывала её. Эту бездушную суку! — почти срывается на крик, вцепляясь в шелковистые волосы Дафны у корней — одновременно с невыносимостью и как в последнюю точку опоры. — Пока она кувыркалась с моим отцом и медленно убивала мою бедную мать…       — Тео… — У неё срывается дыхание, губы начинают дрожать. Слезы уже подступают к глазам, судорожно бегающим по его злому лицу. Она потрясенно прижимает ладонь к его яростно вздымающейся груди, словно взывая к сердцу. — Как… как ты можешь быть на её стороне? Если это Патриция прокляла нас…       Увидев, как в его изумрудных лютых глазах, как фитиль бомбы, загорается нетерпимая искра, она поспешно добавляет срывающимся в рыдания голосом:       — Нет, я не оправдываю маму! Она поступила ровно так же бесчеловечно. Если не хуже. Но… — Дафна всё ещё в шоке сглатывает растущий ком боли и слез, — …если она и твоя…       Он резко затыкает ей рот ладонью, истошно замотав головой. Голос обращается в незнакомое ей до сего маниакально-упорное, деспотичное эхо. В нём, будто вспышкой по родовой памяти, отзывается голос отца — взыгравшая генетическая злость, — когда в отторжении кровной истины твердит:       — Мою покойную мать звали Патриция. Запомни. Дафна. Запомни. А лучше… забудь всё, что я тебе сейчас рассказал, — Теодор горько усмехается, глядя на неё — вконец разочарованный и словно признающий правоту Донателлы о том, как Дафна отреагирует.       — …У тебя была и есть относительно любящая семья, — глухо произносит он, уже изможденно смотря не на неё, а в сторону — на беспокойно, с тресками, ревущий камин. — У меня же… было — пусть и скупое, полусумасшедшее, но все же — единственное подобие матери в лице Патриции. И я не прощу того, что они с ней сделали. Не прощу, как нас обманули! Мы не можем быть «всё равно счастливы»! — как хотела провернуть твоя… мать. Такое нельзя просто так взять — и пережить.       Он решительно встаёт с неё. Его высокая фигура выпрямляется, словно он больше не принадлежит этому месту. Теодор озирается по сторонам, будто не знает, куда себя теперь ему деть. Его немигающие безжизненно-зеленые глаза неустанно возвращаются к огню, будто это — единственное, что ещё способно согреть его в этом холодном мире.       Дафна сидит, оцепенев, и в неверии смотрит на него, в беспомощности перед судьбой прижимая к себе кусок одеяла. Ее глаза полны непрерывно текущих слез. Она плачет так же тихо и ровно, как он мгновением назад. Будто оплакивает все былые светлые дни, предчувствуя: впереди много неизбежно тёмных.       Чуть успокоившись, тонко всхлипывая, она с огоньком надежды в своём сердце подползает к нему. Бережно берёт за руку — едва он делает движение, чтобы уйти — и мягко, сбивчиво говорит:       — Я ненавижу их обеих… Вот я к чему. Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к маме. Она… нехорошая. Но ни одна из них больше не жертва. Сейчас жертвы тут — мы. И я на твоей стороне. Только на твоей, Тео. Слышишь?       Дафна осторожно тянет его обратно к себе в попытке вернуть в их ложе.       — Я всегда была и буду на твоей стороне, mon cher. Несмотря ни на что.       Он продолжает неподвижно стоять, будто не знает — бежать ли ему от неё со всех ног или рухнуть в объятия. Она в молитве подносит его ладонь к своим губам, с горечью и трепетом оставляя неизменно любящий, целительный поцелуй.       Его раненая душа зовёт к ней — единственному настоящему источнику света и тепла в жизни.       И Теодор, снова рухнув на колени рядом с ней, позволяет себе — и ей — забыться в горестных объятиях.              От всего кошмара этой рождественской ночи.

***

Саунтрек: Enn — Eivør       Хогвартс. 1996 год.       5 курс.       За подводными окнами подземелий с потусторонним тягостным гулом проплывает большой кальмар. В одном из самых уединённых малых холлов на чёрном кожаном диване в полумраке сидит Теодор. Он лениво провожает взглядом уплывающие гигантские плавники в болотном свете Чёрного озера. На глубине его изумрудных глаз пылает огонь. Огонь, который не бушует на виду, но греет того, кто достаточно чуток, чтобы почувствовать… и держать его под контролем.       Теодор выходит из глубокой задумчивости и возвращает взор в книгу.       Пока Дафна дремлет у него на коленях, рядом шепчет водопад со статуями русалок, а над её ухом шелестят переворачиваемые страницы. Она немного ворочается, устраиваясь у него под боком поудобнее — в позе свернувшейся клубочком изнеженной, безмятежной кошки. А он, не отрываясь от чтения, механически поправляет ей плед — и оставляет ладонь на её бедре.       — Вот вы где… — доносится голос Блейза из глубины коридора. Его богатый тембр, отражаясь бархатным эхом от высоких сводов, становится на пару тонов тише, когда он приближается, отмечает сон Дафны и плавно опускается в кресло у мирно потрескивающего камина: — …Да уж, вас нынче днём с огнём не сыщешь. Я, конечно, понимаю: Драко с Пэнси устроили очередной переполох, уже всех достали своим громким секс-комбэком в общественных местах, — закатывает глаза Блейз, шутливо жалуясь с ухмылкой: — Но все же не оставлять же меня одного этой хулиганской парочке на визуально-эстетическое растерзание…!       Раньше они всей компанией собирались в главной гостиной, занимая лучшие места в слизеринской иерархии. Но с началом нового семестра Дафна и Теодор явно предпочитают изоляцию.       — Что-то случилось?.. — чутко замечает Блейз, серьёзнея. Его руки ложатся на подлокотники, взгляд пристально задерживается на друзьях. — Почему не отвечали на письма?.. Не понравился мой крокодил? Мерлин, только не говорите, что траванулись…       Со взмахом палочки Блейз разливает из чайника, воспарившего с серебряного подноса на столике, чай по чашкам. Одна староанглийская кружка парит в его руки. Он отпивает, с благородной полуулыбкой заверяя:       — Клянусь, блюдо не должно было испортиться по пути — дядя наложил чары.       Чашка со стуком опускается на блюдце в руках Блейза, когда ни одна мышца не дёргается на совершенно безэмоциональном лице собеседника.       — …Не буду врать: кое-что случилось, — сухо признает Теодор, лениво перебирая длинные волосы Дафны. Следом бросает на Блейза категоричный взгляд и отрезает: — Однако это не имеет к тебе никакого отношения. Так что… не твоё дело, Забини.        Блейз медленно делает ещё один глоток — взгляд его при том, как всегда, глубок и аналитичен, но сейчас особенно: исподлобья обрабатывает Теодора, будто препарирует его густой покров таинственности. Наконец он со звоном ставит чашку на отпарившее в сторону блюдце, откидывается на спинку кресла и примечательно изрекает:       — Ух ты… а жёстко ты это.       Блейз продолжает сканировать его, поигрывая длинными пальцами в золотых кольцах по подлокотникам кресла.       А Теодор всё так же играет с волосами Дафны, накручивая жемчужно-белые кончики на свои аристократичные пальцы. Вместе с тем исподлобья наблюдает за ним невозмутимым, почти стеклянным взглядом — с тенями бессонных ночей, залёгшими под зелёными глазами изящной усталостью. Будто выискивает в Блейзе едва заметную, скрытую реакцию. Словно проверяет, заметит ли он, что его прикосновения к Дафне — уже не просто любовный жест, а нечто куда большее. Обозначение собственности.       Всё возрастающая, умноженная после зимних каникул холодность когда-то самого близкого друга уже не особо удивляет Блейза — она стала тому присущей с гибелью матери. Однако он всё же с уколом в тёмных глазах, задерживаясь на скользящих пальцах Нотта в белокурых прядях, пытается добраться до самой сути. Допуская, что это как-то связано с пока ещё тайным возрождением Тёмного Лорда и, как следствие, призывом его отца-Пожирателя, Блейз снисходительно хмурится. Но градуса своего проницательного взгляда не сбавляет, тонко ощущая исходящую от них с Дафной затаённую, томную страсть — в одной лишь этой театральной игре с её волосами, пока она забвенно спит у него на коленях, так будто весь остальной мир схлопнулся.       От его притязания к ней веет чем-то тревожным.       Интуиция подсказывает Блейзу: в их утонченно-отрешённом, почти декадентском поведении кроется что-то иное. Возможно, тайна, которую они и сами ещё не осознали до конца…       Поленья звонко трескаются в камине, прорезая напряжённую тишину и всё шире раскрывающуюся пропасть между друзьями. Мимо зловеще проплывает Кровавый Барон, оставляя за собой стекать призрачные, серебристые капли крови — свои собственные и убитой им возлюбленной, ныне Серой Дамы. Его пустые, страшные глаза на миг наблюдательно задерживаются на Теодоре, склонившемся над бессознательной девушкой у себя на коленях с почти болезненной нежностью — почти так же, как когда-то он сам, перед тем, как обречь себя на вечное проклятие…       На костлявом лице Кровавого Барона будто в одночасье проступает жуткое воспоминание — отражение давних деяний и последствий своего одержимого, неукротимого, опасного нрава. И вот уже факультетское приведение Слизерина с загробным, неистовым воем уносится прочь сквозь стены, словно вновь мечтая вонзить клинок себе в грудь — или, быть может, обернуть время вспять, чтобы воскресить Елену Когтевран и, наконец, упокоить свою обречённую на вечные муки душу.       Дафну пробуждают эти будничные для подземелий звуки — треск поленьев в камине и яростный, потусторонний вой Кровавого Барона, извечно терзающего стены замка. Её сонные глаза неторопливо распахиваются и мгновенно теплеют при виде Блейза. Не успевает она, приподнимаясь с колен Теодора и откладывая плед, ему и пары приветливых слов сказать — расплываясь лучезарной улыбкой в компании их лучшего друга, — как Теодор резко встаёт с места, собирает их вещи и утягивает её за собой прочь за руку.       — Ну, потом как-нибудь поболтаем, да, Блейз? — впопыхах оставляет она, с надеждой оглядываясь, пока Блейз провожает её — утягиваемую Теодором вглубь всплошную стеклянного, как аквариум, подводного коридора — наблюдательным, невесёлым, даже тоскливым взглядом.       Когда Теодор заводит ещё не конца проснувшуюся Дафну под её чуть заплетающийся стук каблуков за угол, то прижимает к мраморной колонне со змеиными барельефами и холодно возникает на её последнюю реплику:       — Нет, не поболтаете.       Дафна пару раз смятенно моргает, глядя на него перед собой мгновение в полной растерянности. Затем искренне спрашивает:       — А почему?       Он усмехается — как-то совсем нехорошо. И склоняет голову набок, наблюдая на её лице это наивное выражение.       — А потому, что ты с ним слишком уж тесно общаешься, Дафна. Все эти развязные танцы после победных матчей. Задушевные подарки друг другу на праздники… Думаешь, я не понимаю, м?       — Это я не понимаю… — вглядываясь ему глубже в глаза, она терпеливо, с невесомой нежностью притягивает его лицо к себе указательным пальцем за подбородок. — Объясни…       Теодор в упор смотрит на неё.       — К чему всё это ведёт, по-твоему, Дафна, а?       — Блейз — наш самый близкий друг.       — Мне он был другом, да… — Он смурно отворачивает лицо, её рука опускается ему на плечо. — Тебе же…       — Если ты отстранился от него, — перебивает она, — не значит, что и я должна…       — …он явно больше, чем друг, — заканчивает он, упрямо не слушая её.       Они оба смолкают в подземной тишине, в которой звучит слишком многое. На фоне журчания маленьких рыбок, проплывающих за стеклом в зеленоватой воде. В обоюдном обдумывании всего сказанного. С учётом всех выявленных истинных обстоятельств вещей.       — Ты несправедлив… — полушёпотом находит Дафна в итоге, так же отворачивая от него лицо в противоположную сторону. Прочь от его тут же догоняющих проницательных глаз — острых, как осколки изумрудов, будто бы способных считывать её на каком-то глубоком, подсознательном уровне.       Она собирается выйти из кольца его рук.       Только он не отпускает.       Взяв её лицо в свои ладони, приближается вплотную и начинает гладить по щеке — чуть маниакально, с какой-то холодной, нежной расчётливостью. Одними только внушающими глазами говорит: «мне ты нужнее, чем ему». Пальцами самоуверенно скользит ниже — по шее, задерживаясь в лёгком захвате. Дальше ещё ниже — касаясь левой груди — двусмысленно, словно одновременно трогая её сердце и плоть.       Веки Дафны восприимчиво к его ласке прикрываются. Дыхание замедляется. Она начинает ощутимо таять перед ним, согнув одну ногу в колене и мягко опираясь спиной о колонну.       Он отлично чувствует это, когда с тенью улыбки берет её за руку — и уводит прочь от Блейза Забини.       А Дафна — в молчаливом, лишь расстроено нахмуренном, но смиренном согласии — следует за ним. В свете ночных факелов и пылающих чаш Теодор выводит их из подземелий, уводя из замка во двор. Под звон колоколов — подальше от всех — на прогулку.       С тех пор они всё больше и больше времени проводят не в общей гостиной Слизерина с друзьями, а только вдвоём. В молчаливых прогулках по живописным окрестностям Хогвартса, разбавленных шелестом коротких фраз на французском между собой.       В заброшенной, поросшей мхом беседке с видом на весь Хогвартс — добираясь туда в совместном полете на его метле, чтобы просто побыть вдали от суеты замка. Всё в тишине осмыслить. И эта тишина между ними — оглушительная, но естественная — делала звуки внешнего мира далёкими, почти заутробными.       В теплицах, на скамье у садового пруда, где на воде покачивались чаши белых лотосов — они молча вслушивались в то, что знание истины принесло их сердцам.       На кухне у эльфов — пропуская официальные приёмы пищи в Большом зале. А порой, когда забывали о времени, и даже кухня была закрыта, вызывали и своих собственных эльфов из поместий.       В Запретном лесу — скрываясь там в палатке-невидимке, что Теодор прихватил из артефактного зала Ноттов в ту роковую ночь, когда уходил из дома. Он устанавливал её в самой чаще, у берега — в мерцающем свете множества светлячков, парящих над мрачным, туманным озером. Только сонный стрекот сверчков давал о себе знать в теплом скрипе ночи.       И они просто были там в рассветах и закатах — вместе — и одновременно нигде.       Невыразимые.       Однажды, после особенно долгого исчезновения в одном из таких запретных походов, их уже всерьёз потеряли — на целые выходные с прогулянными под конец учебной недели занятиями. Они не возвращались в замок, даже когда это было необходимостью: из-за кровотечения Дафны и закончившейся провизии. Бледная и сбившаяся с ритма, она уже почти теряла силы. Но его прикосновения к ней во сне в тесной палатке снимали боль. По раннему утру, когда она, голодная и обессиленная, чуть было не отправила его собирать по лесу ягоды, прибыл его эльф-домовик Фриц, наконец сумевший незаметно улизнуть от Нотта-старшего. Она с особым аппетитом поела пирог, запивая молоком прямо из бутылки, пока Теодор в свою очередь лишь отстранённо жевал, будто вовсе не чувствовал никого вкуса.       Когда же они, наконец, нашли в себе силы вернуться, их ждали неприятности от Снейпа — с угрозой доноса родителям о странном, отшельническом поведении. Теодор на это как-то неестественно посмеялся, под нос себе саркастично задаваясь вопросом, чьим именно родителям. Дафне пришлось сглаживать ситуацию с деканом их факультета, за обоих пообещав больше так не пропадать. Пэнси, хоть и чуть обеспокоенная их отстраненностью, в своём репертуаре посмеялась с намёком — дескать приспичило им дикости, вот и окрестила их аскетами, отмахнувшись: «Ну понятно, опять в леса попёрлись, отшельники чёртовы». А вот Блейз… Блейз был куда более насторожен.       В ванной старост — они подолгу задерживались у бассейна на тёплых лежаках посреди плывущего густого облака пара — в полудрёме под зачаровывающее пение русалки, вплетённой в витраж. Дафна лежала у Теодора на груди, между ног; он с ленной задумчивостью поглаживал её по волосам — и, казалось, смирился. Но однажды, когда он плыл к ней, нырнув под воду, то не всплывал так долго, что она начала волноваться. Пока не почувствовала, как его руки обхватывают её тело под водой — и, казалось, совсем не собираются отпускать.       Он тянет её за собой — вниз, с головой, вглубь.       Будто не хочет всплывать.       Будто хочет остаться с ней под этой спокойной, тёплой гладью — навсегда.       Дафна, задержав дыхание и обхватив его омрачённое лицо руками, не сопротивляется. Только ближе приникает.       И — на самом дне, в этой неподвижной прекрасной бездне — целует.       Снаружи, в витраже, русалка гулко поёт, будто взывает.       И время замирает.       Красота и любовь — в этот раз — побеждают.       Они всплывают.       И шёпот французской речи с их прогулок постепенно перерастает в полноценный голос повседневности. В язык их новой, уединённой реальности. Под слизеринскими гербами в Большом зале. В библиотеке. Под пологом кроватей — в комнатах мальчиков и девочек.       Их всё меньше понимают.

***

Саундтрек: Fuck With Myself — BANKS       6 курс.       Постучав костяшками пальцев по изящной резной двери в общую комнату девочек, Блейз опускает взгляд на золотые часы на своём запястье, сверяя время. Прислоняется плечом к прохладному камню. И ждёт в ночи.       За дверью тем временем мгновенно открывается полог кровати Дафны: она бесшумно, но резко вскакивает, судорожно впившись своим французским маникюром в деревянную кроватную балку.       Ноги блондинки молниеносно скользят в меховые тапочки, а на голые плечи — поверх белой сорочки в розовый цветочек с зелёными лепестками — она накидывает струящийся до пола шелковый халат, словно сотканный из лунного света.       Перед тем, как покинуть комнату, чуткий небесный взор Дафны напоследок падает на обнажённую спину Теодора, который крепко спит на животе в её кровати. Следом на Пэнси, сладко дремлющую с чуть взъерошенным видом мятежницы — в одиночестве на своей не расстеленной постели (после своего очередного расставания с отстранившимся ото всех на сей раз Драко). Проводит взглядом и Милисенту, похрапывающую в неряшливом беспорядке из пустых коробок из-под сладостей из Сладкого Королевства. Задерживается на Трейси, наглухо закрывшейся с каким-то когтевранцем под своим пологом. И, под конец, на Астории, раскинувшейся в форме звезды в лазурной пижаме, как мирно спящий ангел.       У кровати своей лучшей подруги Дафна останавливается, наклоняется с руками в боках, проверяя чуткость сна самой большой сплетницы школы. А заметив подтеки туши на её щеках, по-матерински покачивает головой. Осторожно снимает с раскинутых ног Пэнси чёрные бархатные остроносые туфли на завязках и бережно укрывает её зелёным покрывалом.       На выходе, когда — во вдруг зароившихся сомнениях — берётся за позолоченную ручку двери, Дафна напоследок ещё раз оглядывает вязкую обстановку женской комнаты. В приглушённом свете камина языки пламени отбрасывают пляшущие тени на фрески с растительностью. Всё, казалось бы, спокойно и течёт своим чередом. На поверхности тонко струится аромат свежепечёных кексов, оставленных эльфами на журнальном столике, вкусно балансируя между запахом пергамента и шлейфом пудры. Вдыхая поглубже тёплый воздух, в сердце пропитанный лёгкими нотками ароматов духов разных обладательниц — как аккордами в единой многоголосой композиции, — Дафна выравнивает дыхание и, расправляя плечи, принимает решение.       Открывает дверь.       Придерживая предательски скрипнувшую дверь, нервно закусывает губу — и, на цыпочках, переступает порог в тускло освещённый коридор, где мягко мерцают бутылочно-зелёные парящие фонарики.       Приложив ладонь к губам, аккуратно шепчет Блейзу, ожидающему у стены со скрещенными на груди руками:       — Блейз… не сегодня. Пожалуйста. Я напишу тебе позже…       Он сдержанно отталкивается от стены — с непринуждённой грацией. И прищуривает глубокий взгляд — с укором.       — Ты сама сказала, что этот разговор не для переписки. А один на один. С глазу на глаз… Саундтрек: Van Gogh's Crows — Shahmen       Блейз степенно наступает на неё с каждой своей несколько сурово сказанной фразой и, в конце концов, настойчиво притягивает её к себе за руку.       Дафна, ахнув, отпускает ручку двери и, стараясь не шаркать тапочками, следует за ним, сворачивая в укромный монументальный «уголок». Воздушный молочно-шелковый шлейф её мантии, на контрасте с его твёрдым шагом, тянется, будто она призрак в ночи на поводу у сумеречного охотника.       Здесь, у подводного цилиндрического панорамного окна, возвышается пьедестал с мраморной головой Салазара — с глазами, отливающими змеиной зеленью в мерцании фонариков, будто веками наблюдающими за каждым шагом. Рядом — ваза с экзотичными фруктами и два кресла эпохи Возрождения.       — Вот и мы, наконец, один на один, — устало выдыхает он, нехотя отпустив её руку. И, будто в настороженности, что она убежит, наступающим шагом чуть заводит её в «угол» за обвитую змеями колонну, пройдясь по ней серьёзными глазами. — …Выкладывай уже, Даф.       А она, в отступлении обойдя колонну и чуть привалившись к стеклу за собой, переводит спутанный взгляд на мерно раскачивающиеся водоросли.       Увидев на её лице очередное колеблющееся выражение, Блейз с грудным рыком отходит от неё на пару шагов в самый центр и разводит по сторонам руками — как человек томимый неведеньем так долго, что уже толком не может спать.        — Двое моих самых близких друзей один за другим отворачиваются от меня… — произносит он, и в его обычно всегда стройно-выверенном голосе, вероятно, впервые неприкрыто сквозят горечь и боль. — Я… хотя бы заслуживаю знать причину, ты так не считаешь, а, Даф?       Она с тяжестью на сердце вздыхает и делает к нему один осторожный шаг.       Ее ладонь тянется к его лицу: под утомленно полуприкрытыми глазами — залегли тени, жёсткие желваки играют на заточенных скулах — в полумраке их отблесками обводит голубо-зеленоватый подводный свет, завораживающе скользя по его бронзовой коже, как по скульптуре Микеланджело.       Блейз не просто красив — в нём стать и благородство староанглийского лорда, мраморные точёные линии римского наследия, влитые в живую горячую бронзу выразительной силы африканских корней. В нём воплощены три культурные эстетики, поколениями лепившие его черты, чтобы создать шедевр во плоти. Перед таким не решилась бы устоять ни одна девушка. Но с ней он был гораздо большим, чем дамским идолом — он был человеком, открывшим ей свою душу.       И Дафна… как бы ни старалась — в угоду Теодору — отстраниться… не хотела быть той, кто причинит ему боль.       В конце концов, в этой его отчаянной мольбе получить хоть какие-то ответы, помимо отговорок: «Тео просто хочет побыть наедине», «Это семейная тайна» и «Дело не в тебе…» — звучало нечто, что трогало тонкие струны её души.       И вот она — ласково касается ладонью его щеки.       Блейз чуть ластится к её руке, склонив голову, словно находя в этом прикосновении, в одном её присутствии рядом с собой — утешение.       Он подходит совсем близко. Его лоб в тоске ложится на её плечо.        — Я и не думала, что это тебя так ранит, Блейз… — Дафна неуверенно обнимает его за затылок, пальцами скользнув по его короткой стрижке в трепетном, неловком поглаживании. — Мне жаль. Очень… Правда. Я… расскажу тебе часть того, что нам пришлось узнать с Тео о нашем происхождении… — шатко уступает она, когда он кладёт руки на её талию и чувственно выдыхает в плечо.       Ощущая жар его дыхания на своей коже через тонкий шёлк мантии, Дафна тут же едва слышно и почти умоляюще предупреждает:       — Но, прошу, не спрашивай, больше. О причинах и следствиях… Это не только моя тайна… — Она запинается, поджав губы, тягостно зажмуривается и произносит как на духу: — О, Блейз, ты даже не представляешь, как это всё тяжело для нас…       Он в поддержку берет её за руку, когда её плечи опадают, будто под грузом этой самой тайны. И, выпрямившись, одним лишь проникновенным, чутким взглядом даёт понять, что поймёт — абсолютно всё, что угодно.       Дафна поднимает свои опущенные в пол, расчувствовавшиеся глаза — и с сильным чувством сжимает его ладонь в ответ, как впервые нащупанную светлую опору в темноте. Её тихий голос в глубине подземелий переходит на отчаянный шёпот, когда она в последний раз предупреждает о лимите своего откровения:       — Обе наши с ним семьи замешаны в тяжких преступлениях, о которых… я и сама говорить не хочу.       Ещё раз осторожно оглядевшись, Дафна крепче берет Блейза за руку и уводит ещё глубже в подземелья — туда, где точно не будут сновать такие же полуночники, как они. Старосты в лице Малфоя и Паркинсон совсем пустили порядок на шестом курсе на самотёк.       В тайную, забытую подземную сеть пещер, когда-то принадлежавшую самому Салазару, — случайно открытую ими с Теодором во время блужданий по забытым закоулкам замка.       Блейз в безоговорочном доверии позволяет ей вести — безусловно готовый сохранить любую её тайну.

***

Саундтрек: Missy Elliott — Pass That Dutch       Слухи о том, что Дафна Гринграсс среди ночи куда-то кралась с Блейзом Забини, расходятся по всему Слизерину и доходят до Теодора.       Её уверения в том, что ничего не было — если и успокаивают его внешне, то внутри не слишком. Неизвестность лишь подливает масла в огонь его бурной фантазии, заставляя рисовать в воображении самые болезненные для него сценарии. Их будто бензином заливает ещё один случай — во время одного из квиддичных матчей.       Под началом Дафны и Пэнси, организовавших вместе группу «поддержки» по мотивам магловского кинематографа — которым вдохновилась наследница Гринграсс — небольшая банда слизеринок под музыку исполняет разноплановые воздушные и наземные танцевально-акробатические номера перед полным стадионом.       Теодор не играет ещё с середины прошлого курса. Драко — за его апатичную компанию — с этого года тоже. Из их распавшейся былой компании в строю оставался только Блейз.       Под всеобщие овации, включая соперников из Когтеврана, слизеринки в серебристо-зеленых цветах своего факультета завершают выступление сольным исполнением Слизеринской принцессы. Её пируэты и фигуры на корд-де-волане — не просто атлетика — поднебесный танец, отличающийся чистой музыкальной пластикой и артистизмом. Это свобода орлицы, которая долго сидела запертой в клетке — и вот, наконец, она вырвалась в полёт.       Со сменой репертуара Дафна, изящно спускаясь по полотнам на землю под гул игроков на поле и шум с трибун, передаёт финишную эстафету Пэнси — игривым шлепком по её бёдрам, круто покачивающимся в гипнотической тряске. Дафна принимается пританцовывать рядом: кокетливо перенося вес с ноги на ногу, она отбивает ладонями барабанную дробь над упругими полушариями Пэнси, что ритмично вибрируют под задирающейся короткой боди-юбкой — а-ля бурлескная дива, играя с подругой на грани беззаботно-дерзкой подтанцовки и вызова с подоплекой гомоэротического флирта.       Змеиная королева финальным аккордом под взыгравший громом сумасшедший бит, заставляющий земли Хогвартса содрогаться, буквально растрясла стадион своей бомбической пятой точкой.       Если Дафна была утончённой, гибкой скрипкой — длинноногой, растягивающейся в ледяном грациозном полете, то Пэнси — напоминала мощные барабаны, сочными ягодицами отбивающие бит на рок-концерте. А вместе их оркестр — будоражащий вызов патриархальному строю факультета, в котором даже не рассматривают женские кандидатуры при отборе в сборную.       Пусть их провокационное бунт-шоу, не без вмешательства ярых пуританцев-противников, вскоре нарекут практически куртизанским кабаре — и из-за щедро приправленной сексуальной перчинки запретят. Пусть сейчас они лавиной вызовут шёпот сплетен в коридорах всего замка. И поколение нынешних потенциальных атлеток, вероятно, так и не полетает над стадионом. Но с течением нового времени — Дафна Гринграсс и Пэнси Паркинсон станут винтажными легендами в женском крыле Слизерина. Их культовые образы, застигнутые дымными вспышками колдоаппарата, в кадрах будут проскальзывать на стенах женских покоев в виде постеров — и вдохновлять ни одно поколение девочек. С прямым цитированием Дафны, как напоминанием: «Девчонки со Слизерина умеют не только по-королевски осанку и вилку с ножом держать! Но и ЛЕ-Е-ЕТАТЬ!»       А пока — в триумфальных объятиях с разгорячено галдящей, задавшей жару лучшей подругой, что восторженно повисла у неё на шее, Дафна с дерзостью показывает Монтегю — стоящему с грозно-недовольным, но явственно возбуждённым видом, — пару средних пальцев:       — Ну и кто теперь тут недостаточно крут, чтобы играть в квиддич, ха, капитан-дубина? И это мы — воспарили без всякой метлы. Тебе и не снилось, что могут эти ведьмы с метлой!       — Ну погоди, сучка, вот мой отец узнает… — сквозь зубы бросает Монтегю, агрессивно сплюнув на землю.       Игроки за его спиной разражаются басовитым хором — гулким, как стая, в котором, среди подначек и возбуждённого шума, выбивается один-единственный осаждающий голос. А Дафна лишь вскидывает брови, с отдаленным интересом покачивая головой:       — Ого, смотри-ка. Ты у нас, что, Монтегю, пока Драко в ауте, решил подгреть себе местечко главного папенькиного сынка? — её голос звучит насмешливо-нежно, как шёлковая плеть. — Только, пожалуйста, в следующий раз добавь в свой рекаст хоть щепотку оригинальности… и манер, подобающих юному лорду. — Серо-голубые глаза Дафны, сияющие серебром блёсток и подчёркнутые изумрудом теней, с ног до головы меряют Монтегю высокопарным оценивающим взглядом, заканчивая на оставленном им «брутальном» плевке, когда она добавляет: — А то смотреть скучно… и, честно говоря, противно.       На сей раз за её спиной: вспыхивает взрыв девичьего смеха — звонкого и безжалостного. Пэнси весело и во всё горло посылает его «поцеловать её в задницу», наклоняясь и со смачным шлепком указывая на ту самую. Вейзи — охотник сборной Слизерина — охотно падает ниц перед Пэнсиной выставленной пятой точкой, как перед алтарём — и, с благоговением обхватив эти горячие бедра руками в квиддичных перчатках, напрямую исполняет за капитана сию рекомендацию. Под шальной гомон смешков подруг, Пэнси играючи отталкивает его ножкой, дразняще покачивает пальчиком и провакационно заявляет, что это «собственность Драко Малфоя», а пародисты её не устраивают.       Дафна манерно машет ему ручкой, словно веером отгоняя, одновременно другой рукой прикрывая прелести лучшей подруги — как лакомый кусочек, который им не достанется. И вся её банда подхватывает этот жест в сторону капитана. В знак протеста.       Монтегю злобно хрустит пальцами, стоя под улюлюканье всей своей чисто мужской команды — уже предательски обращённое в его адрес. Униженный, он неотрывно сверлит победно усмехнувшуюся Дафну взглядом подбитой акулы — полностью заволокшим пеленой ненависти и уязвлённой гордости. Его хлопают по плечам с такой силой, что он чуть не валится вперёд. Уорингтон и вовсе хватает его за ворот и, тряся, гогочет на всю площадку:       — Уделала тебя, мать твою!       Те слизеринки в составе её неформальной команды, что в мечтах рвались в сборную, но были без шансов вышвырнуты мудаком-капитаном, на драйве поднимают Дафну на плечи, пронося её мимо этого хищно скалящегося громилы — как своего лидера, как знамя суфражистского мятежа.       И она, с королевской осанкой, иконично поднимает в воздух сжатый изящный кулак.       Вспышка колдокамеры запечатляет, как роскошные волосы блондинки флагом развеваются у неё за спиной. Стадион взрывается в восторге — опьянённый демонстрацией женской мощи и власти, поданной на блюде с изысканной каймой классической феминной эстетики.       У Монтегю враздрае топорщится ширинка, но скукоживаются в мелкой дрожи яйца. Ему явно не по нраву такая изощрённая доминация.       Взбешённый, он с размаху бьёт поплывшего Блетчли бланджером под дых и, задыхаясь, требует раз и навсегда выбросить из головы этот «ведьмовской шабаш с блондинистой убийцей мужского спорта во главе». И чтоб глаза его больше никогда её не видели.       Он орет сосредоточиться на игре.       Только не досчитывается одного игрока. Саундтрек: Gang Baby — NLE Choppa       В этом шествии по стадиону Дафну ловко с крепких женских плеч — явно лесбийских — перехватывает в свои руки Блейз, крепко заряженный на победу. В его дерзком, почти романтичном жесте нет ни намёка на случайность или дружеский подтекст: только намерение и уверенность в своём праве на Дафну.       Он хочет взять своё — и он берёт.       Блейз спускает перехватившую дыхание Дафну перед собой на землю и — нарочно или нет — томительно скользит ладонями в перчатках по девичьим оголенным бёдрам. Чуть дольше, чем нужно. Будто бы невзначай проходясь по коже под короткой, темно-зелёной формой с серебристым узором.       Его магнетический взгляд не отрывается от неё, когда он останавливается на один затяжной миг с руками вокруг её талии. Чтобы встретиться с её чувственными глазами и сыскать в них подтверждение: она чувствует этот момент так же остро, как и он.       Дыхание Блейза слегка сбивается, переходя в рык. И он вдруг наклоняется — низким бархатным голосом, почти на ушко, говоря:       — Никогда не перестану восхищаться тем, какая ты сильная… и нежная.       В его словах будто вложено нечто большее, чем восхищение — некое решение.       Её белокурые волосы отбрасывает порывом бодрящего ветра. Дафну вновь, как звезду матча, подлавливающе колдографируют. Её щеки заливают румянец, когда она окидывает его впечатляющую, вытянутую, атлетическую фигуру перед собой.       Мускулистые руки Блейза в защитных вставках на широких плечах — властно покоятся на её талии. За его спиной развевается плащ слизеринской квиддичной формы. На губах играет таинственная, самоуверенная улыбка в его классическом Забини-стиле — слишком близко, чтобы не возжелать. Видит Мерлин, эти скулы, сводящие девчонок с ума, — грозят стать и её погибелью. А глаза… В них тёмный рай. Целая параллельная Вселенная, в которую ей внезапно хочется переместиться.       Дафна со смущённой улыбкой, оглядываясь по сторонам разогретого, гудящего в преддверии игры стадиона, в страхе поймать на себе среди зрителей ревностный зелёный проблеск, выскальзывает из сильных рук охотника — как из лопнувшего пузыря, сладкого и эфемерного, столь далёкого от реальности.       И, убегая по полю, нарекает:       — Вы теперь обязаны победить! Иначе нас точно поднимет на смех вся школа! Девчонки со Слизерина умеют не только по-королевски осанку и вилку с ножом держать! Но и ЛЕ-Е-ЕТАТЬ! — нараспев прокричав на весь стадион, Дафна демонстративно взмахивает руками, как фея крыльями, с переливающимся хохотком озорной девчонки.       Колин Криви в очередной раз запечатлеет этот момент с её ярким, заводным высказыванием, которому в далёком будущем и суждено стать лозунгом. Все его колдографии — как породят слухи «запретного тайного романа» между Ледяной принцессой и Тёмным принцем Слизерина. Так и в отдалённой перспективе войдут в историю Хогвартса — с Дафной уже не в качестве «красотки-изменницы», а в лице феминного революционного идола змеиного факультета.       Дразняще подмигнув зачарованно застывшему Блейзу, Дафна со звонким подзадоривающим смешком убегает в сторону трибун.       Лишь на крошечный миг её взгляд с долей смятения и осознания задерживается на его фигуре. Когда их химия становится для неё осязаемым дурманом… От которого она будто и пытается убежать. Но не к ногам Теодора. Не теперь, когда ей удаётся нащупать свою власть… Свою собственную почву под ногами. Ощущение своего полёта.       Когда она сама по себе — единое целое.       Блейза отрезвляюще хлопает по плечу кто-то из команды — без осуждений и с полным пониманием, но, мол, пора.       Он гибко взбирается на метлу и, все ещё гипнотически глядя в её сторону по мере отдаления, взлетает.       Всю игру держа в голове её роковой образ.

***

Саундтрек: Dernière danse — Indila       Хогсмид.       — Я хочу в Министерство, — заявляет Дафна, обхватив ладонями кружку сливочного пива. Они с Теодором сидят за самым дальним столиком в «Трёх метлах», почти скрытые от чужих глаз. Он поднимает на неё скучающий, но внимательный взгляд, не до конца понимая её намерение.       — Хочешь оспорить решение профессоров, запретивших устраивать акции протеста в формате художественных полуэротических шоу в стенах древней британской школы?.. — Он запивает сухо-элитарный — по-английски господский — смешок глотком из своей кружки. — Ну, удачи. Знаешь, Дафна, тебе с такими замашками надо было поступать в Шармбатон.       Она резко ставит кружку на стол — так, что мадам Розметта кидает на неё укоризненный взгляд.       — Нет, — протягивает Дафна, между делом одними губами прошептав извинения и тут же возвращая глаза на Теодора, к его плотной ауре цинизма. — Я хочу не жаловаться. Я хочу проникнуть туда. Внедриться. Изменить всё изнутри.       Она выговаривает это полушёпотом, как тайный замысел.       — И ты отлично знаешь, — добавляет она, — что это не запрет профессоров. Я взбесила папочек наших атлетов. Девочка, посмевшая отобрать внимание у их титулованных золотых мальчиков. Девочка, выбивающаяся из рамок их милой английской леди… — кривит губы она, говоря забавным высмеивающим тоном.       — Они, блин, шлют письма моему папе, Тео, — посерьёзнело возмущается она. — Пишут, что я — как моя мать.       Дафна стучит белым кончиком ногтя по столешнице — не от злости, а от напряжения, сдерживая бурю внутри. Теодор молчит, медленно водит пальцем по ободку своей кружки, не сводя с неё изучающих глаз.       — Это всё неправильно, — говорит она ему по-французски, дабы никто не подслушал и не обессудил. — Когда такие идиоты правят нашим Королевством… что нам остаётся?       Мимо них проходит Драко — белый, как полотно, на фоне своих полностью чёрных одежд. Пустой взгляд, тяжёлая походка.       Дафна многозначительно кивает на него.       — Ваши отцы сидят в тюрьме, Тео. И, если будут продолжать в том же духе… им там и сгнить. Драко… он еле держится. А я не хочу жить в мире, где правят такие, как те, кого он когда-то считал своими господами.       Теодор усмехается уголком рта, тоже переходя на французскую речь:       — Давай, вступай ещё в Отряд Дамблдора. Ах да… увы и ах, его же с треском распустили.       Дафна хмурится, разглядывая его лицо, будто высеченное из камня — с той самой, лордовской, надменной отрешённостью.       — Почему ты издеваешься надо мной? Ты ведь сам так думаешь…       Он отводит равнодушно-тщетный взгляд.       — Потому что этот мир слишком сломан, Дафна, — с усилием говорит он, резко отодвигая кружку уже вне зоркого поля зрения мадам Розметты. Его голос падает до шёпота, болезненно прорезая волю чувствам: — И мы — тоже. А я не хочу, чтобы ты тратила жизнь на попытки исправить то, что неисправимо.       — Но… я не пытаюсь исправить нас, — горячо шепчет она, склоняясь к нему. Пряди волос соскальзывают вперёд, и она нервно заправляет их за уши. — Я про другое. Я про систему.       И, будто бы побаиваясь глубокого таинства между ними, она медленно накрывает его руки на столе своими.       — Тебя я люблю, — тихо, как молитву, глубоко укоренённую в самой сути. — Люблю так же неизбежно, как небо голубое и трава зелёная. С любовью нельзя бороться… А мир — можно изменить. И кто-то должен.       В вакуумной паузе, повисшей между ними среди общего шума таверны, она не отводясь смотрит прямо на него, пока он вновь с чувством не посмотрит на неё — и тогда уже серьёзнее приводит более весомый аргумент:       — С такими исторически значимыми фамилиями, с таким великим наследием наших домов — мы одарены, как никто, Тео. — Она сжимает его пальцы, будто желая зажечь его своим скрытым ото всех за ледяной оболочкой источником пламени — верой, что ещё не всё потеряно. — Так неужели мы не можем… хотя бы попытаться… сделать мир лучше?..       Он какое-то время сидит неподвижно, будто в самом деле призадумавшись, будто она тронула его за душу своими солнечными словами, чуть было пробившими густую тучу цинизма над ним. Его пальцы почти отвечают на её прикосновение. Почти.       — Или… ты всё ещё злишься из-за слухов? — мягко спрашивает она.       Теодор снова усмехается безрадостно.       — Если бы ты не подогревала эти слухи, обжимаясь с Забини на стадионе… — бормочет он, выдёргивая руки и хватаясь за пальто.       Дафна вздрагивает в смешанных чувствах, обиженно пряча руки под рукава и чуть виновато поджимая губы.       Она не успевает ничего сказать — он уже встал, резким движением накинул пальто и, не оборачиваясь, вышел на улицу, в ясный осенний выходной день Хогсмида.       Дафна остаётся одна за столиком, обхватив кружку остывшими руками.       Стоит ей подняться, смятенно накидывая пальто, и сделать несколько сбитых столку шагов к выходу, как на улице раздаётся ужасающий крик.       Все в таверне приковывают встревоженные взгляды в окна.       Там, в воздухе, буквально зависая, трясётся Кэти Бэлл. Лицо искажает страшная гримаса боли, когда цепочка проклятого ожерелья, обвивая шею, душит её. И в следующее мгновение повторно раздаётся её громкий, панический крик — в ответ на который в голове вздрогнувшей в глубокой тревоге Дафны фоново отражается одновременно глобальная и личная мысль: всё выходит из-под контроля.

***

Саундтрек: The Rip — Portishead       Бредя по деревне в глубокой задумчивости, Дафна запахивает полы пальто плотнее.       На улице свежо, многолюдно и прохладно, но все равно приятно. Когда шумиха с проклятой Кэти немного стихает, она присаживается на скамейку у ручейка под розовым деревом. Лепестки увядающих цветов опадают ей на белые локоны, но Дафна почти не замечает их — взгляд рассеянно устремлён в горизонт, на скалы и зелёные холмы, утопающие в мягком шотландском свете.       Под неспешное журчание воды по мощёному мостику мимо неё проходят студенты разных курсов.       Встречая красивый закат на фоне куполов замка, в чьих окнах начинают загораться тёплые огоньки, Дафна впервые за долгое время ощущает странное, чуть горькое заземление. Мысли кружатся ворохом в уединении, будто всё накопившееся вдруг высвобождается, всплывая наружу. И теперь — впервые — она видит полную картину своими собственными глазами, без чьей-либо оценки, что прежде неизменно нашёптывалась под боком в неразлучном дуэте.       Прямо как вянущие лепестки, которым давно стоило опасть, чтобы пережить зиму, а потом — весной — обновить крону свежей листвой.       Лишь спустя время она начинает замечать: проходящие мимо студенты обмениваются многозначительными взглядами, перешёптываются или бросают в её сторону колкие замечания, едва прикрытые приличием — впервые в её адрес.       Кто-то в мудрено повязанном серо-зелёном шарфе, с выразительной йоркширской интонацией снобистки критикует, что её выступление «подрывает английские чистокровные традиции». Кто-то чопорно одетый — в синем шарфе — осуждает слишком короткие юбки бодиформ слизеринок. Одна из сестёр-близнецов Кэрроу в лицо называет Дафну маглолюбкой. Где-то неподалёку — в красно-желтом шарфе — Маклагген, кажется, вульгарно свистит ей.       Дафна сидит невозмутимо тихо, красиво сложив кисти на колени, — но за этой кажущейся аристократической невозмутимостью таится глубокая тягость на душе.       Её слава среди немногих слизеринских атлеток и танцовщиц пусть и улетучивается с печатью Совета попечителей, запретившего акробатические танцевальные номера на матчах: в родных женских покоях Слизерина из-за неоправданных ожиданий витает лёгкое разочарование в своём прежнем лидере. Однако такого явного, порой жестокого пренебрежения, волной накатившего на неё в Хогсмиде, Дафна ещё не испытывала.       Но и гуляет она в одиночку тоже впервые… С ней повсюду рядом был Теодор.       Одна Полумна Лавгуд, остановившись на своём пути, со свойственной себе тёплой отстранённостью говорит ободряюще — голос её мерен, как прибой:       — А я думаю, вы выступили замечательно… Я слышала, у маглов нечто подобное называется чирлидингом. Пэнси Паркинсон, конечно, немного переборщила в своём стремлении сразить всех наповал. Наверное, из-за этого смутились профессора… Если вдруг задумаете создать подпольный межфакультетский клуб, я вполне была бы не прочь присоединиться!       Получив от приободрившейся Дафны растущую благодарную, просветлённую улыбку, Полумна идёт дальше, чуть приплясывая на своём пути.       Казалось бы, незначительно — пара простых добрых слов, сказанных на ходу. А проникают глубже, чем ожидалось, тёплой каплей эликсира растекаясь на душе. Словно одна свеча зажигает чуть потухший фитилёк другой. И та вновь начинает гореть и освещать — ровно и уверено.       Дафна остаётся сидеть под розовым деревом — теперь действительно безмятежно и осознанно, как будто вокруг неё укрепился невидимый купол света, отделяющий её от сплетен, шепотков и насмешек. Саундтрек: 重てぇ (Omote) — 千葉雄喜 (Yuki Chiba)       С наступлением вечера, когда загораются фонари и подсвечивают влажную от заморосившего дождика каменную кладку, к её скамейке начинает приближаться полутрезвая компания семикурсников, возвращающихся в замок.              На лбу Дафны складывается лёгкая морщинка, а макушка неодобрительно склоняется набок, когда она, вглядываясь, замечает: Монтегю идёт, пошатываясь, с рукой, перекинутой через плечо… её лучшей подруги. Пэнси навеселе машет ей — видимо, позабыв все прежние междоусобицы со сволочным капитаном их сборной — и теперь зазывает в его компанию.              Но Монтегю, с пренебрежением и заплетающимся языком, одёргивает её:              — Н-не надо нам компании этой развратительницы настоящего спорта!              Он — двухметровая гора мускул — всё сильней заваливается на ойкнувшую, пошатнувшуюся на каблуках миниатюрную Пэнси, глумливо, как зверь, оскаливаясь:              — Пусть дальше кувыркается с Ноттом… или с кем там она теперь, втихаря — с Забини? Слыхал, они любители сложных трюков без страховки… — Монтегю захохатывается, как скабрёзный дракон, и тут же с грозной ненавистью прикрикивает: — Акробатка хренова! Чтоб на моё поле для квиддича не совалась! В койке ей самое место кувыркаться — там же и свои пиздатые трюки вытворять!              Блетчли окидывает Дафну плотоядным взглядом, медленно почёсывая свою медную вьющуюся шевелюру и с досадой уточняя у предводителя:              — …Не надо?              — В магловском мире её бы назвали по-другому, — преважно вскидывает палец с острым алым ногтем Пэнси, насмотревшаяся с подругой кино, и взглядывает на неё из-под своих приопущенных в дурмане густых ресниц, каким-то чудом удерживаясь на ногах под весом Монтегю: — Чир-капитаном, вроде бы, да, Даф?              Дафна одними грозовыми глазами пытается послать ей вразумительные волны. Когда же это не производит ровно никакого эффекта, шевелит губами, беззвучно приговаривая, какая Пэнси плохая девчонка:       «Ты — очень... очень... очень плохая девчонка, Пэнс.»       С особым акцентом на тройное «очень».              — Да хоть капитаншей отряда мокрых кисок! Плевать! — громко разглагольствует Монтегю, зло косясь в сторону роковой блондинки, пробурчав: — Этим грязным маглам потом со стояками не приходится метлы седлать!              — О, значит, так ты оправдываешь то, что вы едва не проиграли, не слови снитч наш новый талантливый четверогодка? — шелковым голосом протягивает Дафна, поправляя отвороты пальто на своих острых, изящно скрещённых коленях, виднеющихся из-под бокового разреза юбки. Тех самых, на которые с каким-то психоделическим, почти препарирующе-эротическим вожделением косится Кассиус Уоррингтон — главный староста Слизерина, декадентстно привалившийся подошвой ботинка к фонарному столбу.              Он лукаво откидывает назад голову, с самодовольной полуулыбкой — от инстинктивного осознания, что пусть неочевидно, но все же вогнал её в краску. Лениво проводит ладонью по своей взъерошенной соломенно-русой рокерской шевелюре — точно такой, будто совсем недавно в ней путались девичьи нетерпеливые пальцы где-то в закоулках деревушки.              — И надо же, я не ошиблась, — в хладно-яростном запале хищно добавляет Дафна, игнорируя откровенное, почти осязаемое внимание старшекурсника, самобытного в своей тонко выверенной брутальности. Вместо того выразительно оглядывая Грэхэма с Пэнси. — Ты и впрямь основательно взялся за завоевание титула нового принца Слизерина. У тебя что там, Монтегю, в твоих гнусных гипертестостероновых мечтах, в качестве эталона — малфоевский комплектный набор? Трон Салазара Слизерина, платиново-серебряная корона… и сердце бедной Пэнси?              Дафне удаётся проигнорировать и Блетчли, заржавшего от собственного вставленного убойного, в кавычках, комментария: «скорее её киска».              — Пэнс, колись, — усмехается она, безмятежно перекидывая ногу на ногу и по-королевски вальяжно располагая руку на спинку скамейки. — Этот эго-маньяк тебя что, узурпировал? Оккупировал? Приватизировал?.. Ты хоть сама сдалась — или тебя по факту завоевания нашего змеиного трона присоединили? Моргни дважды, подруга, если тебя надо спасать, — вполне серьёзным тоном довершает она.              Монтегю весь закипает. Отталкивает от себя прыснувшую с её остроумного выпада Пэнси — и сжимает кулаки, силясь не потянуться за палочкой, чтобы проклясть острый язык ведьмы, которую он явно не в силах победить в словесной дуэли, как бы не старался. Пэнси с лёгким писком отвлекающим манёвром вновь кокетливо жмётся к нему, заметив, как стремительно темнеет в его жёстких, глубоко посаженных чёрных глазах. В её собственных — расширенных, как два больших агата, — проскальзывает тень страха за подругу. На носочках она тянет парня за коротко стриженную под ёжик черноволосую голову к своей пышной груди. Он неуклюже утыкается в её глубокое декольте, но не перестаёт агрессивно дышать, пошатываясь на взводе и шаря рукой по карманам своего бомбера цвета хаки.       Одним глазом — свирепым, как у хищника, — он всё неустанно сверлит Дафну, которая уже предостережённо взялась за собственную палочку.        Саундтрек: Oblivion — Grimes              За её спиной доносится внезапный родной голос с ноткой холодной угрозы:              — Ну, давай, рискни.              Оборачиваясь, Дафна облегчённо выдыхает напряжение и переводит своё чуть участившееся дыхание, когда видит за своей скамейкой Теодора. С ледяным взглядом, режущим, словно изумрудные лезвия, — в любой момент, готовый достать палочку. С руками в карманах под чёрными, распахнутыми полами пальто — на контрасте скучающий, со знанием: никто ему здесь в магическом мастерстве не соперник.              Ее тонкие пальцы, сжатые вокруг жемчужной рукоятки своей палочки, расслабляются.              — …И проклятое ожерелье Кэти Белл покажется тебе детской забавой, — всё так же невозмутимо бросает Теодор, чья фамильная коллекция тёмных артефактов считалась одной из самых опасных в магическом мире. Смотрит на них свысока — как интеллектуальный хищник на простое зверьё, — и усталым голосом протягивает, будто взывает к ответственности: — …Уоррингтон, ты вроде как староста седьмого курса. Так контролируй своё стадо.       Дафна, чувственно оглядываясь на него, прячет улыбку.              Уоррингтон, тягостно отлипнув от фонаря с кривой усмешкой, хлопает развезённого, отлипнувшего от Пэнсиного бюста Монтегю по спине и, цедя сквозь зубы что-то вроде «позорище», направляет его за шкирку вперёд, прочь от скамейки. Пока Блетчли сам плетётся следом.              Семикурсников как ветром сдувает.              В то время Пэнси с тем выражением лица, какое бывает у девушек, обдумывающих месть бывшему, переминаясь с каблука на каблук в полуленной, жеманной позе, как кошка, потягивающаяся на солнце, — оказывается удерживаемой Дафной за руку от опрометчивых поступков. Словно забыв обо всех своих обидах на Драко от её доброго, заботливого прикосновения под шуршание розовых лепестков, она вдруг оседает рядом с лучшей подругой на скамейку. И уютно устраивается у неё на коленях со сложенными под щекой ладонями и протяжным кошачьим зевком.              Теодор опускает ладонь Дафне на плечо — и, когда она в ответ накрывает его руку своей, с лёгким укором замечает:              — Тебя одну совсем нельзя оставить, да? — Он устремляет тяжёлый взгляд вперёд на удаляющуюся пьяную компанию игроков в квиддич. — …Слетаются, как стервятники… Я, кажется, начинаю ненавидеть квиддич. Будь он неладен.              Давно наступает время возвращаться в замок, и Теодору, по настоянию Дафны, приходится нести поглощённую сладким сном Пэнси на руках.              Шагая рядом с ним, чуть отстав, Дафна наблюдает почти с материнской улыбкой, как их подруга, позабыв все свои заморочки о том, что её якобы никто не любит, прижимается к Теодору.              Теодор хмурится всю дорогу, ведя их в замок твёрдыми шагами — явный заложник ситуации и той тяжести, которую несёт. Его внешнее спокойствие вновь черпает силы из внезапного умиротворения Дафны. Он знает, что когда они вернутся в подземелья и уложат Пэнси спать, Дафна притянет его за свой полог и приласкает. Её амбициозная буря бунтарства чуть утихла; её взгляд, лёгкий, как сладкий бриз, теперь полон задумчивости и спокойной благодарности за защиту.              Их тихие шаги по туманному мосту переплетаются с приглушённым напряжением, отражённым у Теодора в одних только глазах, пока он обходит студентов — блаженных после выходных, но насторожённых после происшествия с Кэти. В общей атмосфере предвоенной неопределённости этот момент хрупкого сближения и единства — убаюкивает стихии внутри каждого из них.              Но в воздухе как будто повисает тишина перед чем-то неизбежным.

***

             Саундтрек: ScheiBe — Lady Gaga              Большая каменная горгулья, охраняющая вход в кабинет директора, отъезжает в сторону. С винтовой лестницы оттуда вылетает взбешённая статная женщина среднего возраста с туго завязанными на затылке чёрными волосами, с воткнутыми в пучок острыми, как кинжалы, японскими шпильками. За ней следом, минуя извилистые ступеньки со звонким стуком серебристых босоножек на шпильке, вдогонку чуть ли не вихрем летит не менее спокойная леди помоложе. Блондинка в изысканном сатиновом облегающем белом платье-миди на бретельках встаёт в позу у горгульи, не переводя дыхание. Рука — в бок. Длинный хвост на затылке — откинут за плечо. Волосы, как шёлк, рассекая воздух, скользят по спине.              И тут она прикрикивает первой даме вслед:              — Думайте себе, что хотите, леди Монтегю, но портить репутацию моей дочери я не позволю!              Женщина с каменным выражением грубого лица, медленно разворачиваясь к Донателле Гринграсс, складывает руки со старомодной сумочкой у себя на поясе — и с принеприятнейшей ухмылкой проговаривает:              — Ваша дочь и сама с этой задачей прекрасно справляется… Будет вам урок по воспитанию детей, раз уж вас во Франции не научили… — надменно усмехается она, пренебрежительно оглядывая молочно-белый бюст Донателлы — тот, пышно вздымаясь над тканью платья, выдаёт ритм её свирепых, в корне уязвимых эмоций. — Юные леди с стенах этой школы, особенно ученицы факультета Слизерин, никогда не будут плясать перед нашими сыновьями отвязные танцы!              Донателла выразительно хмыкает и, на грани постукивая длинными ногтями с французским маникюром по своей блестящей сумочке с серебряной бахромой, темпераментно, будто удары ледяным хлыстом, прикрикивает, как если бы — вот сейчас уже — посягнулись на её самое святое:              — Это воздушная гимнастика! Искусство! Высуньте нос из своего затхлого поместья да поизучайте культуру за пределами вашего узкого кругозора, ограничивающегося кучкой чайных дамочек-сплетниц! И не смейте, — сквозь зубы, понизив тон до хищнического, пригрожает Донателла, ткнув указательным пальцем в направлении леди Монтегю, — порочить мою дочь… как порочили меня!              В холле внезапно появляются болтающие между собой Астория и Дафна — обе синхронно останавливаются и смолкают, замечая мать. Старшая оказывается явно многим удивлённей младшей:       — Мама?.. Что ты здесь делаешь?       Донателла грозно сверкает презрительным взглядом в леди Монтегю, чей рот складывается в тонкую линию, — и, похоже, в этот момент что-то решает для себя. Потому что в следующее же мгновение она молниеносно сокращает расстояние между собой и дочерьми и берет их обеих за руки:       — Пойдемте, — решительно тянет их, не обращая внимания на недоумение. — Тебя больше не будут травить в этой школе, Дафна. Вы переводитесь в Шармбатон.       Девочки обомлённо и протестующе мотают головами из стороны в сторону.       — Но я-то тут причём, мама?! — заныв и вырвав свою руку, звонко топает каблуком об мраморный пол Астория. — Когда я сказала тебе, что Монтегю чуть не напал на Дафну — сама я на свою жизнь тут не жаловалась. Переводи только её!.. Я Хогвартс люблю!       — Ты наябедничала маме?!.. Тори, зачем? — с претензией стыдливо выдыхает Дафна, так же вырывая свою руку у матери и разворачиваясь к своей сестре-четверокурснице. — И я тоже, между прочим, Хогвартс люблю! Очень.       — Монтегю организовал всю эту травлю на тебя, Дафна, — поясняет та, деловито скрестив руки на груди. — Его младшая сестра мне рассказала. Ты вообще ничего не замечаешь, да? Пусть Теодор тебя и оберегает, но все эти слухи про тебя с Блейзом «уведу твою девушку» Забини… только удобрение для того, что люди говорят за вашими спинами. Сам-то Теодор никак от этого не пострадает. Да и ваш друг — тоже. Скорее укрепит свою репутацию плохого парня, которая ему только на руку. Тут… пострадаешь — только ты.              — Тори, всё равно мне, что они там говорят про меня! — В её глазах цвета дождя закрадывается смутное подозрение о скрытом умысле сестры благими намерениями избавиться от неё. Астория жаловалась ей на «дурную славу», что многие пытаются выведать у неё «грязные секретики» её популярной старшей сестры, и как она устала быть в её тени. Но Дафна старается отбросить эти мысли, как надуманные. Астория, вероятно, просто испугалась за неё, когда она рассказала про случай в Хогсмиде, описав Грэхэма Монтегю как неуправляемое и опасное животное.       После этих слов младшей дочери Донателла вновь с двойным рвением хватает Дафну за руку, настойчиво потянув за собой. Она принимает во внимание нежелание Астории тоже переводиться, но не принимает протесты Дафны, с силой, до боли вцепившись ногтями в её вырывающуюся руку:       — Но мне осталось ещё всего полтора курса учиться, мама! В этом нет смысла! Скажи честно… ты явилась же только потому, что тебя саму достают слухи про меня? Не потому, что тебя заботит моё доброе имя, а то как это отражается на тебе!.. — Дафна понижает голос, так, чтобы только мать услышала, когда в полтона довершает: — …На те слухи, которые правдиво ходят про саму тебя!       Донателла резко останавливается, выпуская её ладонь и весь воздух из своих лёгких. Саундтрек: Garden Of Eden — Lady Gaga       Леди Монтегю с горящей искрой в своих хитрых глазах-щелках наблюдает за их динамикой и, по всей видимости, уже предвкушает, как расскажет другим дамам в их светском кругу, какие нехорошие у Донателлы Гринграсс отношения со старшей дочерью.       — Не позорь меня, мерзавка, — чуть ли не шипит Донателла, склонившись к Дафне, и в ужасе замирает — в этом лице, как в зеркале, отражалась она сама. Женщина словно никак не в силах вынести того, как взрослеющая дочь перенимает не только её красоту, но и её огонь.       Дафна прискорбно усмехается, мол, что и требовалось доказать.       — В Шармбатоне тебе будет лучше, чем здесь, дорогая моя, — вновь надев маску приличия, сдержанным манерным тоном выступает она. Скорее на публику, чем в качестве убеждения для Дафны. — Эта школа — явно не безопасное место для детей. Уж… леди Монтегю на личном опыте знает: ученики пропадают в странных магических шкафах, а потом возвращается контуженными и отупевшими. Или же они всегда такими были… Смею предположить, это генетическое.       У миссис Монтегю перекашивается лицо в злобной гримасе от сопровождаемого колким оскорблением изощрённого напоминания — как её сын пропал на долгое время в прошлом году в Исчезательном шкафу и едва выжил только потому, что каким-то чудом трансгрессировал. Она рвётся напасть на Донателлу: хватает её за длинный хвост и принимается таскать за него, между делом критикуя за то, как она «неподабающе вырядилась» в школу к детям.       В схватке поднимаются обоюдные женские вопли и недостойные знатных леди оскорбления.       На глазах у совершенно остолбеневших от этого зрелища Дафны и Астории в драку матерей вмешивается спокойно спустившийся с винтовой лестницы под размеренный стук своих дорогих фирменных ботинок — мистер Гринграсс. Достав из внутреннего кармана шикарной мантии волшебную палочку, мужчина пятидясити трех лет лёгким мановением отталкивает от своей жены эту гарпию.       — Больше вы в Совете попечителей не состоите, леди, — елейно объявляет он, так же легко, почти небрежно придержав одной рукой чуть было не рухнувшую Донателлу за локоть.       — С какой это стати вам решать подобное?! — шипит Монтегю, выпрямляясь и лихорадочно сдувая прядь, выбившуюся из растрёпанной причёски, с перекошенного от ярости и расцарапанного в кровь лица. Она растеряла свои острые шпильки.       — С той, что отныне возглавлять Совет попечителей по согласованию с директором Дамблдором — буду я, — сдержанным тоном подводит итоги совещания лорд Гринграсс, поправляя фамильные платиново-нефритовые запонки с травяным узором и витиеватой буквой «Г». — После… отставки Люциуса с этого поста было огромной ошибкой поставить таких некомпетентных людей, как вы с супругом, леди Монтегю. К слову, письма вашего мужа и его товарищей с жалобами на мою дочь были услышаны, — добавляет он, отводя прохладный взор от выпрямившейся Донателлы. Как раз когда та завершает поправку подола и бюста платья, прижав ладонь к груди — всё ещё взбудараженно живущей своей собственной жизнью.       Когда же её фоновая ругань на французском никак не утихает — мол, как повезло этой ведьме, что она не успела достать палочку, и слава Мерлину, а то бы устроила ей в стенах школы кровавое кабаре, — лорд, также на французском, но с подчеркнуто поучительным британским акцентом, осаждает её нелестным сравнением с ребяческой выходкой Люциуса, когда-то подравшимся с Артуром Уизли прямо в книжном — тоже, к слову, при детях. Его хладнокровно-ироничное предсказание, что этот инцидент ещё переплюнет тот родительский скандал по обсуждаемости в светских кругах, окончательно заставляет Донателлу заткнуться.       И уже тогда мистер Гринграсс наконец переводит взгляд на дочь: теперь — потеплевший, почти нежный.       Леди Монтегю с проглоченной яростью сжимает свою широкую челюсть и более не смеет что-то возражать уважаемому волшебнику и его молодой жене, лишь выгибая бровь в ожидании хотя бы наказания для их наследницы.       Однако он спешит её и в этом разочаровать, когда резюмирует свою встречу с директором Дамблдором:       — Отныне указ Совета попечителей запрещать моей дочери воплощать свои креативные художественные таланты будет отменен. И пересмотрен с объективной точки зрения лично профессорами. С учётом свободы внефакультетной творческой деятельности, на которую ученицы имеют полное право. Разумеется, если необходимо, будут внесены соответствующие ремарки, — ровно произносит мистер Гринграсс, поправляя очки в тонкой золотой оправе с гравировкой «Г.Г» по внутренней стороне.       В этой своей речи, ставящей точку, он обращается исключительно к Дафне, лучезарно улыбающейся ему, как своему герою.       Прошагав к дочери — мимо жены, зрелый мужчина по пути снисходительно покачивает головой на дебютантское поведение, как ни удивительно, последней: Донателла с идеальной осанкой скрестила руки под грудью, нарочито подчёркивая её пышность — и с лёгкой томностью сдувает выбившуюся прядку у лица, будто позирует для люксового журнала. Пока метает в поражённую оппонентку взгляд с флёром сладко-ядовитого девчоночьего превосходства… и чего-то ещё, что когда-то умело сводить его с ума... Донателла, чётко шевеля пухлыми губами, проговаривает по-французски, словно оставляет за собой право на финальную пощёчину — последнее хлёсткое слово:       — Bouffe ça, salope. Саундтрек: Joy Division — Love Will Tear Us Apart       Гилберт наклоняется, чтобы поприветствовать их дочку поцелуем в светлую макушку, почти по секрету, делясь отеческим наставлением:       — Советую исключить мисс Паркинсон из группы, доченька… Твоя подруга бросает тень на репутацию. Без её, так скажем… своеобразного, чересчур взрослого вклада — профессора дадут вашему содружеству право на существование. Да и в целом… есть смутное ощущение, что её компания не пойдет тебе на пользу.       Дафна с лёгким стуком каблука переводит вес с одного бедра на другой и надувает губы в протестующей досаде:       — Но без неё будет не так весело, пап! И она же моя верная соратница… Нет! Без неё нам не бывать.       На этом моменте явно со скандалом из-за каменной горгульи вылетает разъярённый мистер Монтегю, по пути изрыгающий тираду о том, что эта школа потеряна, Дамблдор — старый дурак, которому судя по всему осталось недолго, и надо переводить сына в Дурмстранг.       — В середине его выпускного курса?! — вопит миссис Монтегю, совершенно поражённая.       — Ради его же будущей спортивной карьеры, иначе с такой обстановкой это… будет жалкое зрелище, я это тебе как бывший чемпион говорю! — Мужчина шириной и высотой со шкаф опускается до презрительного взгляда в сторону школьницы.       — Жалким зрелищем я бы назвал только твоё состояние банковского счета, Монтегю, — с безжалостной зажиточной улыбкой говорит ему Гилберт и, поправляя шелковый галстук-аскот на своей шее, просто добивает: — Я это тебе, как владелец Гринготтса, говорю.       Под интеллигентный богатейский смех лорда Гринграсса озлобленная и униженная чета Монтегю спешит удалиться — в подземелья за сыном с документом о его скоропостижном переводе в Дурмстранг. Благородство истинного британского джентельмена на этом не заканчивается, когда он начинает преподносить дочерям подарки по поводу незапланированной встречи.       Пока за вручением дизайнерских сумочек и платьев Донателла пытается вновь настоять на переводе Дафны в Шармбатон, семейство Гринграссов не замечает, как за ними со стороны наблюдает пара зелёных глаз.       Прослеживая, как Астория искренне улыбается с трепетным «спасибо, папа», Теодор с иронично-горькой усмешкой провожает её любопытным взглядом, когда она счастливо проносится мимо него — скорее показать подарки подружкам. В её серых глазах, с редкими вкраплениями зелени, блестят искорки, а за спиной разлетаются светло-каштановые волосы. Но всё в ней — такое по-гринграсски живое, порхающее, совершенно не знающее ноттовской горечи.       Со скрещёнными на груди руками, уперевшись плечом о колонну, он возвращает внимание на Дафну — всю светящуюся, как маленькая девочка в своё лучшее Рождество, когда отец предлагает ей провести зимние каникулы вместе у её тёти Гризельды.       Мистеру Гринграссу удаётся с достоинством проигнорировать требования жены всё-таки перевести старшую дочь во французскую школу — не ввязываясь с ней в культурно-политический спор. Когда-то лояльный ко всему французскому британец, похоже, пересмотрел свои взгляды. Он прощал ей измены, даже принял младшую внебрачную дочь. Но не смог простить одного: так называемой «издревле по ритуалу связывающей помолвки во благо чистоты крови», фактически отдавшей его драгоценную, родную, наследную дочь треклятому, до тошноты ненавистному ему дому Ноттов (вдобавок ко всему перечеркнувшей потенциальные намерения объединиться с тогда ещё дружественным домом Малфоев — не только в финансовом альянсе через Асторию, но и кровными узами через Дафну). В подлинность этой «традиционно-ритуальной» помолвки Гилберт был вынужден безоговорочно уверовать — почти так же, как Патриция Нотт уверовала в своё материнство, только тоньше, изощрённее — вследствие преступного вмешательства Леонардо Нотта в их разум.       Пока он беседует с Дафной — мягко, почти с благоговением, как с единственным своим утешением в семье, — Донателлу одаривает лишь глухим, абсолютно невоспринимающим всерьёз взором своих морщинистых небесных глаз. В них давно уже почти не осталось той глянцевой супружеской любви, «которой все возрасты покорны». Та канула в Лету, оставшись лишь отголоском памяти на колдоснимках, что Теодор когда-то видел в родовом поместье Гринграссов.       В конце концов Теодор вынужден остановить сверлящий, ненавидящий взгляд на Донателле, которую глава семьи вместе с его любимицей оставляют одну — без приглашения присоединиться. Без взгляда и без участия.       Та им вслед, словно уже назло, из собственной обиды, ещё дотошно грозит подготовить документы для перевода в Шармбатон. Саундтрек: Meds — Placebo feat. Alison Mosshart       Однако, будто почувствовав на себе столь тяжёлый взгляд со стороны, разворачивается и замирает. Теодор медленно, с явной угрозой, подходит к ней. Остававшись у самого её лица, он чуть наклоняется, будучи уже выше ростом, чтобы сквозь зубы процедить:       — Рискни забрать и её у меня — и я точно за себя не ручаюсь.       — …Я твой официальный опекун на данный момент, — спокойно напоминает Донателла, сглотнув от его враждебности, но не отступив ни на шаг. — Могу и тебя перевести во французскую школу для мальчиков. — Ее серые глаза с подтаивающими льдинками на миг в осознанности опускаются, будто сама удивляется, что теперь может распоряжаться его жизнью. Когда его приёмная мать мертва, а отец в тюрьме.       — Если хочешь, конечно… — добавляет аккуратно и тут же сглатывает, чуть стушевавшись под яро-презрительным взглядом зелёных глаз.       Она нащупывает серёжку и начинает её машинально крутить, пока неопределённо оглядывает его с ног до головы. Когда же замечает его осунувшееся с последней встречи лицо, выпрямляется и, раскрывая сумочку с галеонами, спрашивает:       — Тебе… что-то нужно, может, а, Тео?       — Мне нужно, чтобы ты пошла к черту и не возвращалась, — выплёвывает он, пренебрежительно скривив губы, и со злой усмешкой отмечает: — Хотя ты же и так, наверняка, бываешь у отца в Азкабане… Вот и сгинешь там с ним на пару, стоит мне донести за доведение Патриции Нотт до самоубийства. Самое место для вас обоих.       Она обескуражено оглядывается по сторонам, несколько раз поморгав: поток студентов заполняет холл. Мгновенно от Теодора на нетвёрдых ногах отступая, Донателла с комом в горле, выговаривает ледяным голосом, давшим трещину:       — Потопив меня, будь уверен: ты потопишь нас всех…       Сжав челюсти, он устремляет стекленеющий взгляд в сторону главных дверей, через которые ушла со своим отцом Дафна. На все зимние каникулы. У него мутится в глазах, будто вдруг почвы не оказалось под ногами.       Донателла благосклонно выдыхает, уловив, как заткнула его за пояс — задавила своей значимостью, первозданным знанием всех семейных тайн.       Глаза француженки с ленной дымкой обводят величественные, но, на её вкус, слишком тяжеловесные стены замка — такие же надменные, как и всё британское. Аккуратный, чуткий к ароматам нос морщится от тонкого, но неумолимого запаха старого консерватизма — с незабвенными в её исторической памяти нотками плесени имперской гордыни.       С усталой, ягодной ухмылкой она сдаётся, окончательно расставаясь с идеей перевода:       — Faites donc, vous tous, ce que vous voulez. По-английски. Без души.       Донателла разворачивается, чтобы с лёгким французским пафосом уйти, каблуками гулко отзываясь в камне.       И вдруг — за спиной, как выстрел, слышится неверящая болезненная усмешка:       — Это ты-то, дементорша, мне будешь заливать про бездушие?       Донателла проходит пару шагов, будто не услышав. Лишь едва заметно сжимается. Потом — расправляет свои красивые плечи, накидывает на них мантию, до этого сложенную на локте. И слегка поворачивается, с мягким скрипом шпилек о камень, чтобы прочитать ему нравоучения:       — Ты, Тео, — свой самый большой враг. Не я. Пойми ты это... пока не стало поздно.       Сражённый её неповинной возвышенностью, он сбивается с дыхания и на грани срывается ей вслед:       — Ты разрушила мне жизнь!       Уже уходя в развороте, Донателла чуть тормозит. Приопускает голову, словно снова подбитая пулей в спину. Пальцы сжимаются вокруг длинной серебряной ручки сумочки на плече, как если бы в той была вся её опора. Горькая, неживая усмешка, будто впитавшая смертельный, пожирательский яд — тот самый, что течёт по венам его отца, — отравленно расползается по её губам, когда она оборонительно, едва слышным — но отчётливым для него — бесцветным голосом оставляет:       — А ты… думал, я её тебе должна?       И окончательно уходит — гордой, плавной поступью, будто несёт на себе все старые и будущие войны. Но несмотря ни на что продолжает идти по жизни красиво, с несгибаемой волей — убеждённая в своей правоте.       Потому что уже раз победила.       И уверена: ещё победит.

***

Саундтрек: I Smoked Away My Brain — A$AP Rocky (feat. Imogen Heap & Clams Casino) (I'm God x Demons Mashup)       Уверенные шаги Блейза эхом отдаются под высокими, каменными сводами. Он идёт высокой тенью с накинутым на пол лица капюшоном мантии по лабиринту слизеринских неизведанных ходов под женскими общежитиями. С каждой ступенькой винтовой лестницы он будто всё ближе спускается к своим потаенным желаниям. Воздух в лёгких становится всё влажнее и землянистее — с медовым привкусом тины и чего-то древнего, как одна из тайн самого Салазара Слизерина.       Остановившись в мало чем примечательном коридоре — разве что отличающемся фреской с трехглавым змеем и густой, почти осязаемой тишиной — Блейз прикладывает ладонь к скрытой иллюзией маленькой арке, видимой лишь тем, кто уже бывал по ту сторону.       И только ночью, когда Чёрное озеро и весь мир утихал, сюда открывался путь — в место, где можно очиститься от суеты, тревог и грехов внешнего мира. Чистилище, в котором он может снять маски притворства и побыть с ней.       Перед Блейзом открывается глубина — развернутая сеть подземных гротов, где ему предстоит пройти ещё не менее сложный путь, чтобы найти дорогу к ней. В именно их с ней место.       Среди прочих пещер, поросших мхом и освещенных тускло-зеленым светом люменестентных водорослей — была одна самая потаённая, самая глубинная. Их.       На входе эта пещера распахивается перед прибывшим Блейзом как чрево земли, которое поглощает его своей мистической чистотой. С высоких сводов гирляндами свисают светлячки — их зеленовато-голубой свет, подобно звёздам, отражается на поверхности подземного озера. За стенами словно шепчет потусторонний голос, чьё дыхание подвывает в унисон с водопадом, чуть шумящим за поворотом.       По мере его приближения мягкий шум воды заглушает все звуки внешнего мира. Он останавливается прямо у берега.       Там, спиной к нему, стоит Дафна.       Её мантия лежит на камне. Белая рубашка чуть намокла и прилипла к телу от летящих брызг, ударяющихся о выступающую скалу у подножья. Волосы — чуть влажные, переливающиеся жемчужным блеском в свете бирюзовых светлячков — вьются от сырости и обрамляют её умиротворённое лицо, прилипая к шее. Глаза медитативно прикрыты, дыхание полное и ровное, словно у нимфы — Хранительницы пещер.       Он какое-то время не позволяет себе нарушить её целительные покой и уединение. Просто смотрит на неё со стороны, убрав руки в карманы брюк. Блейз никогда не знал, что сказать ей за пределами этого места и лишь здесь мысли обретают правдивый голос. Здесь снимаются оковы тайны.       Он подходит ближе — стук его обуви гулким эхом отражается от стен. Ледяная вода охлаждает свежий воздух, и дыхание Дафны вырисовывается в лёгком паре.       — Здесь… всё смывается, — произносит она наконец. Голос — почти шёпот, сладкое эхо среди капель.       — Что именно? — Блейз встаёт рядом, за её плечом. Не касаясь, но чувствуя тепло её тела сквозь собственную одежду.       — Всё. Всё, что я боюсь. Всё, что я должна. Всё… что мне нельзя.       Она поворачивается к нему. Лицо сияет, поцелованное росой — мягкое, светящееся из самой глубины души. Глаза чисты, как небо, — обнажённо смотрят без защиты. Без той замысловатой корки узорного льда, с которой ей приходится встречать его взгляд снаружи.       Здесь она тает, как лёд.       И вот — Дафна делает шаг ближе. Лоб — к его груди. Ладони — к его торсу. Простое прикосновение — звучит, как просьба: раздели груз тяжёлой тайны; забери предначертанную роль. Забери… Словно он — её тёмный ангел. Единственный, кто видит её душу без каких-либо призм ролей. Она — не возлюбленная, не дочь, не сестра, не проклятая невеста, даже не подруга. Она просто есть — здесь, с ним. И её душа — в его руках.       Блейз обхватывает её руками — как крыльями, с высоты его внушительного роста укрывающими от всего. Осторожно, как если бы держал таящий лёд, который рано или поздно ускользнёт из его рук, он поглаживает её по пояснице, будто боится расплавить. Будто чем больше позволит себе прикоснуться, тем быстрее она растает и утечёт.       Ему остаётся только смотреть на неё — как на ледяную статую — лишь со стороны.       Всё стихает, даже шум водопада становится далёким. Остаётся лишь звук капель, падающих в воды подземного озера — словно по долгожданному возвращению домой.       Его и её возвращению. Саундтрек: JENNIE — Seoul City       — Нам остался один год в Хогвартсе, — заговаривает Блейз хриплым голосом, уткнувшись подбородком ей в макушку. — Дамблдор мёртв. В Британии для нейтральных, как мы, ничего хорошего. Давай сбежим, Даф. Поедем ко мне, в Италию…       — Я не брошу Тео, ты же знаешь, — возражает она, с протяжным тяжким вздохом поднимая лоб с его груди и чуть отстраняясь.       — Он следующий в очереди на Метку, ты же понимаешь, — подхватывает её тон Блейз, но не отпуская её талию.       — Тем более… сейчас я нужна ему, как никогда.       — Ты не сможешь его исправить, Дафна. У него в душе… такая тьма, которую никаким светом не выжечь.       — Я всё же попытаюсь.       Он берёт её за плечи своими сильными руками, заглядывая Дафне в глаза — полные поднебесной решимости и скрытой печали.       — Он огораживает тебя. От всех. От всего. Нам приходится прятаться, чтобы просто побыть вместе… Что он сказал, когда ты предложила внедриться в Министерство?..       Блейз ловит её взгляд — мечтательный, но в этих словах будто бы остывший — и внушительным кивком подтверждает: то-то же. Он мягко гладит её плечи в утешение. Как наставник. Как родственная душа, понимающая её, как ничья другая. Как сообщник её чистого счастья.       — Однажды его тьма поглотит твой свет, Дафна… — предостерегает он. — Уж прости за чёртову поэтичность: я уже не знаю, как тебе это донести.       Блейз со вздохом возводит глаза ввысь — пещера откликается эхом на его бархатное дыхание. А потом вновь смотрит на Дафну — уязвимо сжавшую в кулак его мантию на груди в серьёзных раздумьях.       И очень аккуратно, глубоким низким тембром добавляет:       — Вашу порочную связь всё равно придётся разорвать. Ты же понимаешь…?       Дафна отрицательно-болезненно качает головой, снимает его руки со своих плеч и медленно отходит, отворачиваясь. Шёпот слетает с её губ едва слышно:       — Нет… Это невозможно, Блейз.       Она какое-то время стоит к нему спиной, лицом к каменной стене, скрестив руки на груди. И только спустя долгую паузу, еле слышным нежным сопрано, надёжно сокрытым под покровом ночи в этой пещере — признаётся:       — Раньше я думала, что наша связь с ним… особенная, почти мистическая. И когда выяснилось, что в каком-то смысле именно так и есть — что мы пришли в этот мир вместе, я просто приняла это. Как особенность. Не изъян. Раз уж так сложилось, значит, это не может быть неправильным… верно? Значит, мы зачем-то нужны этому миру вместе. Но…       — Но…? — раздаётся у неё за спиной с уточнением, с надеждой.       — …Но он видит это по-другому, — ещё тише шепчет Дафна, обнимая себя за плечи. — Для него это значит, что мы не принадлежим никому, кроме друг друга. А эта его страшная обида на родителей… топит его.       — А я… я стараюсь думать, что они ничего не значат. Мы цельны сами по себе.       — А он… — задыхаясь на полуслове, она вся в эмоциях захлебывается воздухом, замирает и вовсе перестаёт дышать — а затем, наконец, испуская чувственный выдох, разлившийся с её губ сиропом по пещере, договаривает:       — ...не хочет отделяться от меня. Совсем.       Долгое молчание. Только редкие капли со сводов нарушают тишину.       Густой влажный воздух вновь рассекает поступь водопада.       Блейз тихо подходит и кладёт ладонь ей на плечо. Затем разворачивает к себе лицом. Второй рукой снисходительно-ласково проводит от макушки Дафны по её волосам, заправляя намокшие белокурые пряди ей за ухо. Большим, чуть грубым пальцем гладит по нежной щеке.       В безупречной акустике пещеры его обволакивающий баритон звучит бархатным соблазном над самым её ухом:       — А ты — хочешь?..       Дафна растерянно закусывает губу, глядя снизу вверх на его красивое лицо, чуть укрытое тенью капюшона мантии — опасно близкое.       Большой палец Блейза медленно скользит по её щеке ниже — к губам, мягко освобождая их из плена зубов.       На подкашивающихся ногах Дафна отступает от него назад, спиной прислоняясь к сырой стене пещеры. Влага тут же пропитывает рубашку, холодя кожу, но она не двигается — остаётся в мучительной неопределённости стоять под его гипнотическим, властным взглядом. Пока её собственные глаза не заволакивает зеркальная томная дымка. Со вновь заигравшей глубинной неосознанной просьбой: забери... пожалуйста, забери...       Роли. Контроль. Всё.       А он будто чувствует её изнутри. Его ладонь, оторвавшаяся от её губ, ложится на камень рядом с её головой, замыкая пространство между ними. Она оказывается в блаженном коконе его божественно-эрогенного присутствия.       Свободной рукой Блейз бережно, будто хрустальную фигурку, берет Дафну за талию. Дуновение его первородного, утробного дыхания касается её губ — как немое предупреждение намерения. Он смотрит на неё внимательно и выжидающе — с тонким чутьём и хищной уверенностью. Словно генерал её желаний, наперёд знающий, что ей будет угодно. Лишь в терпеливом ожидании, когда она будет готова его принять.       Дафна сильней передаёт свой вес на камень за спиной, будто маслом под солнцем растекаясь по стене. Его лучи проникают в самое её нутро — она буквально плавится под его взглядом — тёмным, как космос, и пугающе завораживающим.       И Блейз с тонким вкусом распознаёт её сладостное, томительно разгорающееся желание — ещё до того, как она сама успевает осознать, что оно вот-вот вспыхнет внутри и захватит её.       Уголок его губ медленно ползёт вверх в нежном понимании.       Словно уже знает: она не уйдет.