Derrière la neige blanche...

Новый Год — время чудес. Новые надежды, новые мечты. Новая жизнь. Новогоднее чудо нагрянет к тебе, если будешь себя хорошо вести. И принесёт тебе счастье, если помолишься Богам. Куроо было восемь, когда он верить в это перестал. Ему было восемь, когда он сидел в своей комнате на кровати, поджав ноги и обняв их руками, чтобы согреться, и через закрытую дверь слушал ругань родителей. За окном мигала гирлянда, а бескрайнее зимнее небо было усыпано сотней звёзд, которых мальчик просил не оставлять его, услышав, как хлопнула входная дверь за ушедшей с вещами матерью. Но ни звёзды, ни Боги, ни даже то самое заезженное «новогоднее волшебство» её не вернуло. И тогда Тетсуро понял, что ничего этого просто нет. Однако он смог остаться ребёнком. Раненым в самое сердце, потерянным, но ребёнком, у которого ещё были друзья и волейбол — то самое, что он любил больше всего, что его поддерживало, позволяло оставаться собой и чувствовать тепло даже после той ужасно холодной новогодней ночи, когда он понял, почему взрослые в ни во что не верят. Потом случился переезд, и Куроо узнал, что заводить новых друзей — трудно и страшно. А ещё — что ему холодно ехать в машине без маминых рук в своих волосах и без смеха сестры с соседнего сидения. Что довериться кому-то непросто, если один раз тебя уже предали. И что с плохим в нашу жизнь может войти и хорошее. И наоборот. А дальше было больше. Средняя и старшая школа. Мужской волейбольный клуб Академии Некома. Каждое общее поражение сближало, а победы разносили по телу волны тепла. Тетсуро ведь как кот — вроде и сам тёплый, бери да грейся об него, но не может без тепла, без подпитки. И в кругу команды было тепло. Так тепло, что однажды он случайно забыл, что звёзд нет, и, стоя морозным зимним вечером плечом к плечу с Яку и Каем и глядя в бескрайнее чёрное море над головой, он попросил у него кое-что. Одно маленькое, невинное желание — растянуть это время подольше, желательно до бесконечности, чтобы оно никогда не кончалось. Вот только чудес не бывает. И старшая школа закончилась, а вместе с ней и детство, и, увы, волейбол. Прошли экзамены, ссоры с отцом и поступление в универ — и он оказался здесь. Здесь — это в холодной общаге, холодной, потому что за окном опять снег и ветер дует так сильно, что кажется вот-вот сдует стёкла из рам, на подоконнике появляется тонкий слой льда, а отопление никогда временно не работает. Здесь — это на скрипучей кровати, в окружении одеяла и в двух кофтах, под звуками какой-то комедии на экране старого ноута. Здесь — это где он вздрагивает, когда Сугуро кладёт свою холодную ладонь поверх его. Вздрагивает, конечно, больше от неожиданности и холода, а не от понимания, что сердце больше не ускоряет свой темп и не гонит по телу кровь, рождая то необходимое тепло, потерянное там. В детстве. Взгляд невольно падает на соседнюю кровать, которая сегодня пустует, потому что Бокуто не хочет мешать Куроо и Дайшо быть наедине. В голове проплывают воспоминания о том, как они — Котаро и Тетсуро, двое друзей идиотов, известных во всём универе своими забавами — два с половиной месяца подлизывались к коменде, чтобы она поселила их в одну комнату. Чего только они не успели вытворить за это время! От этих мыслей стало тепло, и улыбка сама расползлась по губам. А потом Сугуро запустил кончики пальцев под кофты, и мурашки разогнали любые лишние мысли.  — Холодно! — испуганно взвизгнул брюнет и перехватил руки своего парня, чтобы он не залез ими дальше. А после поднял взгляд — и его унесло. Дайшо сидел вплотную, и его красивое лицо с тонкими линиями и горящими чем-то тёмным глазами захватывали дух. И Тетсуро даже через двойной слой одежды чувствовал его прикосновения к своим плечам, медленно заваливаясь на спину и позволяя Сугуру оседлать себя. Позволяя ему обдать себя холодом ради того жара, возгорающегося внизу живота. Забывая, что чудес не бывает. Из холода не родиться огонь. И тепло никогда не станет…

***

Отец часто повторял, что идеальных людей не бывает. Брюнет так и не понял, зачем. Возможно, мужчина боялся за сына, и таким образом хотел донести до него, он не был виноват в уходе матери и сестры. Быть может, этим он оправдывал женщину, оставившую позади мужа и младшего сына ради неведомого им чего-то — вероятно, какого-то счастья, которое не нашла с ними. Или так он пытался доказать самому себе, что это не его вина. Тетсуро не знал этого, но он всё запомнил. И был с этим согласен, потому что осознал: человек не может быть идеален просто потому, что сама природа во многом лишена идеальности, а люди — часть природы. Ещё он осознал, что нет людей плохих и хороших. Есть люди несчастные и те, кто своё несчастье скрывает или не осознаёт. А может они просто сильнее и им хватает силы не показывать своей грусти и злости на мир? Тут для кого как, наверное. Сугуру был из первых. Из тех, кто знает, что он несчастный и счастливым никогда не будет — не будет, потому что счастья в этом мире нет так же, как и чудес, в которые он тоже не верит. И поэтому он даже не пытался казаться счастливым или довольным. Он был настоящим. Вот только таких не любят. И Дайшо не любили тоже, хотя первое время Куроо на правах его парня пытался это изменить. Это ведь так нечестно, что настоящего, искреннего, пусть и немного вредного Сугуро не любят, а обманщика и слепца Тетсуро, который весело улыбается и едва заметно дрожит от нервов в новой компании — обожают.  — У нас взаимное отторжение, — равнодушно усмехается Дайшо, каждый раз затягиваясь сигаретами почти до фильтра. И пусть Куроо очень нравится этот термин, приходить в новые компании в одиночку — потому что с ненавистным всем Сугуру приходить туда явно не выглядело разумным — всё ещё тяжело, ведь он хоть и любитель быть в тепле и в окружении друзей, незнакомые люди — это совсем другое. Они не греют. А вот Бокуто, с хохотом влетающий посреди неинтересной беседы и хватающий его за руки — горячими-горячими большими ладонями, намозоленными от постоянных тренировок то с мячом, то со штангой — и (не)навязчиво перетягивающий всё внимание на себя — очень даже.  — Спасибо, бро, — впервые за этот тяжёлый день искренне улыбается Тетсуро, пытаясь согреть руки дыханием, потому что опять забыл перчатки в комнате. Под ногами скрипит снег, над головой вновь чёрная бездна — ещё вовсе не поздно, но зимой темнеет рано. Везде горят фонари, а Котаро без шапки — и его волосы кажутся совсем белыми из-за бесконечно падающих снежинок на них. Выглядит красиво. Бокуто смеётся в ответ, и посреди зимы у Куроо расцветает весна — под самыми рёбрами. И трава щекочет лёгкие, отчего он и сам начинает смеяться, закидывая голову и позволяя холоду щипать щёки и нос. А потом Котаро звонят, и он подозрительно светится от счастья при виде имени контакта. И он торопливо прощается, убегая куда-то вперёд и весело говоря что-то кому-то по ту сторону телефона. Он уходит и забирает с собой и весну в груди Тетсуро. Забирает с собой его чудо.

***

День Рождения уже давно стал для Куроо всего лишь очередным поводом набухаться, а выпивка — символом свободы. Временной, но свободы от мыслей и холода. Потому что алкоголь дурманит разум и разгоняет по телу тепло. Оно, конечно, не сравниться с тем теплом, которое он испытывал в школе после побед в волейболе, или с тем жаром, пробуждаемым Сугуру или с той весной рядом с Котаро, но всё равно явно лучше, чем ничего.  — С днём рождения, Мика-чан! — Дайшо протягивает девушке красивую коробочку и целует её в щёку, пока Тетсуро высматривает столы с кучей пластиковых стаканов в комнате в конце коридора, из которой уже вовсю играет музыка и слышаться чьи-то крики. Прекрасная перспектива на вечер. Они пьют, веселятся, выкидывают на улицу горшок с каким-то растением и всё как в тумане, и всё так прекрасно. Они студенты, они устали учиться и жить в принципе, они жаждут свободы и сна, а ещё — чтобы от них отцепились. Они празднуют день рождения одной из самых популярных девчонок универа, и это видно по размаху вечеринки и количеству алкоголя. На дворе девятнадцатое декабря, и снег вовсю валит, и там шумный Токио, до которого им нет дела, и которому нет дела до них, и Куроо жаркожаркожарко и поэтому хорошо. А потом Сугуру опять лезет ему своими холодными, змеиными ладонями под рубашку, и сердце Тетсуро так бешено бьётся под его пальцами, и холода он почти вовсе не чувствует. И ледяные поцелуи Дайшо почти не царапают его кожу, нет. Они остужают, успокаивают его, потому что они такие знакомые, естественные. Искренние. И Куроо терпит их ради жара, горящего внутри, внизу живота, разгоняющего кровь в венах. Не алкогольного жара, который бьёт в голову, а того самого, идущего словно извне, за которым он гонится всю свою жизнь, пытаясь отогреться с тех самых несчастных восьми лет, когда он впервые замёрз в своей собственной постели в Новый Год. Вот только сегодня не его День Рождения. И все подарки и чудеса тоже не для него. Чудеса вообще никогда не для его. Поэтому Дайшо искренний, но холодный. А к любимым холодны не бывают…

***

 — Хей, бро, ты меня вообще слушаешь? — Котаро сидит близко, очень. Настолько близко, что Куроо чувствует его горячее дыхание на губах. Сердце в груди испуганно замирает, а потом Бокуто недовольно фыркает и отстраняется. Становится опять холодно.  — Ну и для кого я тут так старательно распинаюсь? Тебе ведь неинтересно совсем! Мог бы сразу так сказать, а не мучить меня! Тоже мне… — Парень вскакивает, очевидно собираясь оставить друга наедине с его мыслями, раз уж он не удосужился выслушать его, но брюнет успевает схватить его за локоть в последний момент.  — Стой! — Наверное, его голос звучит слишком испуганно. Возможно, во взгляде слишком много волнения. Вероятно, щёки заливает румянец. Но он может позволить своему теплу уйти просто так. — Стой, бро… Да, ты прав, я тебя не слушал, но у меня, на самом деле, просто есть кое-какие проблемы… Котаро спокойно садится на прежнее место и выжидающе смотрит на Тетсуро, который молчит, глядя на собственную руку, так и не отцепившуюся от локтя друга. Друга… В молчании проходит секунда, две, десять. А потом Бокуто вздыхает и аккуратно вынимает свою руку из ладони Куроо, а потом берёт вторую ладони и сводит их вместе, чтобы обхватить своими — большими и горячими-горячими. И сердце в груди взрывается, от чего становится больно. Но пока терпимо.  — Можешь не говорить. Ты не обязан, ты знаешь? Но помни… Я с тобой. И я тебя не оставлю. Если у тебя какие-то серьёзные проблемы — я всегда тебе помогу. Чтобы ни случилось, буду на твоей стороне. Ведь мы с тобой почти братья, Тетсу. А братья в беде не оставят. — Котаро звучит так спокойно, когда гладит его замёрзшие руки своими мозолистыми пальцами и ласково улыбается. И Куроо, сидящему лицом к окну, за которым валит снег и играет огнями гирлянда, мерещится, что он снова тот маленький мальчик, сидящий на своей кровати, поджав ноги, и слушающий приглушённые крики за дверью. Только в этот раз чудо случается, и он не один. Боль в груди становится сильнее десятикратно. Такое уже не стерпеть. Поэтому Бокуто поджимает губы и прижимает его к себе, горячему-горячему, позволяя плакать так, чтобы его слёз, градом стекающих по щекам, никто больше не видел. Ведь на самом деле чудес всё-таки не бывает… А жаль. Исполнись тогда всего одно чудо, всего одно его маленькое желание — и жизнь была бы в разы проще. Легче. Свободнее. Теплее. И он мог бы остаться с Дайшо. В его вечной морозной зиме. Его бы не морозило так от поцелуев, он бы не чувствовал его холодных прикосновений через двойной слой одежды. Но тепло ему не было, весна всё ещё манила, а сам Сугуру был несправедливо красивым и искренним, но нелюбимым. И, наверное, он это знал. Знал, поэтому медленно выдохнул сигаретный дым через рот, продолжая выводить какие-то узоры на замёрзшем стекле.  — Ладно, — легко согласился он, просто пожав плечами и вновь затянулся. Куроо уверен — люди не должны реагировать так, когда им предлагают расстаться. От этого, почему-то, становиться грустно и хочется плакать.  — Если он не примет тебя… — Тетсуро, уже почти ушедший, замирает, чувствуя себя так, словно ему за ворот впихнули охапку снега. Даже обернуться сил нет. — Ты знаешь, где меня искать. Я буду ждать тебя. От того, как равнодушно и в то же время немного взволнованно звучит голос Дайшо, хочется выть.  — Почему? — Губы едва шевелятся, и кажется даже странным, что Сугуру слышит его. А он слышит. Потому что тут же с лёгкостью отвечает:  — Потому что ты не можешь совсем один. И я не могу. Никто не может. Человеку нужен человек, а не какие-то чудеса. И мы оба это знаем. Куроо уходит в поисках тепла, но чувствует лишь, что замерзает всё сильнее.

***

Люди говорят, что противоположности притягиваются. Тетсуро редко слушает людей, потому что они часто говорят глупости, но в это он вполне верит. Это звучит правдоподобно. Ведь люди такие любопытные, что даже если им что-то не нравится, или они чего-то не понимают, или что-то пугает их — они всё равно норовят залезть в это, втиснуться в самую гущу и всё-всё рассмотреть, понять и принять. А может быть и доказать, что это неправильно. Даже банальные фильмы ужасов это легко доказывают. Не зря же герои всегда идут на странные звуки и заходят в тёмные комнаты? Ими движет любопытство. Всегда. Наверное, поэтому у них с Дайшо ничего и не получилось. Потому что они были слишком похожими. Заблудшие в вечном зимнем саду несчастные души, ни во что не верящие и ничего не ждущие. Куроо знал: они с Сугуру одинаково глотают осколки собственной боли и харкают кровью. Разница была лишь в том, что последний размазывал эту кровь по лицу и плакал, беспомощно протягивая руки к миру, который не принимал его, слишком несчастного и замёрзшего. А сам Тетсуро свою старательно стирал и улыбался, как будто её и не было, а если вдруг кто и замечал маленькое красное пятнышко — то со смехом врал, что это просто помада или что-то ещё, такое же безобидное, и шёл дальше как ни в чём не бывало. Учился свою боль скрывать и других учил этому. Куроо Тетсуро вообще был лжецом по жизни. Именно поэтому он сейчас и сидит на своей кровати, положив голову на плечо Бокуто — как всегда, тёплого-тёплого, заботливого и ласкового — и переплетя свои пальцы с его, потому что «Хей, у тебя такие холодные руки! Давай их сюда, я согрею!» — весьма в стиле Котаро. За окном снег больше не идёт — он уже весь тут, на земле, покрывает каждый её миллиметр. И в душе Куроо тоже — всё до единого — белым-бело. Словно все краски выкачали, или заменили картинку на чёрно-белую.  — Бро, — ласково зовёт его Бокуто, тыкая пальцем в нос. — Слушай, расставания, конечно, штука тяжёлая, но ты уж слишком близко к сердцу его воспринял, мне кажется! Выглядишь, как выброшенный на улицу котёнок! У меня у самого уже сердце болит на тебя смотреть! Тетсуро вздыхает — его вымышленное спокойствие идёт рябью. Всё ещё хочется плакать, хотя он уже итак, кажется, выплакал целое море. Не от расставания вовсе, как думает глупый Котаро и в чём его не переубеждает хитрый Куроо, а от этого ужасного напряжения. Быть студентом всё-таки тяжело. Быть студентом с жаждой тепла зимой — ещё тяжелее. Быть студентом, старостой группы и всеобщим любимцем, задыхающимся в собственной крови, пускай даже вымышленной — порой невыносимо.  — Бо, — сдавленный шёпот срывается и дрожит, глаза вновь щиплет от влаги, нос забивается. Его прижимают ближе и зарываются рукой в волосы в попытке успокоить, остановить шторм ещё до его начала. Вот только природа людям неподвластна. Никакая плотина не способна вынести страданий человеческих. И поэтому он плачет и плачет, выбрасывая усталость из тела. Опустошая свою душу от холода, растаявшего снега, превратившегося в воду. Освобождая место для тепла. Для весны. Для чуда.  — Кто придумал, что мужчины не плачут? Покажите мне этого человека, я в него плюну, — хрипло бормочет под нос Тетсуро. Уже ночь, они лежат в постелях и думают о том, что этот декабрь длится слишком долго.  — Скорее уж затопишь своими слезами, — тихонько шутит Бокуто, и они начинают смеяться, громко и искренне. Куроо думает, что чудо в эту ночь всё-таки случается…

***

Когда в старшей школе Тетсуро объявили капитаном в волейбольном клубе, он сначала испугался. Этот статус, конечно, был весьма хорош и его достижение много значило для юноши, но в то же время это означало и кое-что ещё. Капитан — это ответственность. Ты должен быть серьёзным, внимательным и готовым к тому, что придётся разбираться с некоторыми проблемами — и не только связанными с самой клубной деятельностью, но и с его членами. Куроо думал, что это означает конец детству. Это пугало. Лишь позже парень понял, как сильно он ошибался. Капитанство и близко не стояло с тем пиздецом, который ждал его в универе. Он до сих пор жалел о том, что согласился пойти в студенческий совет, будучи уверенный, что с его мозгами и талантом разгребать дерьмо там ему точно светит успех. Кто ж знал, что этого дерьма там намного больше и что о помощи взрослых, как раньше, он может забыть. Он ведь теперь и сам взрослый, должен уметь выкручиваться! А он умел. И стал председателем, хотя это ему нафиг не сдалось. И ведь и от звания старосты не отвязаться! Так Тетсуро оказался самим собой загнан в ловушку бесконечных обязанностей. Хорошо хоть учиться толком не приходилось: преподаватели каждый раз лишь проверяли, не пропускал ли он пар, пару раз просили делать рефераты (которые он заставлял делать тех, кого так или иначе выручал своим положением) и ставили автоматы, сочувственно глядя на его слишком большие даже для студента мешки под глазами и уже въевшуюся между бровей морщинку. Жизнь превратилась в выживание, и радостями жизни стали редкие тусовки с реками алкоголя да уголок для курения на углу пятого корпуса. Там, где они часто курили с Сугуру. Разумеется, и сейчас он был здесь. Где ж ему ещё быть? Никакого напряжения нет. Дайшо как обычно неторопливо затягивается, собираясь выкурить сигарету до фильтра в лучших привычках студентов, вынужденных экономить и выжимать из любых вещей максимум. Странно, как при этом вообще можно додуматься тратить деньги на сигареты? Нисколько. Они ведь единственное средство сохранить хотя бы часть нервов во время этой ужасной, кажущейся бесконечной зимней предновогодней сессией.  — Когда ты собираешься признаться ему? — Голос у Сугуру непривычно глухой. Он кажется слишком худым в своём длинном чёрном пальто, а ещё очень контрастным. В глаза бросается. Тетсуро молчит, задумчиво глядя в даль сквозь дым. Дайшо думает, что он очень красивый, и кладёт ладонь себе на грудь. Где-то возле самого сердца. Там, где холодно.  — Когда-нибудь скажу. — Куроо, конечно, врёт, потому что знает, когда наступит это «когда-нибудь». И Сугуру, конечно, чувствует это, но лишь вновь молча затягивается, глядя на снег под ногами. Мимо проходит стайка студенток, и одна фигурка на секунду выбивается из толпы, чтобы помахать курящим парням. И только когда они уже полностью скрываются из вида, до Тетсуро доходит, что это была Ямака. Та самая, на Дне Рождении которой они с Дайшо так и не потрахались.

***

Быть лучшим другом Бокуто — аса волейбольной команды универа — значит быть хотя бы два раза внеделю втянутым в спонтанные, но не менее выматывающие тренировки. И Куроо честно не знает, плюс это или минус, потому что ему всегда приятно вспомнить лихие школьные годы — о, это прекрасное чувство, когда ты вбиваешь мяч в пол и наслаждаешься перекошенной рожей нападающего по ту сторону сетки! — и такие сходки помогали сохранять форму — иначе он уже давно бы расхлябался со своим ужасным образом жизни. С другой же стороны, заниматься спортом с Котаро — значит очень близко видеть его вечно обтянутое из-за пота (и габаритов самого парня) футболкой атлетичное тело, а именно: мощные руки, с грохотом вбивающие мячи в пол (и так осторожно и ласково треплющие его по плечу или путающиеся в волосах в порыве чувств); крепкую грудь, всегда тяжело и даже как-то резко вздымающуюся при вдохах на тренировках (святые духи, спасите!); мускулистые ноги, с невероятной лёгкостью позволяющие ему летать (ладно, не спасайте, лучше сразу убейте — это будет самая прекрасная смерть, которую вообще можно придумать). Тетсуро за раз опустошает свою бутылку на две трети и пытается не коситься на спину друга-которого-по-хорошему-следовало-бы-назвать-возлюбленным-но-он-не-будет-этого-делать. Лёгкие горят, разгоняя по телу волны тепла. И пусть это всё ещё не то, что ему нужно, это лучше, чем совсем ничего. Куроо вовсе не думает о том, лучше ли это, чем с Дайшо. Но знает, что это точно не сравнится с Бокуто. Волейбол — это весело. Волейбол, в который играет Котаро — это горячо. Он горячий, как только высунутый из печи противень. Как и сам парень. Тетсуро даже удивляется тому, как же вышло, что он не заметил этого раньше? Как же вышло, что он влюбился в него лишь сейчас? А что, если он был влюблён и раньше, но просто не осознавал это? Эта мысль обжигает. Как будто в лицо плеснули кипятком. Вполне вероятно, так и было, но он не зря слывёт идиотом, поэтому и не понял этого раньше. Глупо и смешно. Однако думать об этом поздно и бессмысленно, поэтому Куроо больше не думает, а неожиданно запрыгивает Бокуто на спину и смеётся, когда тот шокировано ухает — ну прямо как сова! — и ловко подхватывает его своими мощными — горячими — руками под коленями.  — Ты чего пугаешь?! А если бы я не поймал тебя? — ворчливо кричит Котаро, и Тетсуро смеётся ещё громче, обнимая его за шею, вскидывая голову к небу и наблюдая, как в нём растворяется пар, идущий изо рта от разницы температур.  — Но ты же поймал. Всегда ловишь, — тихо отвечает он, и Бокуто вдруг замолкает.  — Буду ловить и дальше, — шепчет в ответ и — Куроо не видит, но он уверен — широко улыбается.  — Спасибо, бро… Весна под рёбрами расцветает ещё сильнее.

***

Любовь бывает разная. Можно любить кого-то платонически, по-дружески или даже по-семейному. Эта любовь может быть тёплой и ассоциироваться с домом, захлёстывая уютом, а может быть и болезненной, холодной, от которой хочется плакать. Так, например, плакал Тетсуро, когда мать ушла из его жизни, забрав с собой и сестру. Было больно и очень обидно — но любовь не ушла. Она осталась сидеть в его сердце бесконечно гноящейся раной, отравляя кровь, сердце и душу. Любить можно тело. Любить можно душу. Любить можно сильно крепко, как во всех этих сказках, где все в конце живут долго и счастливо. А можно и непонятно, рассеянно и совсем не невинно, как Сугуру любит сигареты и называть его идиотом. Ещё есть влюблённость. Влюбиться можно тоже по-разному: легко и едва уловимо, так, что ты понимаешь, что был влюблён, когда это чувство уже осталось где-то позади. Безболезненно. Или можно влюбиться так, словно это чувство — цветок, прорастающий прямо из твоего сердца. Его корни сидят внутри тебя, питаются тобой, высасывают твою силу. Влюблённость в Бокуто была не такой. Она грела тело от макушки до пят, не забирая, а, наоборот, словно бы наполняя энергией. И Куроо всё думал: как же так? Почему с ним такое впервые? А потом он нашёл ответ. Он влюбился в Котаро уже после того, как полюбил его. Прекрасное чувство.  — Бро? Тетсуро вздрогнул и перевёл рассеянный взгляд на того, кто занимал большую часть его мыслей уже целый месяц, невольно заливаясь краской по самые уши. Он опять всё прослушал, чёрт! Но его нельзя было упрекать, ведь сейчас они сидели вместе на одной кровати не просто близко — он буквально закинул ноги на колени друга-возлюбленного, а тот спокойно гладил его своими горячими-горячими руками… Любой бы потерял голову!  — Э… — Куроо виновато закусил губу, на что Бокуто тяжело вздохнул и как-то насмешливо усмехнулся.  — Рассказывай! — вдруг потребовал он, и Тетсуро почувствовал, как у него резко вспотели ладошки. Что?  — Что? — нервно уточнил он, чувствуя, как ускоряется в груди сердце, хотя причин такому волнению быть не должно… Не должно же?  — Слушай, бро, — вдруг подозрительно серьёзно начал Котаро. Что происходит? — Я, возможно, далеко не самый умный парень на свете и не умею видеть намёки — это правда! Но я всё-таки не слепой и не конченный человек, так что я должен сказать тебе… Тетсу, всё настолько хреново, что даже я понял, что ты в кого-то влюблён! Это было как удар под дых. Кровь в жилах заледенела и отказывалась течь дальше, а тело, казалось, вот-вот пробьёт дрожью…  — Можешь не говорить, я не настаиваю. И обижаться не буду. — Бокуто ласково, даже немного по-матерински — или скорее по-братски — улыбнулся и аккуратно взял Куроо за плечи, глядя прямо в глаза. И, честно, Тетсуро не знал, хочет ли он слушать, что всё это значит, однако он не мог выдавить из себя ни звука, чтобы попросить Котаро остановиться и ничего не говорить. А ещё остановить это всё не позволяла непростительная, но такая заманчивая шальная мысль, залетевшая ему в голову. Вдруг сейчас произойдёт чудо?  — Я просто хочу напомнить, что я с тобой. Если тебе нужен совет или какая-то помощь — я всегда готов их тебе предоставить. И тебе даже не нужно для этого что-либо мне объяснять. Хорошо? Куроо с шумом выдохнул. Видимо, ещё не время для чудес. Как хорошо, что он умеет ждать.  — Хорошо, Бо. Пока ты рядом, всё действительно хорошо…

***

Новый Год — время чудес. Везде развешаны гирлянды, всё блестит и сияет… Тетсуро тошнит от этой вакханалии света. А ещё от этих пресловутых праздничных разговоров, улыбок, радости и всего остального. Потому что он остаётся в общежитии, чтобы не смущать своим присутствием новую жену отца. Потому что он в очередной раз получает от матери и сестры сухие поздравления через смс — и шлёт им такие же в надежде, что эти чёрные иероглифы, пропитанные холодом его боли, порежут их сердца также, как режут его. Время чудес, да? Ну, так кто же исполнит его желание? Куроо усмехается и кутается в одеяло, потому что в общаге кажется ещё холоднее, когда ты в ней один. Вдруг, дверь в комнату резко открывается, и с шумом в неё влетает…  — Бо? Глаза Бокуто, кажется, светятся в темноте — совсем как у реального филина, и сердце Тетсуро в очередной раз то скачет с удвоенной силой, то замирает — и всё это от одного только взгляда!  — Что ты здесь делаешь? — Голос выходит странным, немного осипшим, но это не страшно, потому что можно списать на сквозняк и босые ноги, или даже на забытый вчера шарф — Котаро обязательно поверит и начнёт бурчать о заботе о себе, приготовит горячий чай и будет обнимать весь вечер, согревая живым теплом…  — Я вспомнил, что ты тут остался совсем один, и вернулся, чтобы встретить Новый Год с тобой. Ну, знаешь… Чтобы тебе не было одиноко. Куроо медленно выдыхает, чувствуя тепло. На часах без пяти двенадцать, за окном снег и холод, а перед ним стоит Бокуто — запыхавшийся, потому что бежал — к нему, к нему бежал, чтобы спасти его от бесконечного холода и одиночества в эту ужасно прекрасную новогоднюю ночь. У Тетсуро кровь из сердечных ран окропляет цветы, вырастающие в весне под рёбрами, и есть один шанс, чтобы остановить это всё. У Тетсуро воспоминания непонятные, в которых он ребёнком не верит в чудо, тогда как сейчас в него вериться до дрожи в пальцах. У Тетсуро меньше минуты на то, чтобы сказать, что он простудился и из-за этого у него голос такой… Но вместо этого он говорит:  — Я люблю тебя, Котаро… В комнате зависает молчание. А в следующую секунду за окном взрываются фейерверки…