5 декабря 2020 г., 22:49
Смотрели ли вы фильм «Умереть от любви», вышедший в 1971 году и основанный на реальных событиях? Нет. Ну, вы ничего не потеряли, ведь я тоже умер от любви. И сейчас я расскажу вам свою историю, так что усаживайтесь поудобнее.
Это случилось, когда мне было шестнадцать. Вернувшись в Хогвартс после летних каникул, я первым же делом заметил её. Девушка заметно похорошела. Начала красиво укладывать свои непослушные каштановые волосы, которые первые четыре года обучения выглядели как огромное соломенное облако каштанового цвета. Сейчас же они ниспадали по хрупким девичьим плечам лёгкими волнами, достающими до узкой талии, хорошо просматривающейся под тонкой блузкой. Я удивился, увидев, что Грейнджер была в юбке короче, чем обычно. В основном эта гриффиндорская заучка не позволяла себе одеваться не по уставу или так, что было бы видно стройные ноги. А блузка… Первые две пуговицы были расстёгнуты. Что-то явно сдохло в Запретном лесу. Но признаться честно, мне это определённо нравилось.
Она буквально впорхнула в Большой зал на ужин. Мои глаза не отрывались от девичьего силуэта, легко направляющегося к столу своего факультета. Улыбка у Гермионы была до ушей, а волосы развевались от искусственно создаваемого ветра из-за быстрой ходьбы. Девушка села за гриффиндорский стол, сразу же начиная разговаривать о чём-то со своими полоумными друзьями Гарри Дрочером и Рональдом Уизелом, которые при виде подруги открыли в изумлении рты. Ну что за идиоты.
Я смотрел на неё слишком долго и пристально, из-за чего получил локтём в бок от Блейза.
— Какого хера, Забини? — ощетинился я, повернувшись к лучшему другу.
— Слишком долго пялишься на грязнокровку, у Пэнси сейчас пена изо рта пойдёт.
Честно говоря, меня Паркинсон не заботила от слова совсем. С первого же курса она вешалась на меня и буквально преследовала, не желая отходить ни на шаг. Я прозвал её «хвостиком», так как девушка всегда шла по пятам. В большинстве случаев это раздражало, но я привык, и иногда без неё было даже грустно. Но я быстро блокировал эти идиотские мысли, которые генерировало серое вещество моего мозга.
И сейчас, когда боковым зрением видел, что Пэнси сидит вся на иголках, остервенело тыкая вилкой в запечённый картофель, я даже не предпринял попытки поинтересоваться, всё ли с ней в порядке.
Мне было плевать.
Взяв в руку кубок с тыквенным соком я снова посмотрел в сторону львиного факультета. Теперь Грейнджер облепили братья Уизли, что-то громко рассказывая всем однокурсникам. Клоуны. Рука одного из них, Фреда, кажется, обвила талию гриффиндорки, а сам парень периодически наклонялся, чтобы нашептать что-то ей на ухо. Эта картина слишком бесила меня, заставляя побелевшие пальцы сильнее сжимать кубок с соком. Объяснить это состояние я не мог, так как никогда не испытывал особой симпатии к грязнокровке, а тут так резко… Это точно ненормально. Видимо, я просто переутомился. Сейчас же пойду в подземелья и завалюсь спать.
Не сказав ни слова, я встал из-за скамейки, откидывая руками полы мантии назад. Повернувшись на пятках, сразу же направился в сторону выхода, не смотря по сторонам. Собираясь толкнуть двери Большого зала, я вдруг остановился, будто мной овладела высшая сила, заставляя замереть на месте. В спину тут же врезался кто-то, а в мой нос ударил запах цитрусовых. Какого?..
Повернувшись, я заметил потирающую нос Грейнджер. Из идеальной причёски выбилась пара прядей, что ничуть не портило образ девушки, а совсем наоборот — делало её более настоящей и живой. Шоколадного цвета глаза смотрели на меня без привычной злобы или недовольства.
— Извини, — тихо проговорила она, заставляя мою кожу покрыться мурашками. Какие еще мурашки, блять? Я что, свихнулся?
— Я подумаю.
Какого хера я сказал? Что это вообще было? Мерлин, ну и придурок. Это же я виноват, что она врезалась в меня. Не знаю, как это объяснить, но мой мозг будто атрофировался, когда я увидел её вблизи. Сердце начало биться в тот момент быстрее. Чувствую себя малолеткой, впервые увидевшей голый женские сиськи. Такой же взволнованный, возбуждённый и ошеломлённый.
Проходя в слизеринскую гостиную, я пообещал себе, что завтра же подойду к Грейнджер и извинюсь.
Надо бы к мадам Помфри. Собственные мысли начинали пугать. Может я ёбнулся?
***
Как оказалось позже, я влюбился. Хотя это, в принципе, синоним к слову «ёбнулся». Прошло три месяца с начала учебного года, за окном был ноябрь. В этом году мир решил кардинально поменяться, ибо я начал встречаться с Грейнджер, а шотландская погода была слишком тёплой для этого месяца. Тем не менее, меня это мало волновало, когда рядом была обладательница самых красивых волос и глаз. — Зачем ты постоянно укладываешь их? Мы лежали в моей личной комнате, которую я получил вместе с должностью старосты факультета. Недурно и очень даже кстати. Услышав мой вопрос, Гермиона буквально послала в меня несколько молний своими шоколадными глазами, оторвавшись от чтения о войне между кентаврами и троллями в 1858 году. Внешний вид поменялся, а поведение — нет. Всё такая же заучка. Моя заучка. — Потому что с ними я выгляжу так, будто на моей голове гиппогрифы сделали себе гнездо в качестве места жительства. Я встал с тёплой кровати и подошёл к Грейнджер. Встав за стулом, на котором она сидела, я положил свою ладонь ей на макушку и растрепал волосы. Девушка сразу же запищала, пытаясь вырваться из моей хватки, а я не мог сдержать улыбки. Взяв её за руку, я потянул гриффиндорку на себя. Она избегала зрительного контакта, приглаживая выбившиеся пряди наманикюренными ручками. Взял Гермиону за красный галстук пальцами и потянул на себя, от чего девушка чуть не упала, но я вовремя поддержал её за талию. — Мне нравятся твои натуральные волосы. С ними ты похожа на львёнка. — Иронично, не так ли? Положив руку Грейнджер на затылок, я притянул её к себе, увлекая в мягком поцелуе. По телу прошла дрожь, сопровождающая каждый наш поцелуй. Кто бы мог подумать! Слизеринский мудак Драко Малфой, отпрыск самого Люциуса Малфоя и магглорождённая Гермиона Грейнджер, гриффиндорка, отличница и просто красавица. Противоположности притягиваются, говорите?***
Двадцать третье декабря. Близилось Рождество. Моя голова была забита организационными вопросами. Я хотел сделать Гермионе сюрприз, хотел отпраздновать этот день с ней и сказать что-то очень важное. Никогда я ещё не испытывал подобного. Каждый день я просыпался и не хотел сдохнуть, как это бывало раньше. Совсем наоборот. Теперь мне хотелось жить, потому что я наконец-то обрёл смысл. Расскажи я это отцу — не сносить мне головы. Но правила ведь созданы, чтобы их нарушать, да? Забини любезно помог мне достать подарок для гриффиндорки, не забывая подкалывать при этом, называя влюблённым идиотом и всё в таком духе. Но даже он заметил, что эти отношения шли мне на пользу. И вот он, день истины. Вечер двадцать четвёртого декабря. Выручай-комната оказалась идеальным местом для такого события. Здесь было всё так, как хотел я. В углу стояла большая двухспальная кровать с белым балдахином и шёлковым постельным бельём. В центре комнаты лежал белый ворсистый ковёр, на котором стояла высокая ель, от которой исходил характерный аромат, приятно ласкающий рецепторы. Она была украшена красивыми игрушками серебристого и светло-оранжевого цветов. Ох, как символично, знаю. Под красиво украшенным деревом лежала коробка с подарком для Гермионы, которая заметно опаздывала. Раньше она такого себе не позволяла. Но я не придал этому особо значения. Наверное собирается, красится и всё такое. Чуть дальше стоял круглый стол с изумрудной скатертью, а на нём находились два бокала и бутылка шампанского в ведёрке со льдом. Я ходил по периметру то туда, то сюда, постоянно смотря на часы из белого золота на левом запястье. Наконец-то дверь в Выручай-комнату открылась и вошла она. Серебряное платье на тонких бретелях идеально подчёркивало её аппетитную фигуру. Вот только… Обычно она много времени уделяла волосам, а в этот раз пришла с распущенными. Выглядели они так, будто Гермиона недавно их помыла, а высохли они естественным путём, так как были очень пушистыми. Мне это определённо нравилось, но почему-то заставило смутиться и почувствовать что-то неприятное в груди. Отмахнувшись от идиотских мыслей, я подошёл к своему львёнку и легко поцеловал в пухлые губы. — Ты прекрасна. Она смущённо улыбнулась, оглаживая моё запястье. После того как мы осушили бутылку шампанского, девушка вдруг предложила выпить огневиски. Я рассмеялся, качая головой. Гермиона почти никогда не пила, а такой крепкий алкоголь и подавно. Но сегодня захотела. Я всё-таки согласился. Гриффиндорка хлопнула в ладоши и подумала о выпивке. Выручай-комната любезно исполнила прихоть. Когда мы были под градусом, но всё равно продолжали ясно мыслить, я решил вручить ей подарок. Это был серебряная цепочка с буквой Л, что означала «львёнок». Я часто называл так девушку. По началу она злилась, а потом Гермионе это даже начало нравится. Она повернулась ко мне спиной, собрала волосы в руку и приподняла, чтобы я смог надеть на неё ручную гоблинскую работу, на которую потратил приличную сумму. Но ради этой гриффиндорки мне ничего не жалко. Ведь она и так забрала у меня самое ценное. Моё сердце. Застегнув украшение, я оставил на бархатной коже шеи поцелуй, уловил необычный аромат. — Ты сменила духи? Обычно у тебя всегда цитрусовые, а сейчас ты пахнешь мятой. Я почувствовал, как её спина напряглась, но выражения лица не видел. — Подарок Джинни на Рождество, — слишком тихо и как-то нервно ответила Гермиона. Решив не заострять на этом внимания, я обнял её со спины, положив ладони на живот. Самое время переместиться на кровать. Ночь была невероятной. Гермиона была невероятной. Я мог бы назвать это Рождество лучшим за все свои шестнадцать лет, если бы не одно «но». Я проснулся в три ночи, заходясь в истерическом кашле, мешающим дышать. Встал с кровати, сгибаясь пополам. Мышцы живота и горло болели. Я думал, что выблюю чёртовы лёгкие. Грейнджер проснулась, обеспокоенно глядя на меня. В ту ночь моя жизнь начала медленно, но уверенно идти под откос, а я даже не подозревал. До одного момента.***
Моя болезнь обострилась в конце января, когда я застукал Гермиону с Фредом Уизли. Они стояли за рыцарскими доспехами и страстно целовались. Она закинула свою ногу ему на бедро, а тот в свою очередь лапал её задницу. Сказать, что я охуел — не сказать ничего. Не хотелось бы разводить сопли, но я ощутил резкую боль в области сердца. И нет, это не очередные слова, чтобы описать душевную боль. Мне действительно стало плохо. В глазах начало темнеть, а кислород отказывался попадать в лёгкие. Вместо этого я закашлял, привлекая слишком много внимания. Упав на колени, я хватался за грудь, горло и голову. Приступ кашля душил меня. Рвотные позывы сковали моё тело. Прикрыв рот рукой в очередной раз, я почувствовал невесомое касание. Раскрыв кулак, увидел, что в нём была синяя бабочка, мать вашу. И что это такое? Я выблевал бабочку? Прекрасно. Успокоившись, я поднял голову, увидев перед собой Грейнджер, чей вид начал мозолить мне глаза. Она обеспокоенно смотрела на меня, с примесью ужаса и жалости, прижимая руку к сердцу. Вот только у тебя его нет, сука. — Драко, ты… — А может ты, Грейнджер? — озверев, я встал на ноги. Уизела уже здесь не было. Трус. — Какого хера это было? — Я хотела сказать тебе, Драко. Просто не могла найти подходящий момент и… Мне было… так жаль тебя, — она искусала себе губы, а меня будто обожгло кипятком. — Засунь эту жалость в задницу своему дружку. Вновь закашлялся. Какой стыд. Горло будто сжало колючей проволокой. Чёртовы бабочки вылетали из трахеи. Надо к Помфри.***
Батохаки. Одно слово, восемь букв. Причина моего пиздеца. Об этом узнала вся школа в начале марта, а я даже моргнуть не успел. Слухи в Хогвартсе разлетались со скоростью света, вот только в этот раз они были правдивы. Батохаки — болезнь, при которой человек, невзаимно любящий кого-то, начинает кашлять бабочками. Излечить может только любовь другого человека. В противном случае заболевший умрёт мучительной смертью. Обнадёживающе. С каждым днём мне было всё хуже. Приступы обострялись, когда я видел этих двоих вместе. Уизел и Грейнджер вели себя так, будто ничего и не произошло. Ходили везде вместе за ручку, показательно целовались и обнимались, громко смеясь. А завидев меня, уходили, кидая в меня жалобные взгляды. Достойны друг друга. Я умирал на глазах. И без того бледная кожа стала почти прозрачной, от чего было видно все мои сосуды. Скулы стали еще чётче, под глазами залегли темные круги. Ночи казались мне бесконечными. Я боялся идти спать, ведь знал, что уснуть не смогу из-за жутких приступов, во время которых из меня вылетали чертовы синие бабочки. Морфо пелеида. Так они назывались.***
Самый ад начался, когда я попросил Блейза и Пэнси не отходить от меня ночью. Мне было чертовски страшно и стыдно. Но они, конечно же согласились, и сказали, что не оставят одного. — Я убью чёртову грязнокровку, — в один из вечеров произнесла Пэнси, роняя слёзы и вытирая мой лоб покрытый болезненной испариной. — Гриффиндорская сука. Как она посмела?! — руки девушки дрожали. Я перехватил её запястья и оставил на внутренней стороне невесомый поцелуй, от чего брюнетка зарыдала пуще прежнего, опускаясь на колени возле моей постели. — Где Блейз? — еле произнёс я, заходясь в новом приступе. Бабочки всё еще выходили из моего рта, но если раньше они были живыми, то сейчас… Мёртвые. Зрелище не из приятных. — Скоро придёт. Сегодня я попросил их не приходить, честно сказав, что чувствую, будто сегодня умру. После этих слов Паркинсон завопила словно ненормальная, крича о том, что никуда они не уйдут. Я был им чертовски благодарен. Не смотря на то, что любовь к Грейнджер в прямом смысле убивала меня, я не мог ненавидеть её. Напротив — продолжал любить, в тайне любуясь ей, когда имел силы выйти из своей комнаты. Предпочитал не выходить, не совершать ошибку, иначе сдохну не от батохаки, а от кучи жалостных взглядов со стороны студентов и учителей в свою сторону. Какая мерзость. Дверь открылась, и боковым зрением я заметил Грейнджер. — Какого хера здесь делает эта поганая грязнокровная шлюха? — Пэнси была очень зла. — Спокойно, — ответил Забини, пропуская гриффиндорку вперёд. — Она поговорит с Драко несколько минут и уйдёт. Давай пока выйдем, — Блейз приобнял сопротивляющуюся Паркинсон, направляя в сторону двери. Грейнджер села на край моей постели, боясь смотреть на меня. — Что, я больше не такой красивый? Почему не смотришь на меня? Я противен тебе? — Не в этом дело, — прошептала она. — А в чём же? — Я виновата перед тобой, Драко. Очень виновата. Но я любила тебя, правда. Как друга, но любила. Ты был дорог мне, делал меня счастливой. Но знаешь, жизнь такая странная штука… Я полюбила другого, отчаянно пытаясь полюбить тебя, — Гермиона нервно теребила подол своего шифонового платья. — После того, как ты застал нас… Мне было очень плохо. Совесть мучила меня, пожирая изнутри, но я ничего не могла поделать. Ты увядал на глазах, я плакала каждый день, виня себя в твоей болезни. Ведь это действительно так. Виновата я и только я. Каждый день я пыталась полюбить тебя, крепко сжимая кулаки, оставляя следы на ладонях от ногтей. Это было сродни пытке. В висках стучала кровь и я почти не слышал девушку. Перед глазами проносились прекрасные моменты нашего прошлого. Я стал издавать хрипы. На грудь будто положили тяжелый булыжник, желая сломать мне рёбра и дать задохнуться. Нащупав своей рукой ладонь Гермионы, я крепко сжал девичьи пальцы и посмотрел на её лицо. — Я всё равно люблю тебя, львёнок, — взгляд упал на шею, на которой висел мой кулон, подаренный ей. Хотелось улыбнуться, но не было сил. — Спасибо за эмоции. Последнее, что я услышал — её истошный вопль. Последнее, что я почувствовал — горячие слёзы гриффиндорки на своей груди. Я умер двадцать пятого апреля возле своей любви. По истине прекрасная смерть.
