We're going home

The Beatles, Paul McCartney, John Lennon (кроссовер)
Слэш
PG-13
Завершён
28
автор
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
И все таки они были вместе: Пол напоминал Джону о важном, Джон говорил ему о вечном.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
28 Нравится 8 Отзывы 2 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
      Они вышли после выступления: Джордж и Ринго оживленно переговаривались, Леннон за ними — лицо, наполовину скрытое за темными очками, было отчужденным, напряжение в квадратной челюсти делало его стальным и холодным.       «Он не боится ни Бога, ни людей, словно художник в эпоху Возрождения», — напишет лондонская газета.       Пол МакКартни, который вынырнул из толпы последним, выглядел рядом с Джоном мягким и как будто уязвимым. Он догнал друга пружинистыми шагами, переступая несколько ступенек за раз.       «Очаровательный, как мальчишка из хора», — подметит очередной таблоид, и Леннон с ними согласится. Не то чтобы Пол религиозен, но он походит на святошу.       Воздух в зале был таким влажным, что казалось, его можно выжать. Так что на улице оказалось удивительно приятно, но совсем скоро они вновь были упакованы в автомобиль.       Все чаще Джон ощущает себя вещью. Выступите перед мэром, чинушей, Королевой. Улыбайтесь, будьте послушными мальчиками. Наверное оттого шутки Леннона становятся острее.       «Какая честь!», — обрадовался Пол, когда их наградила сама Королева.       «Какой бред», — хмыкнул Джон и отослал медальку своей тетке. Она почти пять лет гордо украшала ее полку, пока Леннон не отослал ее назад в знак протеста против войны во Вьетнаме.       Он-то понимает, что на самом деле светским персонам не интересны они, их личности, песни. Им интересно, как эти сорванцы заработали столько денег. Джон сам не знает, как они сумели. Просто в один день в аэропорту их встретила огромная, поражающе огромная толпа: лиц, рук и криков было так много, что все это складывалось в бушующее море. Волны триумфа, свист и аплодисменты крушили аэропорт: Джордж ошарашенно оглядывался, Ринго широко улыбался, Пол подпрыгивал на ступеньках, приветственно размахивая рукой, Джон снял солнцезащитные очки и с гордостью задрал подбородок повыше.       Самое сложное в их работе было, по его мнению, корчить довольную рожу по указке. Их в любой момент могли потащить на какую-то фотосессию, вручить в руки что-то или поставить с кем-то рядом. А затем были вспышки, щелчки, улыбайся, Леннон, да так, чтобы уголки губ доходили до ушей. Конечно, в начале его смущало то, как он получался на фотографиях. Тем более, когда он не успевал позировать — папарацци могли застигнуть врасплох, но потом он быстро забил на это, просто всякий раз, выходя из дома надевал очки, шляпу или кутался в шарф.       Пол был гораздо фотогеничнее. Иногда Джон думал, что МакКартни только и умеет, что улыбаться. Он был таким любезным, так легко поддерживал каждый светский треп, и смеялся очаровательно — как мальчишка. Наверное, многие справедливо бы подумали, что Пол — эта приятная оболочка с полой внутренностью, милый фантик, а Джон — главный мыслительный процессор группы.       Это было до убогого утрировано. Пол просто играл, держа карты у самого носа. Он был не глупее Джона, хотя и сам на все подобные вопросы отвечал, что «Джон у нас самый интеллигентный, он и книгу написал, и название группе придумал». Поэтому у Леннона спрашивали, что означает эти ваши не то жуки, не то биты, а у Пола — выщипывает ли он свои брови. На деле же Джон мог днями проводить у себя дома, смотря телевизор и лениво перебирая мелодии, а Пол крутился в обществе лондонской золотой молодежи, как юла: сегодня он слушает лучший оркестр в стране, завтра идет на выставку, через месяц снимает авангардный фильм.       И все-таки они были вместе. Репутация МакКартни была белоснежна: он лично отполировывал её от лишних интриг и скандалов, репутация Леннона была… Она была, безусловно, но Джон пару раз чуть ее не уничтожил всякими фразочками в стиле «мы лучше Иисуса».       И все-таки они были вместе. Сидели бок о бок часами, нащупывая нужную мелодию, как радиоволну среди шумов и помех. Болтали обо всем, пили чай, в другие дни — мешали виски с колой, выкуривали сигареты, бросались шутками, выученными назубок анекдотами из любимых телешоу, вместе решали ребусы из газеты или разгребали письма от фанатов.       Делили постель (а иногда голый матрац, как в Гамбурге), одежду, микрофон, аккорды, идеи, собирали по копейкам мелочь на сигареты, выковыривали проволоку из фортепиано, так как деньги на гитарные струны потратили на сигареты, делили женщин, место для песен в альбоме.       Когда их имена прогремели на весь мир, они вместе прятались по углам от объективов, пытались сбежать из дорогих отелей на улицы города, запертые в золотых клетках. Мир вокруг них, должно быть, поменялся, но некоторые привычки остались: Пол грыз ногти, Джон просыпал по утрам, Пол заваривал чай и разливал его в старый фарфоровый сервис, подаренный Джону на свадьбу от тетки, пока Джон мазал джем на ломтики хлеба. Пол напоминал ему о важном, Джон говорил ему о вечном.       Пол крутил ему Вивальди в своей лондонской квартире, Джон цитировал абзацы из книг. Джон затем перевернул Лунную Сонату Бетховена и сделал песню. Пол нашел стихи в библиотеке Джона и написал на них музыку.       Их соперничество — это идеальный, отлаженный механизм, который толкал каждого вперед. Они ссорились, убегали по разным уголкам, и снова возвращались друг к другу, чтобы опять дышать одним воздухом, одними мыслями и музыкой.       Джон всю жизнь доказывал себе и другим, что он особенный. Иногда приходилось кричать об этом во всю глотку, но вначале мало кто видел в нем что-то большее, чем хулигана с синдромом дефицита внимания.       В его талант верили лишь два человека: Джулия и Пол.       Джулия научила его брать четыре аккорда на банджо. Пол, увидев как Леннон этими аккордами играет на гитаре, путаясь и извращая текст песни, замер. Не прошел мимо, а восхитился.       Джон, видя как напыщенный мальчик в белом костюмчике настраивает гитару и поет Эдди Кокрана, восхитился им в ответ.       Только вот Джулия лежала в могиле. Пол, сохранив её наследие, терпеливо переучивал Джона брать аккорды не двумя, а тремя пальцами.       Вы вообще понимаете, сколько воспоминаний хранят в себе руки? О, как прекрасны эти пальцы, легкой трусцой пробегающиеся по черно-белой клавиатуре фортепьяно. Сколько добра они ему сделали, сколько ласки подарили: когда придерживали за плечо, невесомым касанием давая понять, что он не один; когда выписывали вычурным курсивом надпись в тетради — Леннон-МакКартни; когда поправляли съехавший галстук на шее; когда наливали чай на крохотной кухоньке муниципального дома на Фортлин-Роуд; когда утирали слезу со щеки в моменты несчастья; когда обнимали его, большим пальцем поглаживая сутулые плечи; когда вкладывали пальчик в его ладонь, прежде чем уснуть — крохотный, но такой значимый признак привязанности. Сколько чудных нот и строчек сотворили эти руки, сколько раз они его спасали?       Джон бы пропал без этих рук. Он им бесконечно, премного благодарен. Он не говорит «спасибо», но смотрит на Пола так, словно не существует золота, закатов и рассветов, словно нет в мире чего-то более стоящего, чем глаза цвета малахита.       Джон знает, что на свете можно все купить, и все продать. Он понимает, что несмотря на всю его идеологию, звукозаписывающие компании и шоу-бизнес делают свое дело: в Битлз вкладываются долями разные богатые люди, заводы печатают всякий хлам с их лицами, на их имени, как и на любом другом бренде, хотят обогатиться все: люди, маленькие и большие, телевидение, газеты, артисты.       Но, тем не менее, есть вещи, которые нельзя продать, да и объяснить нельзя. Например: почему мы любим? Почему хотим быть любимыми?       Джон пишет на скомканной салфетке фразу, из которой могло что-нибудь да выйти:

Предо мной — не глаза, а нефриты, Которые не купить, не продать.

      Затем, когда трезвеет, вертит салфетку в руках, и думает: «О ком это я? И о чем?». Такое происходило часто — иногда неосознанное опережало осознанное, руки делали раньше, чем обрабатывались мысли, слова выскальзывали, как очередь из пулемета, еще до того как он нажимал на курок.

Конечно, это был Пол. Пол: глаза-нефриты, заботливые руки, мальчик, словно выплывший из церковного хора, в который так и не смог попасть. Его ангел, его наказание, тот кто может разбить его сердце, и единственный, кто сможет это же сердце вылечить…

      Джон трезвеет, злыми руками комкает салфетку, выбрасывая ее в ведро, и смаргивает непрошеную влагу с глаз. Почему-то в миг накатывает ощущение беспомощности, — бесшумно подкравшаяся снежная лавина, тело мерзнет, лед парализует конечности. Мерзкое, мерзкое чувство.       Если бы не было Пола, он бы понятия не имел, что делать дальше. Что делать после успеха: в каком направлении идти, ведь нужно было держать планку. Он просто знал, что если Пол напишет хорошую песню, то он должен, просто обязан написать вещь не менее стоящую. А если они зайдут в тупик, то всегда друг другу помогут. Пол скажет Джону, что тот неправ, Джон скажет Полу, что тот не так хорош…       Итак, из всех комнат они выбрали самую отдаленную, где стояло пианино. Повсюду: на полу, на стульях и на крышке инструмента были листы бумаги. Они сидели на кушетке, лениво передавая из рук в руки тлеющую самокрутку. Дым и запах жженой травы почти не рассеивался, оставался мутным навесом над головами. Проигрыватель воспроизводил пластинку Боба Дилана: магические рифмы и простые аккорды.       — Гений, — выносит вердикт Леннон, когда гнусавый голос затихает.       — Мгм, — Пол кусает ноготь, пока не зная что сказать, как будто хочет осадить Леннона за громко сказанное слово.       — Но это правда! Дилан — гений. То, о чем он говорит, то, как он говорит…       — Слова хороши, — тянет Пол. — Только там всего три аккорда. Соль, до, ре. И снова: соль, до, ре…       — Хороши? Они не просто хороши. Они делают выстрел. Они пронзают, но не как пули смертью, а осознанием.       Пол мнется и забывает стряхнуть пепел с косяка. Джон нетерпеливо толкается локтем и забирает самокрутку, глубоко затягиваясь.       — Ответ, друг мой, был унесен ветром. Ответ был унесен ветром, — мычит припев Леннон, дым маленькими облачками струится из рта и ноздрей, ударяясь о потолок.       — Но на некоторые вопросы должен быть ответ, — не унимается Джон. — Просто обязан быть.       — Например?       — Ну, зачем мы любим? Почему? Есть ли причина, или это просто решается судьбой, биологией или карапузом со стрелами?       Пол смеется: пластилином чуть скатывается по спинке дивана, морщит нос, почти мурлыча. На носу и в уголках глаз очаровательные складочки от улыбки. Джон эхом смеется в ответ, но совсем тихо, больше наблюдая. Кладет ладонь тому на затылок, и не двигается: не зная, гладить ли, зарыться в волосы рукой, или вообще убрать.       Неделю назад он впервые поцеловал Пола. Пол не оттолкнул его. Но и не кинулся ему на шею. Поджал губы, покраснев на секунду. Джон отшатнулся: было видно, как осознание поднимается из глубины глаз, похожее на холодный испуг. МакКартни поднял на него свой взгляд, ресницы на секунду застенчиво встрепенулись, он аккуратно придержал его за рукав, и вложил указательный палец ему в ладони.       Пол сказал, что Джон всегда сначала делает, потом думает. И что это все усложняет. Потом еще что-то, но Джон уже не слушал: Пол улыбнулся ему, а это значило победу.       И вот они снова прожигают друг друга глазами. Хватит ли первому храбрости на повторные действия? Ожидает ли второй чего-то?       В дверь вдруг постучали. Громко, настойчиво.       — Это Джейн? — Джон морщится. Как будто напоминание о том, что вообще-то МакКартни, вроде как, посватан — неприятно, но незначительно. Он уверен, что в жизни мужчин женщина занимает важную, но не решающую роль. Он пока не встретил ту, которая смогла перевернуть его сознание. Его мир все еще вертится вокруг привычных понятий, но перекройка сознания уже в процессе: меняется фасон, что-то укорачивается, что-то удлиняется…       — Нет, у нее есть ключ. И вообще, она в гастролях, — с этими словами Пол привстал со своего места.       — Не открывай.       Было ясно, что если стучалась не рыжеволосая пассия Пола, то остервенелая фанатка, представитель СМИ или прочий бюрократический сброд. Впрочем, если ко всем перечисленным категориям лиц Леннон относится почти без уважения, то Пол располагал их к себе, так как питался вниманием с их стороны. Джона же они бесили. А может, он просто ревновал. Он сам пока не до конца понял.       МакКартни, будто бы не услышав слабый протест, пошел отпирать дверь. Он потянулся, хрустнув суставами, Джон снова затянулся косяком, наблюдая за ним прищуренным взглядом. Спина изогнулась по-кошачьи, глаза сверкнули в полутьме: не хватало черного хвоста.       Боже, как же Джон его хотел.       Но Пол покинул комнату. Если бы у него был хвост, то тот бы покачивался маятником из стороны в сторону, как у кота. Медленно, слева-направо. Именно так, а не справа-налево, ведь он левша.       А потом Пол вернулся с охапкой красных роз. Несмотря на то, что букет был гигантским, — Пол почти обнимал его двумя руками, — Джон окинул его безразличным взглядом, быстро отвернувшись.       — Поклонники?       — Нет, доставка цветов. От неизвестного адресата, — Пол глядел на бордовую охапку в своих руках. — Красивые.       Он довольно крутил в руке букет с минуту, разглядывая каждый цветок.       — Значит, все же поклонник, — Джон повернулся и насмешливо улыбнулся. — Там случайно нет записки с просьбой об автографе или клочке твоих лобковых волос?       Леннон цокнул: конечно, сыграла ревность. А затем вздрогнул от щекочущего ощущения. Что-то нежное и холодное коснулось его волос, плеч, скользнуло по носу. Он посмотрел наверх — Пол сыпал на него лепестки, и еле сдерживал рвущийся наружу смех. Джон вскочил со своего места, пока друг продолжал осыпать его красно-алым градом цветов.       Леннон подобрал лепестки с пола, со скамьи, с черно-белой клавиатуры, и, комкая их, словно снег, открыл ответный огонь. Пол наконец стал хохотать: на полу валялись обезглавленные розы, а частицы их бутонов путались в одежде, разбросались по всей комнате, в волосах застряли частички пыльцы. Пол стал кружиться вокруг своей оси, подставляясь под цветочный огонь, — совершенно нелепое движение, но Джону почудилось, что перед ним расцвело прекрасное светило. Потому что улыбка у Пола ослепляюще-яркая, смех распадается на чистые, звонкие ноты, и в такие моменты Джон забывает, что в мире есть голод и война, смерть и старость. Он забывается в этом прекрасном чувстве, пусть и недолго. Это даже сильнее, чем галлюциногенный трип.       Иногда Джон думает, что Пол лучше всего умеет улыбаться. Как дорогая кукла на витрине, которую тебе никогда не купят родители: красивая одежда, полупрозрачный фарфор лица, стеклянные блестящие глаза и нисходящее выражение улыбки. Смотри, да только потрогать не получится, и витрина — на самом деле экран телевизора, передающий идеальный образ. Пол МакКартни — милый битл, милашка Пол, детское лицо и воркующий голос, обещающий, что будет присылать тебе всю свою любовь…       Нет.       Пол — это не картонная улыбка, смотрящая с телеэкранов или газет. Пол — это не плоский образ, кумир школьниц, он живой, он — личность, и ни одна пленка не отобразит и половины его настоящей красоты. Но может это и хорошо, что эту полную красоту могут видеть немногие. Может быть, Джон особенный в этом плане.       Джон берет его руку, поднимает вверх, и Пол кружится дальше, стоя на месте, но теперь это танец, пусть из музыки у них только непрекращающийся смех МакКартни. Наконец они затихают, слышно только шумное дыхание, и Пол замирает точно по щелчку, и наверное Джон уже должен отпустить его руку, бросить напоследок глупую шутку, станцевать пародию на лезгинку, сесть на место, но он продолжает смотреть, не так как обычно — с ленивым прищуром глядя на мир, — а во все глаза. Наверное, у Леннона вспотела ладонь, и выглядит он ужасно глупо, потому что МакКартни потом вновь смеется, отпустив их руки, и держится за его плечи, слегка пошатнувшись.       — А из меня вышла неплохая балерина?       — Ты даже лучше.       — Достаточно хорош для большой сцены?       У Пола глаза становятся почти серьезными, а затем он подходит к проигрывателю, включает музыку, — любимые Beach Boys затягивают гармонию, и говорит Джону то ли в шутку, то ли по правде:       — Ну, веди меня, — и кладет свои руки ему на плечи. Опять. Словно им там и место.       Какое-то короткое время Леннон — скала, непонимающая, обездвиженная своей неповоротливой сущностью, но затем он аккуратно кладет ладони Полу, Господи, на талию, и они начинают медленно кружиться. Наверное было бы лучше, если бы Джон пошутил, отомстив тем самым за Боба Дилана, что Пляжные Мальчики не так хороши. Но он немигающе уставился на МакКартни, как будто уже устал прятать этот взгляд на протяжении долгих лет. Чувства, выражающиеся в этом взгляде, были такими очевидными, что плавали на поверхности карей радужки, заставляли зрачки увеличиться в диаметре, словно под дозой. Его пьянит то, насколько близко к нему Пол. Его пьянит собственная откровенность. Этот взгляд — вызов, даже не МакКартни, а самому себе.       Как долго ты прятал эту любовь? И как долго сможешь прекратить ее скрывать?       Пол выше его на дюйм, и обычно партнёрши по танцам ниже своих партнёров, но Пол не был партнершей, танцовщицей, балериной, он не был девушкой, он был мужчиной — с тяжелыми большими ладонями, которые давили на плечи Джона, с щетиной над губой и широкими плечами, но при этом стройным станом и ногами. Они топтали лепестки, словно не замечая бардака на ковре, лениво покачивались из стороны в сторону, и Пол аккуратно стряхнул листик с плеча Джона — такой маленький, интимный жест, показывающий его внимательность, точно также, когда он перед концертами застегивал пуговицу Джона на горле. Леннон вспомнил, как ласково дразнил МакКартни «нянечкой», когда тот гладил свои рубашки, прежде чем куда-то вылезти. Они жили втроем: отец и два сына, весь быт лег им на плечи после смерти матери. Пол советовал Джону идти лесом, но когда тот совал ему на гладильную доску свои мятые брюки, без пререканий гладил и их тоже. «Стрелки» не получались, но выходило весьма сносно.       Наконец-то музыка затихает, и Пол, все это время улыбающийся, не то довольно, не то загадочно, как будто знал или догадывался о чем-то, мурлычет под нос, совсем без злобы:       — Ужасный танец, сэр, вы оттоптали мне все ноги. Что я скажу своему мужу? Он привез мне эти туфли из Италии.       Джон быстро-быстро моргает, очнувшись после транса, и неосознанно сжимает ладони на чужой талии.       — Хулиган! — вскрикивает Пол, притворяясь что ему больно от крепкой хватки рук Леннона, но Джон не подыгрывает ему, как обычно.       Джон оглаживает большими пальцами очертания ребер под рубашкой — вроде не пошлый жест, но заставляющий Пола почти задохнуться.       — Что ты делаешь?       — Проверяю тебя на реакцию.       — Зачем?       — Чтобы узнать: это серьезно, или нет.       — Что именно? — непонимающим, притихшим голосом спрашивает Пол, от внезапной неловкости потупивший взгляд.       — Вот это, — говорит Джон ему уже почти в губы, а затем примыкает к ним, тут же погружаясь языком внутрь, обводя горячие стенки рта.       Пол жмуриться и как будто слабеет — Джон прижимает его к себе. От внезапного возбуждения у него дрожь по телу, ибо целовать Пола приятно, а вылизывать розовые внутренности рта и обводить влажный язык также сладостно, как есть рыхлую от спелости грушу или арбуз.       — Это будет странно, если я скажу что люблю тебя? — тараторит Джон, не давая времени отдышаться никому из них двоих. Теперь в его горле стало голо. Ни слова окрест.       — Ты уже это сказал, — шепчет Пол.       Улицы были объяты сентябрем. Сад был неухоженным, заросшим, листья деревьев валялись разноцветными кучками на полувысохшей траве. Пол и Джон остановились, вцепившись друг в друга руками, словно и здесь соревнуясь друг с другом — кто кого перетянет. Их тени, напротив, словно продолжали танцевать под воображаемую музыку молчаливого проигрывателя, слившись воедино.       И тут Джон не выдерживает. Ломается, кричит с надрывом:       — Если я тебе противен, то так и скажи!       Дом погрузился в тишину. Даже облака отвернулись.       — Ты не хотел этого, да?       — Джон…       — Ты не…       — Я знал.       Окно внезапно открылось, слетев с хлипкой петли — квадратный прохладный рот, случайные вдохи сквозняка. Дом словно на минуту забыл, как дышать, как и люди в нем. Всю атмосферу загадочности и томности снес ветер: проглотил дым от жженой травы, смел лепестки роз. Кристальный осенний воздух заполнил музыкальную.       — Ты знал, что я…       — Ну да. Я вроде как, догадывался. Еще в Париже.       Джон улыбнулся, даже немного жалко. Не улыбка, а натянутый в её подобии полумесяц. Поэтому он скрывал от людей свою натуру за жесткой, гранитной защитой. Боялся, даже когда Пол был рядом, но сейчас слетели все петли.       — Еще в Париже, — тихим эхом повторил Леннон.       Неужели это было так очевидно? вопрошает неловкая улыбка.       Да, отвечает ей теплый взгляд.       Пол улыбается ему ласково, словно белобрысое солнце улыбается мальчугану в первый день каникул — обещая все самое лучшее впереди.       — Я ждал. Ждал когда ты скажешь, — оправдался МакКартни. — Как будто не был до конца уверен…       — Я не сказал этого раньше…       — Нет, это и моя вина. Я бездействовал. И получается, что я краду тебя у Синтии? — с грустью и стыдливыми глазами спрашивает Пол.       — Нет. Это я сам тебе отдался, — жарко шепчет Джон. Теперь, когда нечего терять, осталось только рваться вперед.       — Ты опять все перевернул, Леннон. Теперь у меня голова кругом, — ответил Пол, но его тело не могло противиться магнетизму, и поэтому он умостил голову на плечо Джона, потираясь об него лбом, как кошка в знак признательности и высшей благодарности. — Что теперь нам делать, умный битл?       Джон его не слушал. Он носом зарывался в душистые смоляные пряди, скользил по гладкой, как бархат, спине дрожащими пальцами, целовал вытянутую шею. А затем были его губы, и чужие — мягкие, округлые, и он пил, пил, отрывался, чтобы заглянуть в распахнутые глаза, и снова пил.       В нем пробудилась ненасытность, дикий голод. Подумать только, как он жил, строя догадки, только представляя себе, — правда ли эти губы такие розовые, мягкие и круглые, или ему только кажется? Да, определенно так и есть: податливый, мягкий рот, почти как девичье лоно. Пол задыхается от напора, ему снова приходится обуздать энтузиазм Леннона, подкрутить кран, чтобы их к чертям не затопило в этом проснувшемся чувстве.       — Совсем ошалел, Леннон, что за одичавшие ласки? — ласково дразнит его Пол.       — Не могу по-другому. Мне как будто снова пятнадцать.       — От гормонов голову потерял?       — От тебя.       Пол снова смеется — похоже, единственная мелодия, которую он сегодня изобрел, и Джон вновь затыкает его губами.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "The Beatles"

Ещё по фэндому "Paul McCartney"

Ещё по фэндому "John Lennon"

© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты