Километры в темноте

      Сегодня Чуя застрелила десять человек. Медный налёт крови тяжело сидит на корне языка. Она уже несколько раз почистила зубы. Привкус никуда не делся.       Лица вспомнить не удаётся. Хотелось бы ощущать вину за содеянное, но ей восемнадцать лет вот уже три недели, а она ощущает лишь старость, опустошённость и усталость. В качестве возмещения Мори выделил ей пару выходных. Чуя понятия не имеет, что делать со свободным временем.       Она не привыкла себя жалеть и знает, что в ближайшее время не сможет уснуть. Поэтому занимает себя бытовыми вещами. Больше делать всё равно нечего.       А жить отдельно в своей квартире всё ещё странно. Чуя поддерживает порядок просто потому, что иначе не знала бы, куда себя деть. Чистота наведена. Ванная пахнет отбеливателем, кухня сияет. Осталось только вынести мусор: возможно, бутылок вина чуть больше, чем хотелось бы признавать, но едва ли это имеет какое-либо значение.       Она эспер, состоит в мафии. Зависимость от алкоголя – наименьшая из её проблем.       Чуя надевает тапочки и убирает волосы с лица, завязывая их в конский хвост. Мусорные баки – на цокольном этаже. Идти недалеко, но это раздражает. Она похлопывает по карманам, выуживает ключи и отпирает дверь.       Снаружи кто-то стоит. Сердце замирает в груди, способность мгновенно просыпается. А затем становится видно лицо.       Дазай.       Чуя поднимает взгляд. Дазай стоит к двери достаточно близко, чтобы никто не вошёл и не вышел, выражение её лица одновременно проницательное и пустое. Иногда она витает в облаках, и в такие моменты находиться с ней рядом ещё опаснее, чем когда не витает. Чуя знает, что это плохой знак.       Дазай окидывает её взглядом, примечая спортивные штаны, и тапочки, и убранные волосы. Не говорит ни слова. Её рот даже не приоткрывается. Она нервно теребит край повязки на запястье.       — Идём, — говорит Чуя, отчаянно стараясь не паниковать. — Мне надо выбросить мусор.       Она всовывает пакет в руки Дазай и запирает за собой дверь. Спускаясь по коридору, слышит шарканье за спиной.       Стук стеклянных и пластиковых отходов, ударяющихся о дно бака, успокаивает: привычный звук непривычного вечера. Дазай не удостаивает Чую своим присутствием в нерабочее время без крайней необходимости. То, что она здесь, не может не беспокоить; того, что она молчит, достаточно, чтобы разжечь панику.       Чуя бросает банку в металлический бак чуть сильнее, чем следовало бы.       — Итак? — побуждает она.       — Что? — наконец говорит Дазай, агрессивно защищаясь.       — Итак, — повторяет Чуя, — почему ты здесь?       Дазай вздыхает. Выражения мелькают на её лице слишком быстро, неуловимо, а затем она прислоняется тощим бедром к мусорному баку, становясь неожиданно серьёзной.       — Я беременна.       Требуется секунда, чтобы слова просочились в мозг замершей Чуи. Бутылка вина едва не выскальзывает из ослабевших пальцев.       — Смешная шутка.       — Это не шутка.       Чуя отстранённо замечает, что руки дрожат, а костяшки пальцев побелели. Брошенная бутылка разбивается о другие предметы в баке, зелёные осколки разлетаются во все стороны. Она морщится от громкости звука. Глубоко вдыхает. Будет удивительно, если через несколько дней над мусоркой не появится пассивно-агрессивной записки.       — Назад. Мы не будем… не будем обсуждать это здесь.       Чуя разворачивается, складывая руки на груди и пряча ладони под мышками. Дазай идёт следом за ней, переступая через две ступеньки разом. Когда Чуя оборачивается и бросает на неё взгляд, похоже, будто она не замечает, что за ней наблюдают. Единственный незабинтованный глаз опущен, бровь нахмурена. Губы сжаты в тонкую нить, челюсти тоже плотно сжаты.       Кажется, словно ей судьбой предназначено разрушать всё, к чему прикоснётся, потому что, закрывая дверь, она хлопает ею с такой силой, что они обе вздрагивают.       — Чёрт, — бормочет Дазай. — Я… прости. Чёрт.       Дазай смотрит на неё. Молчит. Губы рассоединяются, словно она сейчас заговорит, но вместо этого проходит по гэнкану в квартиру, не снимая обуви и пальто, накинутого на плечи. Сердце Чуи разрывается между яростью и беспокойством.       Но ещё она хорошо воспитана. Она снимает тапочки, перед тем как проследовать внутрь.       Дазай развалилась на диване в гостиной.       — Я серьёзно, — выпаливает она.       — Ты не выглядишь беременной.       Дазай пожимает плечами.       — Это случилось недавно.       Чуя щурится.       — Насколько недавно?       — Месяц назад. Узнала сегодня днём.       Чуя подходит ближе, рассматривая её через спинку дивана. Живот не выглядит выпуклым. Напротив, он у Дазай постоянно впалый. Рёбра торчат чересчур заметно. Руки слишком худые. По правде говоря, Чуя понятия не имеет о беременности. Она знает лишь, как беременность случается и что самой беременеть не хочет. Возможно, на месячном сроке беременность может и не проявиться. Но вряд ли это имеет значение прямо сейчас.       — Я знаю отца?       Дазай опять пожимает плечами.       — Ты знаешь, кто отец?       — Ага, — она кладёт руки за голову и прикрывает глаз. — Он не знает.       — Замечательно, — тихо говорит Чуя. — Я повторю самый первый вопрос. Почему ты здесь?       Дазай открывает глаз. Играет желваками.       — Ты знаешь, почему.       — Хочешь его оставить? — спрашивает Чуя. — Растить вместе? Отцу говорить не собираешься, зато решила втянуть в это меня?       Она бы не удивилась, будь оно так на самом деле.       Из Дазай вырывается гавкающий, нераскатистый смех.       — По-твоему, из меня вышла бы хорошая мать?       На это Чуя ничего не отвечает. Что на это ответить?       — Да, — голос Дазай насквозь пропитан весельем. — Вот именно.       — Так ты собираешься…       Она улыбается.       — Я сделаю аборт, да. И ты мне поможешь.       Когда она состояла в Овцах, ей довелось стать свидетельницей немалого количества беременностей. Некоторые из девушек хотели забеременеть. Большинство – нет. Чуя отводила слишком многих подростков в клиники в тёмных переулках к мужчинам с голодными ухмылками. Она повидала слишком многих девушек, выходящих оттуда с кровотечением, бледными, ослабшими, впоследствии так и не сумевшими восстановиться.       Разумеется, вопросы морали её не тяготят. Дазай, наверное, уже это поняла. Именно поэтому она пришла к ней, а не к кому-либо ещё. Чуя отказывается признавать радость, оседающую глубоко в животе при одной этой мысли. Не комментируя это, она вздыхает.       — Когда?       — Что «когда»?       Обычно её намеренное непонимание ситуации выводило Чую из себя. Прямо сейчас она ощущает лишь усталость.       — Когда ты хочешь это сделать?       Дазай садится ровно. Её глаз лихорадочно блестит, и в сравнении с той пустотой, с которой она пришла, это едва ли не опаснее.       — Проблемы с организацией процесса? — спрашивает она, растягивая слова.       Чуя скрещивает руки.       — Интересно, откуда такое предположение. Я сопровождала на аборт достаточно девушек, когда была в Овцах.       Дазай не нравится, когда Чуя упоминает Овец. Именно поэтому Чуя их и упоминает. Выражение на лице Дазай становится несколько мрачным, а затем проясняется.       — Не станешь убеждать меня, что я стану хорошей матерью?       — Нет, если хочешь, чтобы я была честной, то нет, — отвечает Чуя. — Мы обе стали бы ужасными матерями, и ты это знаешь.       — Никаких проблем с моралью?       — Сегодня утром я прикончила десятерых. Ты правда думаешь, что это меня беспокоит?       Дазай в очередной раз пожимает плечами, и это одновременно выражает очень многое и не выражает вообще ничего.       — Ты знаешь, где ближайшая клиника? — настаивает Чуя. — Ты искала?       — Нет.       Чуя вздыхает. Хватает телефон, срывая его с зарядки в спальне. Согласно интернету, ближайшая клиника откроется завтра в восемь.       — Придётся подождать до утра.       Дазай хмурится.       — Сейчас.       — Это не обсуждается, — огрызается Чуя. — Везде закрыто. Утром я запишу тебя на долбаный приём, и мы пойдём туда вместе. Завтра. Если только ты не хочешь пойти к Мори-сану.       Дазай неотрывно пялится на неё несколько долгих секунд. Чуя пялится в ответ, решив не уступать. Дазай отводит взгляд только спустя полминуты, но при этом её плечи опускаются в знак поражения.       — Ладно, — сдаётся она.       — Отлично, — распахнув шкаф, Чуя бросает одеяло в направлении дивана. Выключает в комнате свет, оставляя Дазай под освещением уличного света. — Спи здесь. Поешь чего-нибудь. Сними обувь. Мы отправимся утром.       Боже, ей не помешает выпить ещё вина. Жаль, что новую бутылку открывать не хочется. Придётся довольствоваться сном. Она толкает дверь в спальню.       — Чуя?       Когда она оборачивается, Дазай выглядит сомневающейся. В полутьме её глаз кажется большим и тёмным. Скулы острые, вся она полна острых углов. Бинты рассекают лицо, как шрам.       — Чего? — спрашивает Чуя даже отдалённо не так резко, как намеревалась.       Дазай молчит. Её выражение меняется и опять проясняется.       — Ничего.       Чуя кивает. Дверь закрывается с тихим щелчком. Только в уединении своей спальни она позволяет себе прижать ладони к лицу и вжать подушечки пальцев в веки.

***

      Просыпается она с раздвинутыми шторами и нарастающей головной болью. За чисткой зубов разглядывает себя в зеркале и одевается, гадая, какую катастрофу застанет в гостиной. Она натягивает привычную одежду: блузку, мини-юбку, колготки, портупею с кобурой и жилет. Расчёсывает волосы, наносит подводку и помаду, консилером прячет веснушки и рубцы от акне. Идеально никогда не выходит, но сойдёт.       Когда Чуя открывает дверь, Дазай всё ещё лежит на диване. Её носки и туфли разбросаны по полу, а сама она укутана в одеяло, как будто оно может её защитить. Сердце Чуи подпрыгивает в груди. Она сглатывает.       Грудь Дазай вздымается и опускается. Невозможно угадать, по-настоящему ли она спит или просто притворяется. Доходящие до плеч волосы во сне спали на одну сторону. Бинты на голове размотались. Чуя видит её затылок, основание черепа. Хочется прижаться к нему рукой. Вцепиться туда зубами и узнать, какой звук сорвёт с губ Дазай.       Она сглатывает, заставляет себя отвернуться и проскальзывает на кухню. Хочется выкурить сигарету, но в квартире она не курит, а Дазай спит прямо у балкона. Придётся обойтись кофе.       Чуя никогда не любила завтракать, но ставит чайник на плиту, прислоняется бедром к стойке и считает до десяти, затем снова. Когда вода нагревается в достаточной степени, Чуя заваривает себе чашку кофе и медленно его потягивает, противостоя желанию вернуться в гостиную и попялиться.       В последний раз, когда Дазай была здесь, всё было по-другому. Думать об этом невыносимо.       Она слышит шаги Дазай раньше, чем замечает её. Та, наверное, приходит в себя, частичка за частичкой; восстанавливается, пока никто не видит. Чуя гадает, что скрывается за внешним лоском. Это не значит, что ей выдастся возможность узнать.       Дазай просовывает голову на кухню. Её глаз блестит.       — Кофе? — спрашивает она с надеждой.       Этим она может её обеспечить.       — Растворимый.       — Пойдёт.       Дазай добавляет в кофе слишком много молока и сахара. Обхватывает кружку длинными пальцами и с благодарностью потягивает напиток, а потом смотрит на Чую из-под длинных ресниц. Если бы Чуя её не знала, она была бы почти очарована.       — Отлично, — Чуя отставляет чашку на стойку. — Какие-нибудь предпочтения по поводу клиники?       — Никаких, — сразу же отвечает Дазай. — Мне всё равно.       Так однозначно пойдёт. Чуя забивает поиск на телефоне и открывает карту. Есть несколько больниц поблизости, несколько подальше, в Токио и за его пределами.       — Не в Йокогаме? — высказывает предположение она.       — Нет, — осторожно соглашается Дазай.       Когда Чуя поднимает взгляд, выражение лица у Дазай абсолютно пустое. Не трудно догадаться, почему. О садистских наклонностях Мори известно всем. Ясное дело, Дазай не пойдёт к нему с такой проблемой. А ещё он скорее всего знает всех врачей в этом районе. И в таком случае лучше выбрать что-нибудь ещё.       Чуя выбирает одну из больниц Токио, пролистывает веб-сайт. Всё внутри кремовое, розовое и белое, на стенах в продуманно нейтральных тонах висят картины цветов и деревьев. Уж точно не то, что ей довелось повидать в Овцах.       — Потребуется подпись отца ребёнка, — сообщает она, размахивая телефоном.       Дазай не отрывает взгляд от её лица.       — Они её не получат.       — Почему? Ты знаешь, кто он.       Дазай пожимает плечами. Внезапно кажется, будто кофе её загипнотизировал: она смотрит в кружку, словно сможет найти там решение своих проблем.       — Это ничего не объясняет, — рычит Чуя. — Он не одобрит? Попросит тебя оставить ребёнка?       Дазай вздыхает.       — Думаю, он любит детей. Вот и всё.       Чуя вспоминает знакомых мужчин. То, как Дазай это произнесла, вполне может быть чем-то безобидным – может означать что угодно, – но для некоторых знакомых Чуе мужчин возраст девочки не имеет особого значения.       — Ладно, — медленно соглашается она. — Что будем делать?       — Ты можешь подделать подпись.       — Только если скажешь, кто отец.       — Будешь меня шантажировать? — она надменно вскидывает бровь. Дрогнувший уголок губ – точно вызов. — Не думала, что ты к этому склонна.       — Нет, в отличие от тебя.       Но чувствует она себя опустошённой, и оскорбление даже близко не похоже не правду.       — Просто нацарапай что-нибудь. Выдумай имя. Вряд ли они станут разбираться, когда на руках будут деньги и заполненные бланки.       Она права. Ей это не нравится, но Дазай права. Это в любом случае незаконно. Подделанная подпись вряд ли что-то испортит.       — Идёт, — неохотно соглашается она. — Идёт.       С Дазай никогда не бывает легко. Чуя знает: так она устроена; знает, что именно так она функционирует, но порой трудно не забывать об этом, когда Дазай появляется у неё на пороге и ведёт себя так, будто жизнь Чуи – в её распоряжении.       Должно быть, Дазай почуяла какую-то частицу смятения, потому что её лицо смягчается. И в голосе столько уязвимости, сколько Чуя не слышала никогда прежде.       — Ты отвезёшь меня туда?       Трудно сказать, искренне ли это. Ещё труднее определить, имеет ли это какое-либо значение.       — Я буду там до конца процедуры, — решительно заявляет Чуя и удивляет даже саму себя, осознавая, что так и будет.

***

      Звонок короткий и неловкий. Чуя без колебаний может пустить пулю кому-нибудь промеж глаз, но при телефонном разговоре не находит слов. Она называет поддельное имя, пару месяцев назад придуманное для задания, и соответствующее удостоверение личности. Договаривается о приёме, объясняя, что её подруга слишком волнуется, чтобы говорить по телефону. Когда секретарша спрашивает о причине аборта, Чуя ссылается на финансовую нестабильность.       — Понятно, — отвечают ей без тени сомнения в голосе. — Процедуру оплатит ваша подруга?       — Я, эм, — запинается Чуя. — Нет, я.       А затем, чтобы больше ничего не говорить, суёт телефон в руки Дазай для завершения бронировки.       К вечеру, объявляет Дазай, она снова вернётся в норму. Потом отдаёт телефон обратно и хнычет:       — Есть хочу.       — Так раздобудь себе еды.       Можно подумать, у Чуи пустой холодильник.       — У тебя есть краб?       — Может быть, — она машет рукой в сторону кухни. — Иди возьми.       На сайте клиники рекомендуют принести с собой гигиенические полотенца. Чуя берёт несколько из ванной и запихивает в сумку. Когда она возвращается в гостиную, Дазай сидит на диване и ест крабовые палочки прямо из упаковки.       — Это ненастоящий краб, ты ведь знаешь…       — Знаю, — громко пережевав и проглотив, отвечает Дазай и, зажав двумя длинными пальцами очередную палочку, вытягивает её на свет.       Она надела носки, но не обувь. Чистой рукой она удерживает натянутое одеяло поверх ног, будто бы защищаясь.       Это не должно быть милым. Не должно. Чуя не должна чувствовать такой восторг от осознания, что Дазай желает здесь быть. Хочет быть с ней больше, чем с тем, от кого забеременела, кем бы тот человек ни был. Даже если в целом Чуе нельзя доверять, ей доверяют больше, чем кому-либо другому.       Она ведёт себя как романтик, полагая, что является первым и последним пристанищем для Дазай. Если только это поможет ей продержаться, тогда этим и придётся обойтись.       Чтобы не сделать что-нибудь глупое, Чуя распечатывает бланки. Они совместно их перечитывают, пытаясь понять, какую часть правды следует изменить, чтобы не раскрыться. Сделать Дазай старше своих лет легко, потому что Мики двадцать один. Адрес записывают тот, который Чуя нашла в телефоне. Пытаясь разобраться в сроке беременности, Дазай отсчитывает время на пальцах, в глубокой задумчивости нахмурив брови.       Четыре недели и три дня с тех пор, как у неё был секс, сообщает она.       — Как ты узнала?       Дазай пожимает плечами.       — У меня было предчувствие.       От Дазай, которая и в обычном состоянии не любит признавать, что у неё есть тело, это звучит как ересь. Но даже когда Чуя настаивает, продолжая расспрос, Дазай больше ничего не говорит.

***

      Согласно интернету, Дазай сделают внутривенную седацию, пока шейка матки не размягчится и не раскроется.       — Мне это не нравится.       — А ты бы предпочла остаться беременной?       Она ещё раз кривится.       — Нет.       — Тогда нам придётся это сделать.       Чуе интересно, когда это переросло из проблемы Дазай в их общую, но так и начинаются все сложности в жизни Чуи: с Дазай.       — Бр-р, — Дазай плюхается на диван и прикрывает лицо. — Ненавижу всё это.       Бессердечная, жестокая часть Чуи хочет сказать ей, что, может быть, сначала стоило подумать и постараться не забеременеть… но это несправедливо. Возможно, Дазай вовсе не хотела заниматься сексом. Эту мысль переварить ещё труднее.       У Дазай, насколько Чуя смеет судить, месячные не идут. Она колеблется между отвращением и восхищением всякий раз, когда слышит, как другие женщины упоминают о своих. Её незабинтованный глаз огромный и тёмный на фоне лица; запястья, локти, колени выступают и торчат под неестественными углами. В ней нет ни капли мягкости. Вполне логично, что её тело стремится сохранить всю энергию, какую только возможно.       Но теперь она беременна. Так что, скорее всего, они у неё были и она не знает, как с ними справляться, или они идут у неё редко, или она просто не любит о них говорить. Это одна из многих досадных помех, связанных с наличием тела, наподобие еды или сна. Ими Дазай пренебрегает тоже.       Она убирает руки от лица. Встречается взглядом с Чуей, затем быстро его опускает, не позволяя задерживаться.       — Я просто… — Дазай сглатывает. — Я просто очень хочу, чтобы это из меня вышло.       Первым делом Коё дала Чуе противозачаточные: блестящую серебряную упаковку с таблетками на каждый день недели. Затем объяснила, как использовать презервативы. Чуя, полудикая и сильно незаинтересованная в парнях, смущения не ощутила.       Дазай принадлежит так мало её тела… или так много, что чересчур? Её тело покрыто бинтами из скромности или из стыда? Имеет ли это какое-то значение, если эти понятия различаются?       — Да, — соглашается она, банально и монотонно. — Не волнуйся. Мы достанем это из тебя.       — Я знаю, — бормочет Дазай. — Меня беспокоит не это.

***

      Клиника находится на другом конце Токио. Как бы сильно Чуя ни сомневалась в том, что Дазай это волнует, она знает, что ей не хотелось бы сидеть в метро после аборта. Поэтому Чуя заводит машину, припаркованную на подземной стоянке под её многоквартирным домом.       Дазай на удивление спокойна. Она не возражает, когда Чуя усаживает её в машину, – прислоняется виском к окну и смотрит куда-то пустым, невидящим взглядом.       — Как себя чувствуешь? — негромко спрашивает Чуя.       Дазай бросает на неё взгляд, пожимает плечами.       — Кажется, ты предположила, что я вообще способна что-то чувствовать.       Но Дазай должна что-то чувствовать, потому что кровь отливает от её лица, когда они подъезжают к больнице. На улице моросит. Они звонят через домофон, и их обещают встретить у двери. Стоять приходится бесчисленное количество минут. Чуя для согрева скрещивает руки на груди.       Наконец, дверь открывается. Круглолицая женщина кланяется в знак приветствия, предлагая взять их пальто. Она перекидывает сложенные пальто через руку, притворяясь, будто не замечает, насколько они испачканные и мокрые. Её не отталкивает вид двух девушек в чёрном, повязки Дазай, каблуки Чуи или её ярко-красная помада.       — Мики-сан? — спрашивает она, переводя взгляд с одной на другую.       Дазай требуется секунда, чтобы ответить согласно имени на удостоверении личности.       — Да. Я.       — И вы не против того, чтобы с вами была подруга?       В присутствии других людей она обычно включает обаяние. Дазай тощая, умная и оперативная. Но прямо сейчас она, угловатая, выглядит как ребёнок, одетый в слишком большую одежду.       — Не против.       Женщину это не смущает. Ей с подобными случаями иметь дело приходится ежедневно.       — Безусловно. Прошу сюда.       Изнутри здание облицовано плиткой. Есть и другие предприятия с неясными названиями, которые Чуя не узнаёт. Сердце бешено колотится в груди. Когда она рискует поднять взгляд, лицо Дазай совершенно лишено каких-либо эмоций, и это только заставляет нервничать ещё сильнее.       Женщина подводит их к специальной двери, затем прижимает чип на верёвочке к устройству звуковой сигнализации.       — Сюда.       Сама больница стерильна: побеленные стены, белые плакаты. Женщина вешает их пальто на вешалку у двери и располагающе улыбается.       — Вы принесли бланки?       Чуя вынимает их из кармана, разворачивает и протягивает ей.       Женщина пробегается глазами по тексту и кивает.       — Отлично. У вас есть удостоверение личности?       Она с улыбкой принимает его у Дазай.        — Я вернусь через минуту. Можете присесть.       Больше в клинике никого нет, а если и есть, то в каком-нибудь из многочисленных боковых кабинетов. Они присаживаются на стулья с виниловыми спинками.       — Чуя, — зовёт Дазай.       Чуя переводит взгляд. Дазай выглядит бледной, глаз широко раскрыт, щёки горят от румянца, но на губах играет улыбка. Выглядит настоящей. Если бы Чуя к этому моменту до сих пор не знала все виды её притворства, ей бы не удалось различить, притворная это улыбка или нет.       — Дазай, — эхом отзывается она, медленно протягивая одетую в перчатку руку и прижимая её к голой коленке.       Дазай неторопливо выдыхает. Кивает и смотрит прямо перед собой. Жила на шее натянута, челюсти сжаты. Чуя молчит.       К ним возвращаются через несколько минут.       — Кажется, всё в порядке. Мы сделаем тест на беременность и УЗИ, а затем, если вы беременны, введём вам анестезию.       — Отлично, — Дазай поднимается на ноги. — Оставайся здесь.       Чуя вскидывает бровь.       — Уверена?       — Абсолютно, — растягивая звуки, отрезает Дазай.       — Тогда возьми это, — Чуя протягивает ей сумку. Она хочет надавить, но понимает, что сейчас не время. Она обещала быть с ней, если Дазай захочет, и ясно, что это не так. Чуя не чувствует по этому поводу ничего, кроме апатии. — Если я тебе понадоблюсь…       — Не понадобишься, — Дазай засовывает руки в карманы, выглядя так, будто всё под контролем, даже если этот контроль истончён и дрожит. — Скоро увидимся.

***

      Оказывается, на виниловом стуле сидеть не очень удобно, если делать это приходится в течение часа и сорока пяти минут, потому что именно столько времени прошло с тех пор, как Дазай исчезла и ещё не вернулась. Не было ни криков, ни воплей. Несколько человек прошли мимо, Чуя вежливо отвела взгляд.       Наконец, женщина возвращается. Она в медицинской форме, её волосы убраны с лица.       — Очень хорошо, — ласково говорит она, — что вы пришли поддержать подругу.       Из всех многочисленных описаний, которые Чуя может придумать для своих отношений с Дазай, «подруга» к ним не относится.       — Спасибо. Можно мне заплатить?       Она достаёт из сумки наличные. Медсестру от увиденных пачек банкнот даже не передёргивает. Этого слишком много, много настолько, что большинство других людей точно бы поморщились. Бонус пребывания в мафии, полагает Чуя. С отмыванием денег и взятками наличные найти весьма легко.       Ей интересно, что эта женщина о них думает; вызывают ли они подозрение. Поняла ли она, что они из мафии? Осознаёт ли, что в центре больницы находятся два опасных эспера? Или всего-навсего видит их странными и взволнованными?       Чуя ни за что не станет спрашивать. Медсестра протягивает чек, как будто у неё покупают одежду или вино. Улыбается.       — Она скоро выйдет, — обещает она. — Всё будет хорошо.

***

      Когда Дазай выкатывают из кабинета на коляске, глаз у неё остекленевший. Она прижимает ладонь к животу и поднимает взгляд на Чую. Выглядит растерянной. Каким-то образом бинты остались на месте.       Дазай поднимается на ноги. У Чуи сжимается сердце. Рядом с ней до конца? Она лгунья, но лгунья не по своей воле. Дазай сама выбрала, чтобы с ней это случилось. Какая бы ни была причина, Чую это не касается.       Она наклоняется, убирает несколько выбившихся прядей с лица, заправляя их за ухо. Дазай так редко позволяет проявления нежности. Надо пользоваться любой возможностью.       — Как всё прошло?       — Отлично, — мягко отвечает медсестра. — Мики-сан была очень храброй.       — Больно, — говорит Дазай. — Было громко.       И ощущалось как насильственное вторжение, предполагает Чуя. Она сглатывает нарастающее волнение и бросает взгляд на медсестру.       — Нам можно уйти? Я за рулём, и я буду за ней присматривать ближайшие несколько дней.       Медсестра пристально долго смотрит на неё, а затем кивает.       — Надо только заполнить некоторые бумаги. Вы распишетесь и можете быть свободны.

***

      Она полуведёт-полутащит всё ещё одурманенную Дазай обратно к машине. Её лицо совершенно гладкое, не выражает ни единой эмоции. Чуя яростно пытается открыть дверь, но усаживает Дазай на сидение аккуратно и нежно. Она склоняется, чтобы пристегнуть её, и закрывает дверь.       Голова откидывается на спинку сидения. Во взгляде нет того привычного чёрствого контроля, рот приоткрыт, мышцы расслаблены. Дазай иногда бывает такой. Будто бы время исчезает. Словно существует только настоящее, и она ускользает в такое место, которое живёт за пределами прошлого или будущего.       Чуя припарковывает машину и выбирается наружу. Как бы ей хотелось применить способность и донести Дазай до лифта силой «Смутной печали». Вместо этого она хлопает её по щеке.       — Давай, — побуждает она негрубо. — Помоги мне.       Зрачок Дазай фокусируется. Она смотрит на неё снизу вверх, разомкнув губы.       — Я думала, Чуя донесёт меня.       — На этих каблуках? — ей с трудом удаётся не закатить глаза. — Тебе придётся самой нести часть своего веса, знаешь ли.       Всё, должно быть, хуже, чем Чуя представляла, потому что ремень Дазай расстёгивает только с четвёртой попытки, неуклюже нажимая пальцами на кнопку. Она вытягивает ноги, упираясь ступнями в землю, и тогда выражение её лица становится более сосредоточенным. Поднимается на ноги она даже не пошатнувшись.       — Я тебя не донесу, но могу помочь.       Дазай требуется секунда, чтобы обернуться. Выражение её лица спокойное.       — В качестве подлокотника, возможно.       Чуя сдерживается, чтобы не ответить взаимным оскорблением. Чтобы не быть обвинённой в отставании, едва Дазай начинает идти, она её обгоняет.       Вызывает лифт и заходит внутрь, придерживая дверь открытой нажатием кнопки, пока Дазай не заходит следом. И так же удерживает кнопку, когда дверь закрывается, чтобы больше никто не зашёл.       Они не говорят. Дазай тяжело дышит, а Чуя не заинтересована в том, чтобы начать диалог. Из лифта она выпускает Дазай первой, но идёт впереди. Открывает квартиру, сбрасывает туфли и распускает волосы. Если Дазай захочет пройти внутрь, пускай. Если нет, она не станет притворяться, что ей не всё равно.       Но она всё равно оборачивается, когда дверь за спиной закрывается. Дазай настолько бледная, что её глаза, обычно такие пустые, кажутся яркими на лице.       — Чуя…       — Не смей, — прерывает её Чуя, считая в голове до пяти, и делает шаг вперёд. — Сними обувь, если собираешься зайти в мой дом.       Дазай морщится, но наклоняется и, развязав свои оксфорды, пинает их через гэнкан. Заходит внутрь в носках, а затем без какого-либо предупреждения подходит к Чуе и прижимается головой к её плечу.       Чуя замирает. Горячее дыхание обжигает шею; Дазай тяжёлая, прижимается всем телом.       — Больно, — повторяет она.       — Поешь, — на автомате отвечает Чуя, — а потом я дам тебе таблетки.       Обезболивающие Дазай нравятся не только потому, что они снимают боль. Ни для кого это не секрет. Анестезия, должно быть, повлияла на мышцы лица, потому что на секунду её лицо светится нетерпением. Но выражение мгновенно сменяется отвращением.       — Фу.       — Веди себя нормально, — предупреждает Чуя. — Прими душ, поешь, а потом получишь свои таблетки.

***

      Дазай выходит из душа всё ещё мокрая. На ней одежда Чуи, и хотя, согласно логике, её одежда не должна подходить чересчур высокой Дазай, она подходит. Она выглядит ещё более бесформенной, чем в плаще Мори. С волос капает, широкие полоски воды стекают по спине. Чуя, держа бокал вина в руке, не может оторвать взгляда.       — Давай, — произносит она сквозь внезапный ком в горле, — высушим тебе волосы.       Дазай кривится, но не сопротивляется, осторожно присаживаясь за туалетный столик у Чуи в комнате. Позволяет ей пройтись полотенцем по голове и подсушить волосы феном. Они не мягкие, но это не удивительно. Удивительно было бы, если бы Дазай использовала для их мытья шампунь вместо мыла, что уж говорить об ополаскивателе. Вслух Чуя этого не говорит.       Она выключает фен нажатием кнопки.       — Ты ведь хочешь их обрезать, да?       Дазай смотрит на неё в отражении зеркала.       — Я хочу спать.       Это не ответ, но сгодится.       — Тогда ложись в кровать.       — Здесь?       — У меня в квартире есть ещё какие-то кровати?       Дазай дуется, но встаёт, делает четыре шага и плюхается на кровать, тяжело вздыхая. Её волосы пушистые от сушки. Она вытягивает одеяла из-под себя и накидывает сверху, зарываясь лицом в подушку. Это нереально бесцеремонно, но Чуя всё же знает, что будет ей потакать.       Она допивает вино, отставляет бокал.       — Вода и обезболивающее. Скоро вернусь.       На кухне Чуя прижимает ладони к лицу, давая себе момент отдышаться, затем ещё момент для размышлений и, наконец, достаёт таблетки из буфета. Набирает в стакан воды из-под крана. В рисоварке нет риса, поэтому она готовит тосты, старательно намазывая их маслом и джемом. По её возвращении в спальню Дазай уже спит. Сердце колет. Чуя оставляет болеутоляющее и возвращается к вину.

***

      Чуя сильно пьяна к моменту, когда проснувшаяся Дазай, помятая ото сна, появляется в дверях спальни.       — Больно, — лепечет она.       Мир вокруг тихо, мягко вращается. Несмотря на свой рост, весит Чуя не мало. Ей пришлось перемежать вино с рюмками сакэ, чтобы опьянеть достаточно быстро. За это время она выкурила полпачки сигарет. На кофейном столике лежит полупустая смятая пачка.       — Хорошо вздремнула? — протягивает она.       От выпивки жарко. Рубашка расстёгнута до пупка, рукава закатаны по локоть. Сброшенные с груди кобуры теперь лежат спутанными на полу. Вдобавок Чуя стянула колготки, приумножив небольшую груду. Без них в такой юбке находиться почти неприлично. Чуя знает. Ей всё равно.       Дазай окидывает её взглядом и возвращается к лицу. В голосе слышится неодобрение.       — Ты пьяна.       — Как мило, что ты заметила, — отвечает Чуя, смеясь и опуская бокал. Тот, кто думает, что вино похоже на кровь, глубоко заблуждается. Вино похоже на вино. Дазай вина не пьёт. Её выбор отравы всегда был более буквальным. — Возвращайся в постель.       — Я не устала.       Чуя пожимает плечами. Едва ли это её проблема.       — Ты приняла таблетки?       — Ага.       — Больше ничем помочь не могу, — она хватает сигарету со стола и открывает дверь на балкон, прислоняясь к нему спиной и зажимая кончик сигареты губами; пальцы неуклюже возятся с зажигалкой. Первый вдох никотина восхитителен.       Отсюда город становится размытым пятном жёлтого и красного света, перемешанного с тьмой. Холодный ветер забирает дым ещё до того, как тот формируется. Бриз, охлаждая, обдувает грудь.       Дазай приходится повысить голос, чтобы её было слышно за ветром.       — Тебе не по себе?       Чуя оборачивается, прижимаясь спиной к перилам, затягивается и спрашивает:       — Из-за аборта? А должно быть?       Дазай завёрнута в одеяло. Её взъерошенные волосы так и застыли после сна, но взгляд у неё настороженный.       — Нет.       — Мне было бы всё равно в любом случае, — Чуя жестом указывает на неё, — но тебе… — она возвращает руку к губам, чтобы затянуться, и качает головой. — Кто отец? — она делает паузу. — Кто был отцом?       Дазай молчит, выражение её лица пустое и бесхитростное.       — Ладно, — смеётся Чуя. — Это не имеет значения, — она вдруг понимает, что замёрзла. Прикрывает грудь рукой, надеясь, что это поможет согреться.       — Зайди.       — Я не курю в квартире, — Чуя снова затягивается, демонстрируя сказанное, и обнаруживает, что сигарета почти догорела. — Потом всё воняет.       Она тушит бычок о балкон и бросает на пол. Подбирать окурки потом будет невесело, но сейчас это не важно.       — Ты докурила, — настаивает Дазай, доставая руку из-под одеяла и заманчиво шевеля пальцами. — Зайди внутрь.       Чуя так и делает, но руку Дазай не принимает – разворачивается, закрывая и запирая дверь за собой и, чтобы чем-то себя занять, задёргивает занавески. Дазай уверенно касается её загривка. «Смутная печаль» откатывает на задний план.       — Ты холодная, — констатирует она.       — Так бывает, когда выходишь на улицу, — отвечает Чуя, отступая, чтобы вылить остатки в бокал.       Она ещё какое-то время сидит, потягивая вино. Дазай падает в кресло и наблюдает своими совиными светящимися глазами.       — Чуя пьёт каждый вечер?       — Не думаю, что это твоё дело, чем я занимаюсь.       Она наливает рюмку сакэ и пододвигает её к Дазай, на что ей отвечают приподнятой бровью. Чуя усмехается.       — Насколько я понимаю, ты больше не беременна.       Дазай кивает, берёт рюмку и поднимает её.       — За тебя.       Не понятно, почему Дазай к ней пришла. Чуя не уверена, почему потакает её прихотям. Ей хочется узнать, кто занялся с Дазай сексом – было ли это по обоюдному согласию или нет – и врезать ублюдку по физиономии. Ей хочется зацеловать её губы, хочется схватить её за волосы, за горло; хочется увидеть, какое лицо у Дазай, когда она счастлива, когда несчастна и когда кончает.       Больно думать, что кто-то другой владеет всем этим. Больно думать, что Дазай приходит к ней только когда уязвима, но не в любом другом состоянии. Только не то чтобы у Чуи было какое-то право ею распоряжаться. Она не знает, почему так много пьёт. Не знает, почему постоянно злится. Знает только, что пьёт и злится.       — Я иду спать, — сообщает она, поднимаясь на ноги. Мебель в комнате подскакивает вместе с ней. Контролировать себя всегда тяжелее, когда в крови алкоголь.       Дазай следует её примеру.       — Можно мне ещё таблеток?       — Нет, — отрезает Чуя, — ты выпила.       Дазай гримасничает, но не спорит. Выключает свет и ложится в постель, пока Чуя снимает макияж, расчёсывает волосы и чистит зубы. Подумывает о том, чтобы переодеться в ванной, но, в общем-то, нет ничего такого, чего Дазай не видела, поэтому переодевается Чуя при ней: натягивает футболку на размер больше и оставляет одежду на полу.       Заползает в кровать, закрывает глаза. Мир слабо вращается, но ей нравится это ощущение. Словно использование способности в воздухе. А затем мир смещается прямо под ней, и её тошнит. Чуя открывает глаза и видит Дазай, совсем близко, лицом к ней.       На таком расстоянии, даже в темноте, она и наполовину не настолько красивая, как издалека. На подбородке чёрные точки, бинты смялись над глазом, открывая взору мелкий участок кожи. Второй глаз налит кровью, в нём читается усталость.       — Привет, — говорит она, притворяясь милой; будто бы она такая же, как любая другая семнадцатилетняя девочка.       — Привет, — отзывается Чуя. — Чего хочешь?       Дазай тяжело вздыхает.       — Что, если я ничего не хочу?       — Ты всегда чего-то хочешь, — тянет Чуя. — В этом твоя проблема.       Внутри неё дыра, которую не заполнить. Это тот сорт грубой правды, который на трезвую голову не озвучить, но вот же, высказалась, промурчала, как обычную тему для разговора в постели.       Но не похоже, чтобы Дазай это задело. Она выглядит уставшей. Её глаз на секунду закрывается и тут же распахивается.       — Обнимешь меня?       Из всех сегодняшних просьб эта до странности самая простая. Чуя раскрывает руки для объятия, и Дазай прижимается к ней ближе. Её волосы пахнут шампунем, руки обхватывают со спины, притягивая вплотную. Щека прижимается к груди Чуи. Дазай редко просит нежности, так редко просит прикосновений, что Чуя так и зависает, не решаясь её тронуть, не уверенная, можно ли.       — Я не сломаюсь, — побуждает Дазай.       Из всего, что Чуя могла бы с ней сделать, возможность сломать её кажется нереальной. Люди пытались её сломать, и всё, что им удалось, – изменить её форму. Чуя не хочет видеть, как Дазай ломается. Чуя хочет увидеть, как она сдаётся.       — Я знаю, — говорит Чуя, обнимая её в ответ.       На мгновение Дазай замирает, напряжённо вжатая в неё. Её тело слишком худое, особенно с учётом немалого роста. Чуя переживает, не совершила ли она ошибку. А затем Дазай долго и медленно выдыхает через рот, расслабляясь всем телом.       Чуя проглатывает слова, угрожающие сорваться с языка: что для кого-то, кто ломаться не собирается, Дазай определённо напряжена. Но её тело холодное, и, когда Чуя прижимает ладонь к её спине, под пальцами она чувствует каждый позвонок. Чудо, что она вообще смогла забеременеть. Чуя сомневается, что у неё получится сделать это дважды.       — Почему ты пришла ко мне?       — К тебе? — Дазай вздыхает, ёрзая, чтобы приблизиться, и неуклюже дрыгая ногами под одеялом. Когда Чуя опускает на неё взгляд, она кажется мягкой; такой уязвимой Чуя ещё никогда её не видела. — К кому ещё я бы пошла?       — К Оде-сану, — предлагает Чуя, — или как ты там его зовёшь. Знаю, вы не ладите, но Ане-сан тоже помогла бы и сохранила всё в секрете. Боже, на крайний случай ты могла бы пойти туда одна.       Дазай ничего не отвечает. Её глаза прикрыты. Если бы Чуя её не знала, то подумала бы, что она уснула. Но она не спит.       — Мне не нравится моя квартира.       Это похоже на смену темы, только Чуя знает Дазай так, как никто другой. Если ей захочется сбить с мысли, она сделает это куда более профессионально.       Чуя пробует представить её квартиру, и на ум ничего не приходит. Ничего. Совсем ничего. Может, она содержит дом в чистоте, а может, у неё там свинарник. Может, вся мебель соответствует цвету обоев, а может, мебели вовсе нет. Может, всё в традиционном стиле, а может, в современном. Чуя не станет гадать: всё равно не выйдет.       — Там не так уютно, как у тебя, — поясняет Дазай, вжимаясь лицом в грудь Чуи, словно может остаться там навсегда, если как следует постарается. — Мне нравится квартира Чуи.       Этого достаточно, чтобы Чуя внезапно до боли, неистово обрадовалась тому, что Дазай пришла именно к ней. Она путается пальцами в копне каштановых волос, стараясь не тянуть за спутанные узелки.       — Я не злюсь. Я рада, что ты пришла, — мурчит Чуя.       Она в самой худшей позиции: в жалком, смехотворном состоянии, при котором с благодарностью примет любое проявление внимания, каким Дазай удосужится её одарить. От этого становится тошно. Своими чувствами она утомляет сама себя, не говоря уже обо всех остальных.       — Всё, — резко говорит она. — Засыпай.       Она сильнее зарывается в простыню и закрывает глаза, крепко зажмуриваясь. Так она делала, когда переживала, ещё во время пребывания в Овцах. Если сильно-сильно захотеть, рано или поздно она уснёт.       — Мне больно, — ноет Дазай.       — Нет. Спи.       Она вздыхает, как будто от неё просят слишком много, но через усилие закрывает глаз и притворяется. А затем, спустя несколько бесконечных минут, сон, должно быть, всё-таки наступает, потому что она расслабляется, её плечи опускаются, а дыхание становится ровным. Её усыпанное венками веко бледно-голубое в темноте.       Чуя может любоваться лишь недолго. В конце концов её глаза тоже закрываются. По крайней мере, ей не снятся сны.

***

      Она просыпается с головной болью и в пустой кровати. Поднимается, еле как выбирается из спальни и обнаруживает квартиру такой же пустой. Дазай ушла.       Нет ни банального «спасибо», ни какой-нибудь малейшей признательности. Всё обезболивающее исчезло. Любимый бокал разбит и раскрошен по кухонному столу. На балконе больше окурков, чем было вчера.       Чуя даже не знает, почему всё ещё удивляется. Сейчас десять часов утра. Она откупоривает бутылку вина. Завтра на работу, и послезавтра, и после-после… будни бесконечно тянутся вдаль. Через два месяца всё изменится, через два года они снова станут друг другу никем. Но сегодня единственное её утешение – алкоголь.       Чуя устала страдать.