Фугу

      Каждое серое, унылое утро, наполненное рутиной, скукой и разочарованием, Юнги стоит на пешеходном переходе и ждет. Цифры на ярком фоне начинают отсчет с девяноста до единицы, после наступления которой, можно перейти дорогу без риска для жизни. Девяносто секунд не так уж и много. Он пропустил уже четыре таких круга, когда цвет меняется с красного на зеленый и обратно. Он просто ждет. Ждет, когда загорится красный, после чего машины, что недавно мирно стояли в ожидании, превратятся в единый поток, за которым людей, что стоят с противоположной стороны, не увидишь. Ком вязкой слюны встает в горле, даже если тот нервно и часто её сглатывает. Узловатые пальцы с бледной кожей судорожно сжимаются и разжимаются. Юнги откидывает темную челку с глаз и осматривается, уже мысленно делая шаг вперед. Всматриваясь в лица за рулем и обращая внимание на трех разных водителей за секунду, он все же переминается с ноги на ногу, хочет сделать шаг, но так и не решается. Снова ждет. Это не трусость, нет, вовсе нет. Просто Юнги жаль водителей. Возможно, он, сидящий за рулем иномарки, один из работяг, что спешит на работу в офис или еще куда-то, это не столь важно. Важно лишь то, что они куда-то спешат, а вечером их, скорее всего, кто-то ждет, а тут Мин со своими желаниями. Удар, шок, кровь на асфальте, холодное тело, полицейские, созданная одним парнем пробка, повестка в суд, расшатанные нервные клетки родных, и сам суд. Нет, Юнги вовсе не эгоист. Поэтому он продолжает ждать, и только после шестого круга, длиной в девяносто секунд, идет на зеленый. Фильм «День сурка» ничто, по сравнению с жизнью Мина. Его жизнь — гребаные качели, что со скрипучим звуком от раскачки бьют прямо по лицу, окрашивая белые зубы в алый. А возможно, не просто качели, а целая детская площадка, по утрам наполненная чьим-то мерзким визгом, а вечерами непонятными людьми, что ударом плеча о плечо спросят сигарету и ударят в лицо, которое не так давно зажило. Жизнь как и бледная кожа, заполнена маленькими шрамами, не геройственными или памятными, а просто мелкими, бессмысленными. Как и само его существование. Юнги идет дальше, опуская глаза на чистый, недавно подметенный асфальт, лишь бы не встречаться взглядами с другими. От окружающих людей тошнит, хочется скрыться у себя дома за двумя дверьми, лечь в холодную постель, застеленную старым бельем, на которой красуются маленькие дырочки от сигарет, уставиться в потолок и раствориться в музыке, что громко играет в наушниках. Задавшись вопросом, мол, что не так, он пожимает плечами, не зная ответа. И вопрос этот задает себе сам, и отвечает сам, хотя хочет, чтобы кто-то подсказал. На вопрос: «что же делать?», он ответит: «идти на работу».

Да я не об этом

Я знаю

Юнги промычит и снова пожмет плечами. На вопрос, когда он в последний раз чувствовал себя счастливым, он глубоко задумается, не притворяясь, действительно вспоминая.

Возможно, около девяти месяцев назад

      Но снова поднимет глаза к небу и произнесет:

А, нет, на прошлой неделе я пил coca-cola, считается?

И ему действительно интересно, чтобы ответил собеседник, если бы этот разговор был не в его голове с самим собой. Друзья говорят, что тому нужно нарисовать свое солнце, что будет светить в любое время, днем и ночью. Вот только оно ему не нужно. Он не хочет солнца, хочет постоянную ночь, в которой никто не трогает, не беспокоит. Ночью хорошо: воздух свежий, на душе приятно. Ночью вокруг нет никого, можно выдохнуть спокойно и подумать, о чем хочется. Юнги и не грустит особо, так, иногда о жизни задумывается. Сложно грустить, когда ничего не чувствуешь. Мин чувствует лишь туман внутри себя, протянешь руку вперед, и ничего, пустота. Он стаскивает с шеи ненавистный черный фартук с эмблемой кофейни, в которой работает, накидывает старую куртку на плечи и выходит на улицу, где так свеж вечерний ветер. Юнги закуривает, как дверь с громким звоном открывается. Брюнет оглядывается, жадно затягиваясь удушливым дымом, пропуская глубоко в легкие. Мимо снуют люди, кто-то заходит в кафе, из которого только что вышел парень, морщатся из-за неприятного запаха сигарет, но ничего не говорят, лишь спешат за вечерней дозой крепкого кофе. Когда одна из девушек, что цокала каблуками по ступенькам лестницы у входа, толкает того по плечу и недовольно складывает губы. Юнги хочет ответить, сказать, что он думает об ее недовольстве, но его отвлекает голос: — Привет, — Мин оборачивается, всматриваясь в незнакомое лицо, хмуря брови, останавливаясь взглядом на широкой лучезарной улыбке.       Он быстро спрыгивает со ступенек, думая, пройтись пешком, ведь толкаться в толпе он ненавидит, но чья-то рука мягко опускается на плечо. — Я Чон Хосок, а ты, — но незнакомец не успевает договорить. Юнги грубо обрывает его, скидывает руку с плеча, строя самое недовольное выражение лица, на которое только способен. — Не интересует, — цинично выдает он, выдыхая новую порцию дыма, прямо в чужое лицо, чтобы стереть глупую улыбку. — А что тебя интересует? — Хосок убирает руки в карманы, чуть тупит взгляд, поглядывая на брюнета, бьет носком кроссовка по асфальту.       У Юнги на лице кривая улыбка расцветает, он быстро бегает взглядом по Чону и едва сдерживает истеричный смех в груди. — Ничего, — отвечает и быстро уходит, скрываясь в водовороте людей.       На выражение «хуже не бывает» Мин цыкает, подносит палец к губам, показывая быть тише. Ведь жизнь та еще, и может быть однозначно хуже. Сам парень этой фразы не произносит, но без разницы, все катится кубом вниз, сметая все на пути, в том числе и самого Юнги. Из кафетерия выперли, из доставки, где подрабатывает по вечерам, не звонят, значит, и не нужен он там вовсе. Откликаясь на самые низкие должности на сайте с рекламными объявлениями, он получает лишь отказы. Остается зарыться тонкими пальцами в волосы, устало уронить голову на спинку компьютерного кресла и замычать от бессилия. Но Мин не сдается, пролистывает записную книжку в смартфоне, замечая номера, на которые ни разу не звонил, и находит нужный. Брюнет устраивается в бар, работа барменом кажется несложной. Он правда старается, ведь устроиться помог знакомый, с которым говорить, если честно, не хотелось. Так проходит пара недель, Юнги даже устраивает данное место, он приходит на смены без опозданий. Но «хуже не бывает» никуда не уходит, стоит за углом этого самого бара, карауля. Неприятный инцидент с пьяным гостем, и Мин остается без работы, прихватывает бутылку любимого виски с бара, надежно пряча ее в рюкзаке, и плетется по темной улице, в сторону дома. Но «хуже не бывает» так и не произносит. Юнги не пишет музыку уже давно, последний трек написан примерно девять месяцев назад. Продолжительное время он садится за старое оборудование, разминает руки и сидит. В голову ничего не идет совершенно. Он тупо пялится в монитор, качает головой. На следующий день пытается снова. За квартиру платить нечем, работы нет, треков на продажу нет. Мин вусмерть пьяный, плетется по узкому тротуару, раскачиваясь из стороны в сторону. Не зная, куда идет, вроде бы домой, но нужный поворот давно пропустил. Он останавливается на мосту, тяжело выдыхая, касаясь пальцами холодных железных перил, слегка перегибаясь через них. Гладь реки кажется успокаивающей, такой мирной, что хочется окунуться. Брюнета давно посещают странные мысли о легком выходе из всех сложившихся ситуаций, но он так же жмется и сомневается, как и на светофорах почти каждый день. Но это река, и машин на ней нет, а значит жизнь усложнять некому. Если только полицейским, что обнаружат посиневший вздутый труп. Юнги чешет подбородок, пытается сфокусировать размытый взгляд и понимает, что полицейские искать его не будут. Он нигде не работает, с друзьями общается крайне редко, пропасть на пару месяцев для него норма, а с родителями он и не помнит, когда в последний раз созванивался. Он кивает головой собственным мыслям, наклоняется ниже на перилах, пытаясь рассмотреть что-то. Худая нога висит тяжелым грузом на другой стороне перил, он уже аккуратно присаживается на холодную неширокую поверхность и хочет перетащить вторую ногу, как внезапно его хватают поперек груди. Крепкие чужие руки обвивают торс, прижимают спиной к груди, оттаскивая слишком пьяного парня подальше от края, к которому тот так стремится. Юнги недовольно мычит, брыкается, размахивая ватными конечностями, пытается повернуть голову, увидеть лицо человека, который разрушил его планы, но не может. Его тащат дальше от середины моста, запихивают в машину, что стояла недалеко. Ремень безопасности туго сдавливает грудь, отчего брюнет морщится, дверь хлопает, а незнакомец обходит машину, стремясь к водительскому месту. Мин видит темную макушку, пытается разглядеть лицо в зеркало, висящее перед лобовым стеклом, но взгляд настолько мутный, что не получается. Он напряженно выдыхает, прикрывая глаза, упираясь лбом о холодное окно, и чувствует, как сон утягивает его.       Жить тяжело особенно, когда похмелье накрывает с головой. Раздражающая пульсация в висках, тяжелые опухшие веки, слабость во всех конечностях и тошнотворно-липкое ощущение в горле с примесью отвратительного привкуса после попойки. Открыв глаза, Юнги ненавидит все живое и неживое с новой силой, он медленно осматривает комнату и понимает, что последнее, что помнит со вчерашнего дня, это то, как он упал в высохшую лужу коленями. Но, опустив взгляд, он видит, что он не в тех грязных джинсах, а в домашних красных штанах в клетку, да и худи на нем не его. Комната так же чужая, похожа на детскую: на стенах корявые рисунки, сделанные цветными карандашами, стол с очень старым компьютером, полки с книгами и маленькими фигурками животных. Мину холодно, он ежится, размышляет, стоит ли встать и пойти на поиски ответов, мол, где он находится, и чем вчера все закончилось. Под ним одеяло, и брюнет задумывается, почему его вчера не накрыли. Он застывает на пару минут, решение принято, он кутается в одеяло и встает на холодный пол босыми ногами. Выглянув в небольшое окно, он видит неухоженный задний двор, засохшее дерево с редкими бордовыми листьями, большинство которых опали, а после покоились гниющей копной на пожелтевшей траве. Юнги отходит от окна, пройдясь еще раз глазами по детским рисункам, развешанным по всем стенам комнаты. Он толкает деревянную дверь, осторожно ступая на холодные половые доски, стараясь шуметь как можно меньше. Тихие шажки, и он спускается со второго этажа, прислушиваясь. Он слышит шипение сковородки и звон посуды и решает идти. Юнги проскальзывает на кухню, видит перед собой парня, что стоит спиной к нему, нависая над плитой, орудуя деревянной лопаткой по сковороде. Брюнет садится за стол так же тихо, как и вошел сюда, и молча наблюдает, пытается понять, кто это такой. Пространство наполняет запах еды, кажется, это мясо с чесноком. Мин с наслаждением вдыхает поглубже, живот урчит, а брюнет пытается вспомнить, когда ел в последний раз. — О, ты проснулся, — Юнги ослепляет улыбка, которую он кажется уже где-то видел, слишком она яркая, — доброе утро.       Парень выключает огонь на плите, выкладывая содержимое сковороды на две тарелки и подходя к столу, ставит одну гостю. Сам усаживается напротив, улыбнувшись, принимается за еду. Мин моргает пару раз, всматриваясь в черты лица, но все же тянется к палочкам, лежавшим у тарелки, и подносит первый кусок мяса ко рту. Завтрак проходит в тишине, Юнги вкусно, поэтому особого внимания на пристальный взгляд незнакомца он не обращает до того момента, пока его тарелка не пустеет. Он вытирает рот салфеткой, что лежали в середине стола, откидывая ее в пустую тарелку, после складывая руки на груди. Смотрит теперь нагло, не скрывая, на, кажется, хозяина дома. — Ты вообще кто? — выплевывает брюнет так, будто это он в своем доме нашел незнакомого парня. — Я Чон Хосок, — Чон встает с места, собирая грязную посуду, — обидно немного, что ты не запомнил. — А мы вообще знакомы? — у Юнги не было проблем с памятью, но парня, что теперь стоял у раковины, намыливая тарелки, он вспомнить никак не мог. — Ну, — мокрыми пальцами он чешет подбородок, — вообще-то да. Ну, почти, если честно, — он разворачивает голову к Мину и улыбается.       Рот брюнета кривится, в голове мысли о том, что, похоже, он связался с идиотом. Возможно, даже, так называемый Чон Хосок, больной псих. Юнги хмыкает, когда думает о том, что тот парень за это утро улыбнулся столько, сколько сам Мин не улыбался за несколько месяцев. Губы натянуты в тонкую полоску, он слегка барабанит тонкими пальцами по поверхности стола, ожидая пояснения. Хосок убирает тарелки в полку, вытирает руки о кухонное полотенце, поворачивается на сто восемьдесят градусов лицом к гостю, показывая, что теперь все его внимание принадлежит Мину. — Слушай, Хо Чосок, — начинает брюнет, ерзая на стуле. — Чон Хосок, — поправляет его парень, но обиды в его голосе не слышно, а оскал с его лица не сходит. — Чон Хосок, — прокашливается Юнги, намереваясь продолжить разговор, — что я здесь вообще делаю? Да и где я? — Ты у меня дома, — воодушевленно начинает Чон, — я привез тебя сюда.       Юнги кивает головой, ставя мысленно галочки напротив вопросов в своей голове. — А как так получилось, что ты меня сюда привез? — Ну, — тянет Хосок, — я встретил тебя в невменяемом состоянии и забрал.       Мин снова кивает, думая, что это похоже на правду.  — Где ты меня нашел? Рассказывай все, что было.       Хосок тяжело вздыхает, но, все же кивнув, подходит ближе, снова присаживаясь напротив. — Я увидел тебя на мосту, — он виновато трет шею, — ты хотел прыгнуть, как я понял. Я стащил тебя с моста, усадил в машину и привез сюда.       Глаза Юнги удивленно расширяются, он чуть приоткрывает рот. Он чувствует, что сердце бьется о грудную клетку чаще и сильнее, а дыхание вовсе сперло. Похоже, он наконец решился, а этот «спасатель» нарушил все его планы. — Зачем ты вообще вмешался? Не мог мимо проехать? — злобно цедит брюнет, отводя взгляд в стену.       Хосок удивленно открыл уста, но быстро закрыл, словно подавившись странным заявлением. — Не мог, — кухня погружается в тишину. Юнги видит, что она давит на Чона, ибо тот теребит край своей футболки, опустив глаза вниз. Мин же лишь покачивает головой, думая над идиотизмом всей ситуации, — а ты бы смог?       Неожиданный вопрос вырывает Мина из вороха мыслей. Темные глаза фокусируются на чужом лице, он слегка прикусывает губу, думая, как ответить и стоит ли вообще отвечать. Брюнет не любил вмешиваться во что либо, всегда отмахивался, мол не его дело. Опускал взгляд и проходил мимо, договариваясь с собственной совестью, что его это не касается. Его никогда не интересовали чужие проблемы, ведь своих не мало. Да и утешать он не умел и не любил. Чувствовал себя крайне глупо. — Ну, знаешь, — он снова прокашливается, тихо продолжая, — на первом месте судьба, на втором удача. — Ты сейчас пытаешься оправдаться китайской поговоркой? — хмурит брови Чон. — Нет, я хочу сказать, что нечего совать свой нос не в свое дело, — Юнги раздражен резким замечанием, поднимается со стула порывистей, чем хотелось. — Ладно, спасибо тебе, спасатель, неземной поклон и все такое, — быстро отчеканивает тот, — а теперь я пошел домой.       Хосок наблюдает, как мечутся глаза брюнета из стороны в сторону, сдерживает смешок, закрывая уста кулаком. — Где моя одежда? — Мин хмурит брови, нервничая от собственной неловкости. — В стирке, — Чон пожимает плечами, внимательно наблюдая за проскальзывающими эмоциями на лице гостя. — Блять, — тихо выдыхает брюнет, осматривая пижамные штаны, в которых стоял, — я могу вернуть тебе их позже?       Юнги думает, что с Чон Хосоком больше никогда не встретится, ведь ему это не нужно. Он может просто спросить адрес и прислать новые домашние брюки с помощью доставки. — Можешь себе оставить, — Хосок ведет плечами, и Мину уже не по себе от этой дружелюбности, — все равно ты никуда не уйдешь.        Жизнь состоит из выборов, погоняющих друг друга, и зачастую неправильных. Кто-то выбирает бороться, продолжая игру, а Юнги выбирает способ самоубийства. Вспоминает каждый из известных, прикидывая, как будет проходить каждое с его участием. Можно перерыть домашнюю аптечку, вытряхнуть в ладонь горсть, да побольше, главное не подавиться, хотя исход все равно будет нужным. Можно смешать лекарства, почувствовать себя химиком на мгновенье, а можно выбрать один препарат. Можно сделать любой выбор из двух вышеперечисленных и, просто затолкнув горсть в рот, проглотить быстрее и лечь в кровать, выжидая. В фильмах ты закрываешь глаза, экран затемняется, а в следующем кадре ты с открытыми глазами и трубкой во рту лежишь на больничной койке. Тебя спасли, конечно же. Еще можно выбрать этаж повыше, чтобы не вышло неловкостей, сломанных ног и дальнейшего пребывания на инвалидной коляске. Минуя лестничные пролеты, приближаясь к цели, ты почувствуешь дрожь в коленях и спишешь все на усталость от быстрого подъема по ступенькам. Встав у края, ветер приятно ударит в лицо, можно будет вдохнуть воздух поглубже, наслаждаясь его свежестью. Посмотрев вниз с такой высоты, когда люди превращаются в маленькие размытые точки, ты пару минут будешь сомневаться. Заставить себя сделать шаг будет тяжело, словно упираешься в невидимую стену. Прыжок все-таки состоится, интересно, отчего же наступит смерть. От удушливого воздуха, когда ты с открытым ртом, минуя за секунду большую высоту, не сможешь нормально вдохнуть? Или это все-таки будет удар головой об асфальт? Можно лечь в ванну, включить кран на полную и закрыть пробкой слив. Прикрыв глаза, улечься поудобнее на бок, погрузив голову под воду, чувствуя её тепло. Способ кажется подходящим, но чувство самосохранения не даст уйти так просто. Когда в легких закончится кислород, ты сам выпрыгнешь на поверхность, жадно открывая рот, чтобы вдохнуть спасительный воздух. Попыток может быть множество, но в конечном итоге усталость и выбор другого способа. Прыжок с моста в темную толщу воды, что завораживает взгляд. Способ не самый приятный, когда наглотаешься грязной воды, легкие будут гореть адским пламенем. Да и загрязнять природу нет ни малейшего желания. Самый простой способ — взять лезвие поострее и надавить на синюю вену, что проглядывает через тонкую молочную кожу запястий. Аккуратный вертикальный разрез, чтобы наверняка. Теплые красные струйки стекающие по запястьям, окрашивающие кончики пальцев. Можно включить любимую песню, насладиться последним мгновеньем, прикрыть глаза и просто ждать. Ощущение медленного освобождения, ровное дыхание и медленно покидающее сознание. Самое главное не передумать в последний момент, не раскрыть широко глаза, хватаясь за руку, пережимая крепкой хваткой чуть выше пореза, паникуя. Делая выбор, ты всегда должен быть уверен, вот только Юнги почему то немного сомневается. — У тебя нет работы, тебя скоро выселят из квартиры, денег у тебя тоже нет, даже на еду, — Чон загибал пальцы, разжевывая свои доводы, как маленькому ребенку, — ты ни с кем не общаешься, ничем не занимаешься и, — он замолкает на пару секунд, — похоже, хочешь умереть. — Я не хочу умирать, я жить не хочу, — поправляет его Юнги. — А разве это не одно и то же? — Хосок вскидывает брови, смотрит удивленно, непонимающе. — Нет, не одно, — Юнги устало потирает лоб. — Послушай, я вообще не думаю, что должен тебе что-то объяснять. Я тебя не знаю.       Мин бы продолжил говорить, но новый знакомый подошел ближе, схватил за плечи и с улыбкой на лице произнес: — Мы можем познакомиться еще раз, — он нежно касался чужих плеч, а у Юнги мурашки по всему телу. Хосок словно теплом пытался его наполнить, а Мину как-то не по себе. — Я Чон Хосок, а ты Мин Юнги. Имена друг друга мы уже знаем. Дело за малым.       Чон, как кажется Юнги, слишком тактильный. Но тот все же отпускает чужие плечи и отходит на шаг назад. — Слушай, ты похоже псих или что-то в этом роде, — Мин отходит чуть дальше, стараясь чувствовать себя комфортнее, — я не хочу с тобой знакомиться. Я не… — Не заинтересован, я в курсе, — хмыкает Хосок и улыбка пропадает с его лица, — но это ничего. Я постараюсь заинтересовать тебя. — Ты и вправду больной. — Почему? — возмущается хозяин дома, скрещивая руки на груди. — Для тебя все эмпатичные люди больные?       Юнги на секунду задумывается, кивая собственным мыслям: — Да.       Они молчат, непонимающе смотрят друг на друга. Повисшая тишина давит на Юнги, хотя обычно в молчании ему комфортно. Он прячет руки в объемных рукавах худи, опускает взгляд в пол, ожидая, что парень напротив что-то скажет. Хосок смотрит внимательно, с беспокойством поджимает губы. Лицо его задумчивое, и Мин, подняв взгляд, может заметить его сомнения. — Послушай, — мягко начинает Чон, — я понимаю, что для тебя это все странно и тебе это не нужно, но пожалуйста, — он осторожно делает шаг вперед, невольно протягивая руку, — позволь мне помочь тебе. — С чем? — хмыкает Юнги, темные глаза смотрят прямо, даже с некой усмешкой. Уголки губ его ползут вверх, он прикрывает глаза, покачивая головой, — Ты просто, — с его уст слетает смешок, — просто… Блять. — Ты ничего не потеряешь, оставшись здесь. Тебе и так нечего терять, кроме самого дорогого, что у тебя есть. — И что же это? — Юнги теряется, для него это слишком. Слишком странно, сюрреалистично. Он с таким никогда не сталкивался, и совершенно не понимает, что ему делать. Новый знакомый настолько странный и непонятный для него, что брюнет не понимает, что можно ожидать. Не каждый день тебя снимают с моста и предлагают спасти. Нужно ли Мину спасение? — Твоя жизнь.       Юнги молчит, теперь ему нечего сказать даже самому себе. Он трет ладонями свое лицо, пока в голове мысли разбиваются друг об друга, не дают сделать выбор. Это слишком для него. — Как ты собираешься спасти меня?       Мин смотрит внимательно, но взгляд его не наполнен сарказмом, он не бросает вызов, просто спрашивает. Ведь ему действительно интересно. Ведь он раньше тоже пытался, он действительно хотел спасти себя. Но не знал как, поэтому это казалось непосильным, и он просто начал плыть по течению. Течению, что унесло его ко дну. — Увидишь. Просто останься пока что со мной.       Хосок делает еще пару шагов вперед, встает на расстояние вытянутой руки и смотрит с мольбой в глазах, будто это все нужно не Юнги, а ему. Словно не Юнги умирает глубоко внутри себя, а Хосок. — Я останусь, — Мин жмурится, слыша собственный ответ. Он чувствует себя идиотом, самым настоящим идиотом. Но он выдыхает, думая, что он потерял уже все, и сейчас ему действительно терять больше нечего, — все равно меня скоро выселят, и да, ты прав, денег у меня даже на еду нет. — Он замолкает, прикусывая щеку изнутри. — Только ответь мне на один вопрос. Зачем тебе это?

Зачем тебе эта головная боль? Зачем ты хочешь окунуться в это? Зачем создаешь себе проблемы?

— Разве я не говорил, что хочу помочь? — Хосок улыбается как-то неловко, тянет руку вперед, смотрит ожидающе. — Просто протяни мне свою руку.       Юнги хмыкает, смотря на протянутую ладонь, мысленно дает себе подзатыльник: — Хер с тобой.       Он бьет по чужой руке, ухмыляется так же, как в их первую встречу, и, вспоминая об оставленном на стуле одеяле, забирает его, уходя к лестнице, что ведет на второй этаж. Не сопротивляйся — первое, что слышит Юнги позже, сидя в комнате. Мин просидел один в течение несколько часов, наслаждаясь покоем, он исследовал запылившуюся полку и выбрал одну из книг, ведь смотреть в окно порядком надоело. Чон вошел в комнату со стуком, принес гостю горячий обед. Он молча сел за компьютерное кресло, наблюдая за Юнги, что с удовольствием пробовал приготовленное Хосоком блюдо. Их вновь настигло молчание. — Не сопротивляйся, — произнес хозяин дома, а Мин насторожился. Он обернулся через плечо, наблюдая за Чоном. — Что это вообще значит? — он нахмурил брови, отставив опустевшую тарелку на прикроватную тумбу. — Не закрывайся от меня, ведь ты сам согласился попробовать, — Хосок поднялся со стула и приблизился. Он лишь на минуту остановился у Юнги, пока тот напрягся всем телом, и, смотря исподлобья, ожидал. Ожидал всего, кроме того, что Чон просто заберет грязную посуду. — Не сопротивляйся моей помощи, ладно? — уже тише добавил тот и вышел.       Юнги молча пялился на дверь, обдумывая произошедшее. Хозяин дома слишком странный, необычный. Мин его понять не может. Он приходит позже, садится на кровать, пока сам Мин удобно устроился с книгой на подоконнике своей новой комнаты. Хосок рассказал, что это его бывшая детская комната. А дом, в котором они сейчас находились, принадлежал его бабушке, а после ее смерти перешел к нему. Чон сказал, что сидя в машине, он сразу решил привести его сюда. Подальше от того, где раньше находился. Тэгу было для этого подходящим местом. — Хочешь вина? — Хосок трет ладони о свои брюки, стеснительно улыбаясь. — Споить меня решил? — Юнги откладывает книгу, заломив кончик страницы на которой остановился. — Нет, просто бокал вина способствует знакомству. Думаю, нам нужно узнать друг друга получше. — Знаешь, обычно это говорят до того, как привозят к себе домой.       Треск камина и теплый свет, исходящий от торшеров, наполняли комнату уютом. Юнги удобно устроился в кресле, подогнув ноги под себя и укутавшись в мягкий плед. Он держал бокал с вином, покачивая его. По стеклянным стенкам спешно протекает терпкая жидкость с бодрящим фруктовым ароматом. Хосок расслаблено сидел на ковре с высоким ворсом, скрестив ноги и облокачиваясь спиной о диван. Глаза обоих парней следили за дровами в камине, что приятно щелкали. — Расскажи мне что-нибудь о себе, — Мин прокашливается, чтобы голос звучал ровно после долгого молчания. — А что-бы ты хотел узнать? — голос Хосока кажется слишком тихим, карие глаза отрываются от камина и встречаются с чужими. Юнги приоткрывает рот, намереваясь, что-то сказать, но слова застревают в горле. Мин подмечает, что на лице Чона нет той яркой улыбки, которая сияла на лице все утро. Уголки его губ слабо направлены вверх, пока глаза, наполненные блеском, затягивали Юнги, не позволяя оторвать взгляда. Возможно, Мин слишком много выпил, хотя это всего второй бокал. В голове проскальзывает мысль, что Хосок располагает к себе, заставляет довериться.       Юнги, опомнившись, отводит взгляд, прочищает горло: — Мне все равно, просто говори.       Жизнь, которая не наполнена смыслом, тяготит всякое существование. Превращается в каждодневное ожидание. В воздухе висит нечто почти ощутимое, что даст ответ, разрушит повседневную тягость, но протянешь руку и оно рассеется, словно дым. Состояние вечного тумана затягивает, окутывает, погружает в себя полностью. Юнги касается холодной рукой грудной клетки, водит пальцами, бьет, чувствуя твердую кость, ведет выше, ощупывая выступающую ключицу. Но когда он прикрывает глаза и касается себя, он ощущает, как погружается под эту самую грудную клетку и оказывается погруженным в плотный туман. Он стоит посреди него, не зная, куда идти. Он понимает, что стоять бессмысленно, он делает шаги то в одну, то в другую сторону. Юнги сам закрывает ладонями лицо, ничего не видно, но отпустить их он не может, они будто срослись с гладкой поверхностью щек и лба. Ощущения бессилия накрывает волной, топя в себе. Юнги устал так сильно, что хочется присесть на корточки, низко опустив голову, и громко закричать. Крик разлетится по внутреннему лесу, стаей птиц, вознесется высоко к верхушкам деревьев, которые Юнги взрастил в себе сам. Когда-то он пытался взобраться на высокую сосну, посмотреть в какую сторону ему идти, но туман преследовал его, поднимался вместе с ним. Бессилие, отчаяние, тревожность. Три чувства, которые присутствуют ежесекундно в нем. Они лучшие друзья с теми самыми браслетиками дружбы на своих запястьях. Юнги горько усмехается, когда широко открывает глаза и видит окружающие его вещи. Будь то родная комната с деревянной кроватью и невысоким шкафом, или та же кофейня, вагон метро, пустая улица или круглосуточный магазин возле дома. Он видит множество вещей, касается их руками, осознавая реальность. Юнги реален так же, как и книга, покрывшаяся тонким слоем пыли. Но по-настоящему реальным он себя чувствует только лежа поздним вечером в своей кровати, утопая в своей пустоте. Иногда он думает, каким же прекрасным был бы момент его не рождения. Не существовать — лучший вариант из всех возможных. Он бы не чувствовал опустошенность, он бы не страдал из-за гнета, что следует по пятам. Чувства тревожности из-за собственной никчемности не стояло бы впритык, лицом к лицу. Не придвигалось бы ближе, затягивая в свои пустые глазницы, в которых видишь себя вечно страдающим, так ничего и не добившимся, либо лежавшим в луже собственной крови со вскрытым запястьем. Юнги устал так сильно, что хочет лишь скорейшего отдыха, а отдых он видит только во сне, хотя просыпается все равно уставшим. Друзья говорят, что ему нужно к психотерапевту, ведь это похоже на затянувшуюся депрессию. А Юнги смеется, хрипло, почти беззвучно. Депрессии он не ощущает, и к психотерапевту не хочет. Хочет лишь закрыть глаза и больше никогда их не открывать. — Не привязывайся ко мне. Я не такой, каким кажусь тебе сейчас, — тихо произносит Мин, гипнотизируя темными глазами Хосока, сидевшего напротив.       Чон откладывает столовые приборы, протирая губы белой салфеткой: — Что ты имеешь в виду? — Хосок сдвигает брови, хмурясь, разглядывая, как Юнги отвел взгляд, теребя пальцами край худи. — Со мной тяжело, — Мин поднимает голову и взгляд его кажется максимально циничным, — я утоплю тебя в своей токсичности и пессимизме. Мне с самим собой тяжело. Так зачем ты лезешь в это?       За пару дней общего проживания Хосок понял, что Юнги непостоянен в своем настроении. Он не мог хорошо узнать его за такое короткое время, особенно, когда сам Мин не подпускал ближе, стараясь вытянуть свою руку, оттолкнуть, оберегая личное пространство. Но когда Чон готовил сытный ужин, выставлял чистую посуду на деревянный стол, застеленный светлой скатертью, он и подумать не мог об этом разговоре. — Юнги, — Хосок смотрит умоляюще, словно прося то ли не продолжать, то ли рассказать больше о том, что гложет брюнета. — Знаешь, — Юнги накалывает на вилку листья салата из своей тарелки, внимательно рассматривая, — я вот думаю, а зачем вообще социальное взаимодействие? Для чего? Мы знакомимся, общаемся, потом кто-то из нас причиняет другому боль, а если нет, то все равно умрет, и кому-то будет больно. Не легче ли всю жизнь быть одному?       Хосок прокашлялся в кулак, скользя по чужому лицу, пытаясь высмотреть, какие эмоции сейчас испытывает Мин. Но лицо Юнги как обычно бледно и непристрастно. Брюнет заносит вилку в рот, тщательно пережевывая салат. — Люди приносят друг другу не только боль. А еще радостные моменты, они скрашивают твою жизнь, заставляют тебя улыбаться, помогают в тяжелые моменты, — Хосок осторожно протягивает руку, касаясь холодной кисти Юнги, поглаживая бледную кожу теплыми пальцами. — Они забирают часть того, что ты не сможешь вынести один, понимаешь?       Юнги смотрит на чужую руку на своей ладони, переводит взгляд на Чона, что нежно улыбается ему. Он ненадолго замирает, стискивая вилку в другой руке. Чуть позже он отрицательно качает головой, но руку не выдергивает. Юнги с Хосоком хорошо, как-то легко на душе, когда рядом кто-то так ярко улыбается, хотя раньше это безумно раздражало. Но, задумавшись, Мин признает, что чужие радостные лица и сейчас раздражают. Когда кто-то идет мимо, одаривая окружающих улыбкой, она кажется либо лицемерной, либо эгоистичной. Юнги тошнит. Он лишь фыркнет и отвернется, думая, что за идиот прошел только что мимо. Но это не касается Хосока, ведь его улыбка теплая и искренняя. Она заставляет уголки губ Юнги подняться вверх. Он чувствует себя лучше, когда Чон что-то говорит ему, обнажая белые зубы. Они прожили вместе несколько недель, не так много, что-бы стать закадычными друзьями, но достаточно, чтобы Юнги принял, что Хосок не собирается покидать его жизнь. Они уехали из Тэгу, Мину надоело существовать как нахлебнику, и он решил вернуться домой. Чон заплатил за квартиру, за несколько месяцев, и хозяйка добродушно решила не выселять брюнета. А Юнги жест Хосока не понравился, он заверил, что вернет всю сумму, как только сможет. Поэтому Мин быстро нашел работу. Юнги устроился администратором в небольшой магазин, продающий праздничную атрибутику. Со временем он привык к мозолящим глаза ярким шарикам, подарочным упаковкам и праздничным открыткам с веселыми надписями. Он вернулся в собственное, ранее порядком надоевшее русло. Вот только теперь рядом был Хосок. Встречал после работы у входа магазина, когда Юнги запирал стеклянные двери, закуривая. Приглашал на совместные ужины в выходные, или заявлялся в квартиру брюнета, принося с собой пару бутылок пива и жареного мяса, которое продается в кафе, что находится неподалеку от дома Юнги. Чона стало слишком много в блеклой жизни Мина. Слишком много смеха, шуток, улыбок. Слишком много внимания, заботы, переживания. Хосок словно змей, обвился вокруг Юнги, отказываясь отпускать. И Мин привык, молча соглашался на все, что мог предложить ему Чон. Белый снег укутал собой траву, крыши домов и дорогу, по которой по утрам ходил Юнги. Он кутался в теплый кашемировый шарф, подаренный тем же Чоном, зарываясь покрасневшим носом в мягкую ткань. Теперь каждую субботу Юнги посещал психотерапевта, к которому его записал его новый друг. Мин сначала разозлился, кричал, размахивая тонкими руками. Он высказал все, что думает о Хосоке, толкая того в спину, пытаясь выгнать из своей квартиры, желая хлопнуть железной дверью прямо перед чужим носом. Но Чон вывернулся, скрутил Юнги и прижал к своей груди. И снова обвил, как змей, в крепкие объятия, успокаивающе поглаживал ладонями по напряженной спине. — Пожалуйста, просто попробуй. Просто сходи и поговори с ним, — Хосок тихо шептал у самого уха, опаляя холодную кожу своим горячим дыханием. — Зачем, Хосок? Это все бред! Мне не нужна помощь, со мной все в порядке! — Юнги уже не кричал, лишь шипел, упиравшись руками в крепкую грудь друга, но оттолкнуть так и не решался. — Пожалуйста, Юнги, — пальцы Чона зарылись в темные волосы, ощущая их мягкость, перебирая пряди, — сходи ради меня.       И Юнги пошел, кривя лицо, сидел перед столом доктора, положив ногу на ногу. Намереваясь больше и порога не переступать этого кабинета, но через неделю все же послушно пришел, и через месяц тоже. Хосок все так же приходил холодными зимними вечерами, про психотерапевта не спрашивал, понимая всю шаткость состояния Юнги в этом вопросе. Он сидел на диване, включая с каждым приходом новый фильм, рассказывал интересные случаи из своей работы. Все было как раньше до похода Мина к врачу, только алкоголь Чон больше не приносил, ведь теперь Юнги принимал прописанные врачом препараты. Мыслей в голове Юнги меньше не становилось, но они сменились другими. Он больше не останавливался на пешеходных переходах, не выжидал, решаясь. Он не останавливался на мосту, не всматривался в темную толщу воды, не думал спрыгивать. Мин просто жил, стараясь наслаждаться обычным днями. Вкусной едой, интересным фильмом, выходными, встречами с Хосоком, чем-то мелким, не столь значительным. Снежные сугробы превратились в грязные лужи, а теплая куртка осталась одиноко висеть в шкафу, уступая дорогу пальто. Туман в жизни Юнги все еще присутствует, иногда накрывает брюнета по голову, закрывая обзор. Но Мин видит размытый желтый свет и старается робкими шагами идти к нему. В его тумане стоит Хосок и держит в руке стеклянный фонарь с горящей свечой внутри. Чон неуютно ежится в этом тумане, но покорно стоит и ждет, когда Юнги увидит и выйдет на его свет. Юнги держится за свой недавно подаренный ориентир. Он решает встретиться с друзьями, с которыми он не виделся около года. Брюнет не планировал эту встречу, его телефон просто зазвонил. Обычно он игнорировал входящие звонки, особенно от них, но в этот раз он встал у кровати, глядя на загоревшийся экран мобильного. Юнги стоял неподвижно, лишь сжимал кулаки, не зная, как поступить. Но на последних секундах, когда звонок должен был оборваться, он решился, произнося простое «да». И вот Юнги, кутаясь в теплое пальто, но не от холодного ветра, а от неприятного ощущения дискомфорта, открывает стеклянную дверь кафетерия, входя во внутрь со звонкими ударами дверного колокольчика. Чимин видит его и широко улыбается, поднимая руку выше, пытаясь привлечь внимание хена. Мин неловко улыбается в ответ, проходясь взглядом по Паку и сидящему рядом с ним Чонгуку. Брюнет обходит столики, подходя ближе, отодвигая себе стул. — Привет, — произносит он, кивая друзьям. — Хен, — нараспев произносит Чимин, ослепительно улыбаясь, — я так рад тебя видеть.       Пак подскакивает со своего места, обнимает присевшего на стул Юнги, крепко стискивая его плечи. Чонгук протягивает Юнги свою руку, крепко пожимая чужую ладонь. — Юнги хен, наконец-то ты согласился на встречу, — Мин неловко опускает голову, сжимая губы, — сколько мы не виделись, год? — Простите, ребят, — Чимин отпускает своего хена, пытаясь удержать себя в руках от нахлынувшего восторга, вернулся на свое место, опускаясь на мягкий диван, — просто было много дел, никак не мог найти время, простите.       Юнги слегка наклоняется, извиняясь. Ему действительно стыдно, что он так долго игнорировал звонки своих друзей. Все шло по накатанной, сначала они стали реже созваниваться из-за занятости всех парней, позже сократились переписки в социальной сети, а потом Юнги вовсе стал сухо отвечать на входящие сообщения, не брать трубки, позже объясняя, что был занят. Они действительно отдалились, и в животе Мина неприятно скручивается узел из-за ощущения собственной вины в этом. Смотря на сидящих напротив друзей, которые так искренне ему улыбаются, его губы сами расплываются в улыбке, обнажая десна. Теперь он чувствует, что действительно скучал. Юнги подмечает, что он начал чувствовать что-то еще, кроме пустоты. — Больше не пропадай так, хен, — говорит Чимин, грустно улыбнувшись, комкая рукав своего свитера, — я действительно волновался за тебя. — Да, хен, мы были заняты сначала, но потом ты так отдалился, и я начал думать, что ты больше не хочешь с нами общаться, — Чонгук переводит взгляд на проходящую мимо официантку, подзывая ее рукой, а позже переводя взгляд на Мина. — Простите, что заставил вас так думать, — Юнги снимает с плеч пальто, вешая его на спинку стула. — Я тоже очень скучал по вам, я правда скучал по вам, — чуть тише добавил он.       Трое парней улыбаются, обмениваясь шутками. Чимин и Чонгук на перебой рассказывали Юнги, что происходило в их жизни во время его отсутствия. Мин внимательно слушал, удивленно раскрывал глаза и хрипло смеялся, наблюдая, как счастливо блестят глаза Пака и на смущенную улыбку Чонгука. Он пьет уже вторую кружку кофе, хотя врач запретил. Но он думает, что сегодня можно, ведь день сегодня особенный. Юнги проводит рукой по своим уже светлым волосам, вороша их, откидывается на спинку стула, заливаясь смехом. — Ты изменился, хен, — смущенно говорит Чимин, прожигая Мина взглядом, — точнее, ты стал прежним, как в наше знакомство. — Да, хен, ты выглядишь счастливым, — добавляет Чонгук, а Юнги перестает смеяться, неловко опускает взгляд, потирая шею ладонью.       Они замолкают, Мин не знает, что ответить друзьям, жмется, неловко перебирая пальцами по кружке с крепким кофе. Чимин переводит взгляд с Чонгука на Юнги и обратно, слегка тушуется, но говорит: — Кстати, хен, мы хотели познакомить тебя кое с кем, — Пак незаметно щипает открывшего рот Чона, — но ты тогда пропал и мы не успели. — Кое с кем? — Юнги сводит брови, смотря на друзей. Он не любил знакомства, они всегда казались ему неловкими, ему тяжело было находить язык с незнакомыми людьми. — Да, Юнги хен, но раз ты согласился сегодня на встречу, мы не могли упустить этот шанс и пригласили его тоже, — Чимин чешет маленькими пальцами затылок, неловко улыбаясь, посмеиваясь в конце, толкая Чона в плечо, ища поддержки. — А вот и он, — Чонгук встает с места, подзывая кого-то рукой.       Лицо Юнги отображает напряженность, которую тот испытывал. Он сводит брови, поворачиваясь корпусом, желая увидеть, кого подзывает Чон. Мин хлопает глазами, удивленно открыв рот. К их столу приближается Чон Хосок, обворожительно улыбаясь, кивая головой всем троим. Встав у стола он смотрит на Юнги, стараясь не рассмеяться, но переводит взгляд на Чимина с Чонгуком. — Это Чон Хосок, — представляет его Пак, — это мой хен из танцевальной школы. Я давно хотел вас познакомить.       Хосок берет руку Юнги, пожимая ее, пока тот продолжает сидеть с приоткрытым ртом, озадаченно смотря на Чона. Хосок выдвигает соседний стул, снимая куртку, садясь и укладывая ее на свои колени. — Я думаю, вы подружитесь, — улыбается Чимин, с опасением смотря на Мина, — вы как инь и янь, — неловко смеется тот, — а противоположности притягиваются. — Да, — лишь протягивает Юнги, хватаясь за чашку, делая глоток терпкого кофе.       Юнги стоит на мосту, облокачиваясь локтями на холодную поверхность железного поручня, смотря на спокойную гладь воды. Его светлые волосы ворошит ветер, он шмыгает замерзшим носом. Река сегодня относительно спокойна, лишь небольшие редкие волны разрезают гладь. Вдоль берега плывет утка с небольшим выводком маленьких утят. Юнги кутается в воротник шерстяного пальто, в попытке согреться. — Юнги, — его плеча касается чужая рука, мягко сжимая, Мин понимает, кто стоит сзади, но не оборачивается, — я должен объяснить?       Мин не шевелится и не отвечает. Он лишь продолжает смотреть на реку, что так успокаивала своим видом. Он всегда любил посидеть на берегу теплым днем, смотря на воду, что словно ожившая картина, написанная талантливым художником, отнимала все внимание. В такие моменты он чувствовал себя спокойно, на душе была легкость. В такие моменты он завидовал ветру, что быстрым движением гуляет по округе, нарушая спокойствие воды. — Чимин рассказывал про тебя, и он должен был нас познакомить, — Юнги от раздумий отвлек чужой голос, возвращая в реальность. Рука Хосока все еще сжимала чужое плечо. — Он даже устроил нам свидание, — Чон горько ухмыляется, — но ты не пришел.       Мин смотрит через плечо, замечая грусть в карих глазах. Он оборачивается, облокачивается о перила спиной, расправляя на них руки, чувствуя пальцами холод железа. Он прикрывает глаза, подставляя лицо ветру. Хосок остается стоять на месте, наблюдая, как красиво разлетаются светлые волосы на ветру. Он опускает взгляд ниже, смотря на бледность чужой кожи, на острую линию челюсти и покрасневший от холода нос. — Я тогда прождал тебя почти два часа, но потом мне позвонил Чимин и извинился за тебя, говоря, что ты занят и только что предупредил его, — Чон поднимает руку, желая коснуться провести кончиками пальцев по холодным щекам, но останавливает себя, — потом мы с ним разговорились и он рассказал мне про тебя.       Юнги открыл глаза, его зрачки бегло бегали, всматриваясь в лицо Хосока. Он прикусил нижнюю губу. — Он рассказал, что ты интроверт, как тебе тяжело с кем-то познакомиться, — Чон нагибает голову чуть в бок, смотря прямо в карий омут напротив. — Поделился своими опасениями на счет твоей депрессии, рассказал, что ты закрылся от них.       Мин ухмыльнулся, закатывая глаза, слегка покачав головой. — Я пообещал Чимину, что познакомлюсь с тобой, узнал, где ты работаешь, — Хосок решается подойти ближе, вставая почти вплотную. — В тот вечер я пришел к концу твоей смены, хотел пригласить тебя выпить кофе, — он на секунду замолкает, облизывая пересохшие губы, — но ты дал мне явно понять, что тебя это не интересует. И после твоей фразы…

А что тебя интересует?

Ничего

— Я понял, что Чимин не зря опасается, — Чон кладет свою теплую ладонь на холодную кисть Юнги, переплетая с ним пальцы. — Я начал узнавать про тебя у Чимина, иногда провожал тебя после работы, идя неподалеку, — Мин хмурится, и Хосок без слов понимает его. — Да, я немного следил за тобой, но если бы я этого не сделал, то, — он замолкает, касаясь второй рукой мягкого кожи лица Юнги, — я бы не увидел тебя тогда на этом мосту.       Чон замолчал, рассматривая лицо блондина, мягко проводя большим пальцем по щеке, крепче стискивая его пальцы правой рукой. Вокруг было тихо, небо розовело из-за заката. Хосок смотрел, как красив Юнги в лучах садившегося солнца. Ветер потихоньку стихал, оставляя в покое светлые волосы. Мин не знал, сколько они стоят так молча, не меняя поз, смотря друг другу в глаза. — Знаешь, я написал песню, — Мин прерывает безмолвие. — Какую? — тихо спрашивает Чон, боясь испортить момент, спугнуть блондина. — Она о тебе, — Юнги жмет плечами, тяжело сглатывая.       Губы Хосока растягиваются в улыбке, палец замирает на чужом лице. Мин двигается чуть ближе, почти касаясь кончиком носа чужого, не отрывая взгляд. — Я назвал ее Фугу, — продолжил блондин, его голос стихал. — Знаешь, если фугу неправильно разделать, то она может убить того, кто съел ее. Она очень токсичная, но…       Юнги не успевает договорить, Хосок осторожно касается губами его губ. Свободная рука Мина поднимается вверх, зарывается в темные волосы Чона, мягко поглаживая. Хосок целует его, нежно сминая чужие уста, наблюдая, как Юнги прикрывает глаза, окончательно расслабившись в его теплых руках.