Русская рулетка

Там, в глубине Космоса, Уолтер чаще ловил себя на мысли о том, что при всех своих знаниях он не представляет для Вселенной ничего особенно стоящего. Первая подобная мысль испугала его еще на борту мертвого на тот момент «Дискавери», когда он безвольно позволял Браиловскому тащить себя. На Земле он, между прочим, умнее и талантливее многих прочих, в борт-инженерии и наладке любого механизма ему нет равных, но стоит выйти за пределы космического корабля, и все, он ничто, просто балласт, пристегнутый коротким тросом к Браиловскому. Он всегда симпатизировал тем, кто выводил первые корабли на орбиту, а не тем, кто выходил в космос и тем самым прославил себя вроде русского Леонова, чье имя написано на борту русского корабля, на котором они сюда добрались. Хотя ему стоило бы признать, что ни без тех, кто выходит в открытый космос и получает от этого удовольствия, ни без тех, кто в это время наблюдает за тысячами процессов в компьютерах, чтобы ни на градус не отклониться в сторону, пока этот второй снаружи, никогда не было бы ни одного по-настоящему знаменательного человеческого шага в космосе. Это впервые позволило ему взглянуть на Браиловского иначе. В первые дни все воспринималось слишком просто. Был коллектив, были мужчины, были женщины, в этом не было ничего особенного: теоретически, существовал весьма значительный процент возможности создания пары при таком соотношении мужчин и женщин, и Уолтер первым беззлобно пошутил о Максе и Жене, но было что-то во взгляде блондина в синем форменном комбинезоне, что мгновенно заставило Курноу пересмотреть свое отношение к их уходам: Браиловский не смотрел как победитель, которому достался первый приз (хотя, объективно, первым призом можно было бы считать Орлову), не смотрел, как самец, которому только что подарили внимание, но с каким-то особенной холодной усмешкой. С того дня их противостояние начало набирать обороты. На сикс-о-клок советах они соревновались в подколах так изящно, что до команды смысл их замечаний дошел далеко не сразу. Уолтер ничего не мог с собой поделать, но, помимо раздражения и желания заткнуть гимнаста, он ощущал еще и восхищение, когда сидел по другую сторону стола в их центрифужной зоне с искусственно созданной силой тяжести и тупо смотрел прямо в светло-голубые глаза. Браиловский обладал ничуть не меньшим чувством юмора, иногда действительно спасающим всю команду, и был так же умен, но, в отличие от самого Уолтера, ему не нужно было постоянно это доказывать. И хотя все проблемы Курноу крылись, в основном, в собственных комплексах по этому поводу (скорее неосознанных, как потом признает доктор Флойд, разобравшись в отношении к своему американскому коллеге), он все равно считал это достоинством Макса. И все чаще стремился к его обществу, потому что ехидные замечания перерастали в споры, а споры рождали странное взаимопонимание. Курноу помнил тот момент, когда они сидели в центре центробежника, в той комнатке, что объединяла все каюты, и пили горячий кофе – действительно горячий, не разлетающийся по воздуху неприятными шариками и потому поистине райский. Впрочем, это было запрещено, но у их капитана, к примеру, была весьма интересная бутылка алкоголя, так что чуть-чуть, но контрабанды можно было всем. Так Чандра протащил на борт сигареты. Все мы люди, в конце концов. Все мы люди, отстраненно думал что-то такое Уолтер, цепляясь за какие-то маленькие антенны возле люка «Дискавери». Он помогал Браиловскому открывать заевший люк (оказалось, что закрывать его еще дольше, чем открывать), а сам думал, что по прошествии стольких суток он изрядно привык к обществу этого русского. В любой их разговор, будь то политика или ошибки Центра, могла тихо ворваться Женя, своим появлением заставляя их замолчать. Бог знает, почему их отношения вообще существовали, потому что Браиловский ничуть не напоминал влюбленного, как и она, но может, им так было проще. Предполагается, что Курноу вообще не должно хочется чего-то попроще, но в тот момент, когда они отдались в руки Юпитера, на грани жизни и смерти, он понял, отчаянно понял в этом страшном реве и невероятных перегрузках, что хочет попроще. Потому он с трудом выбрался из собственной каюты и крутанул люк соседней. Макс даже не спросил его ни о чем. Позднее, когда страх близкой смерти прошел, Курноу вспомнил, как закрывалась дверь каюты Хейвуда за женской фигурой, похожей на женину, но это было бы слишком глупо. Глупо, потому что в момент перед лицом призрака смерти они быстро разобрались, кто в действительности кому больше доверяет. Хотя они лишь сидели на одной койке, пристегнутые ремнями с плотно зажмуренными глазами, Уолтер ощущал себя гораздо спокойнее, чем в одиночестве. Нет ничего хуже смерти в одиночестве. Браиловский ничего не сказал ему и тогда, в этой душной темной каюте, где за иллюминатором разыгрывалась сцена, достойная Ада. Это потом, после приземления, он ощутит, что окружающее иное, что все эти интервью-репортеры-люди вокруг не имеют с ним никакой связи. Он перегорел, как и большинство в этой команде. Смерть Чандры лишила их последних крох чудесной реальности, что они сохранили после уникального использования старого корабля для экономии топлива. Кто из этих людей вынес бы один лишь вид близкого Ио? Кто из этих людей не сошел бы с ума, окажись на пустом и мертвом «Дискавери»? Кто из них вообще смог бы оказаться романтиком настолько, чтобы бросить все и полететь за мечтой, чужой, своей, всего человечества и попробовать разгадать смертельно опасную загадку? Но еще меньше людей сделали бы это с той знакомой Уолтеру торжествующей ухмылкой. Как он мог усмехаться так, зная, что из окружающего они знают лишь один процент, и тот путем долгого наблюдения? Как он мог усмехаться, когда они, по сути, могли умереть в любой момент? Это будет ясно после того, как призрак Боумена появиться на их корабле, и об этом Уолтер будет думать после, в Центре Управления Космическими Полетами, когда вернется туда за своим вознаграждением, больше медалей, чем денег. Тот, кто побывал в невесомости, по-другому воспринимает все на земле. Первое время Уолтер не помнил, как ходить, не опасаясь, что гравитация неожиданно исчезнет, когда он выйдет за ее пределы. Флойд и вовсе упал, пытаясь выбраться сразу после приземления. Таня Орлова держалась лучше всех, ведь ей следовало доказать, что женщина-капитан ничуть не слабее мужчины, но, на взгляд Курноу, после всего произошедшего ей вообще никому ничего не нужно было доказывать. Последний раз он видел их шесть месяцев назад, на пресс-конференции во время срочной реабилитации после долгого полета. Последний раз он видел его шесть месяцев назад. - В Сибирь временно не летают самолеты из-за сезонного Апокалипсиса? – ухмыльнулся он против воли, возвышаясь над Максом в коридоре Центра, сером, невзрачном и весьма угнетающем коридоре. Что еще более важно, пустынном. - Я вызову тебе скорую, если похолодает хотя бы на один градус, - немедленно ответил Браиловский, и хотя он не улыбнулся, в его глазах было достаточно удовольствия от перепалки как прежде. Без костюма он выглядел незнакомо, несколько дальше, чем обычно. Это там, наверху, в тесном пространстве все стремительнее и стремительнее Курноу привыкал к тому, что можно коснуться, можно где-то пересечь грань, можно сделать что-то, что не вполне можно понять тому, что не знает, что они для этого достаточно наобщались, это оттуда Курноу привез страх невозможности остановиться. - Я все еще обижен на отсутствие ушанки с автографом, - шепнул он Браиловскому на ухо, благо роста они были примерно одинакового, хотя и совершенно разной комплекции. В этот момент толпа каких-то инженеров, озабоченных хоть бы и гайкой в портативном туалете, пронеслась мимо них, потеснив к стене коридора. – Тогда я выдержал бы и два градуса, - он с сожалением отметил присутствие кольца на его руке. У русских оно на правой руке. Флойд сказал ему об этом, как будто мало было вообще новости о свадьбе. Это трудно объяснить, но когда Флойд сказал ему в первый раз о том, что ему следовало бы быть осторожнее с Браиловским, Курноу ему скорее подыграл. Флойд не говорил прямо, но в СССР как будто было особенное отношение к такому типу общения между двумя представителями одного пола, но для Курноу это было не так важно – они в космосе, не в СССР. Но из природной вредности, а может, глубоко задетого ощущения какой-то связи, он разыграл ему сцену, мол, доктор, поймали на месте, виновен. На деле он лишь демонстративно перестал вести с Браиловским вообще какие-либо разговоры, на что русский однажды не выдержал и явился к нему сам. - Почему? – спросил его тогда Курноу, еще думая, что ему не так важно, что это пройдет, что стоит «Леонову» вернуться на землю, как все вернется обратно, не будет никакой загадки в этом русском, не будет ощущения, что он знает, он поддержит. Он завел разговор как бы шуточно, о том, как празднуют свадьбы в СССР, но на деле этот вопрос все равно прорвался своим, особенным тоном. - Потому что я должен, - совершенно спокойно ответил ему Макс, крутя в руках системный планшет, из старых, массивных, но крайне работоспособных. Русским не был важен внешний вид, потому зачастую США лишь нагло подсматривала их конструкции и перестраивала… И все равно не успевала. Поэтому «Леонов» опередил «Дискавери-2». Поэтому Флойд и Курноу вообще оказались на борту. – Если я могу, я должен. И ей, потому что она однажды достаточно пострадала, потому что должен матери внуков, должен стране ячейку семьи. - Коммунист, - насмешливо тогда произнес Уолтер, но внутри был слишком восхищен тем упрямством, что светилось в глазах каждого русского, когда дело касалось их строя. В далекой войне всем казалось, что красная зараза либо захватит мир, либо сдохнет, но шли годы, а коммунистический строй оставался надежнее любого другого, а СССР быстро вошли в тройку сильнейших стран наравне с США и Китаем. Ему было приятно понимать, что должен – не значит хочет. Все изменилось снова, когда Браиловский хотел слетать на «Нине» к Большому Брату, туда, к Юпитеру. Обнаружив его рядом с «горошиной» и мгновенно распознав его намерения, Уолтер ощутил, как страх – не за себя, за него – прошил его насквозь до боли в голове, до холодных спазмов вдоль позвоночника, до немеющих рук. Это ощущение было таким же сильным, как привязанность Чандры к своему ЭАЛу, но тогда он об этом не думал – просто орал, благо этот отсек надежно изолировал звук, на молчащего русского, не уповая на себя, так на его семью, что осталась в СССР, далеко дома, что он умрет героем, но если ему будет хорошо, то всем остальным будет плохо… Он задохнулся от возмущения и неожиданности разом, когда Браиловский спрыгнул с подножки, ведущей в открытую дверь «Нины», и подошел к нему молча, не поднимая глаз. С гулко бьющимся сердцем Уолтер понимал, что его слова глупы – куда ему отговаривать кого-то, если он в принципе не может сказать ничего иного, кроме как «только не ты, пожалуйста, я разберусь потом, но не лети туда сейчас, не умирай сейчас». Флойд бы посмотрел на него, как на идиота – сам Уолтер был горазд внушительнее телом, чем вся остальная команда, и часто вовсе нагибался, переходя из отсека в отсек, но Браиловский не был Флойдом. Он вообще никем не был. Иногда на Земле Уолтер начинал думать, что того момента не было. Что он не видел неожиданный следовой страх Браиловского – он шел туда, потому что боялся погибнуть по дороге домой, странный безотчетный страх, на мгновение открывший его. Что он не обнимал русского, не защищая, но понимая. Что он не чувствовал себя так, словно огромный камень свалился тогда с души – не полетел, послушал, остался, выжил. - Как Женя? – спросил он в коридоре, вспоминая каждый момент этих отношений, которых на Земле не понять никому. Браиловский отвел взгляд, после чего, проводя рукой по коротким светлым волосам, пожал плечами – она уехала домой прежде всех, а он зачем-то остался здесь, и эта размолвка уже не так радовала Уолтера, как прежде. Там, в космосе, он вел себя как ребенок, который борется за любимую игрушку, но здесь у каждого из них своя жизнь и своя страна. – Я надеюсь, она на меня не в обиде. - Ни секунды, - ответил ему русский, после чего их прервали. И снова стол, и снова Макс сидит против него, задумчиво соединив кончики длинных пальцев. Это идиотский инструктаж согласно той информации, что они могут выдавать прессе, хотя что там, после появления Люцифера, ярчайшей звезды, хотя и холодной, нет никакого смысла и дальше людям бороться друг против друга. После появления на небосклоне далекого Люцифера, мгновенно получившего имя, их полет прошел совсем незаметно – что теперь думать о ЛМА, если официально иная жизнь заявила о себе. Что теперь думать, если люди могут жить, но весь вопрос в том, сколько? Раньше их команду это захватывало. Но побывав на мертвом «Дискавери», увидев измененного Боумена, больше не человека, Большое Черное Пятно и смерть Юпитера, Уолтер понял, что он больше не хочет слышать об этом. Интересно, преследовали ли кошмары Макса? Помнил ли он тот отвратительный запах разложения и первую мысль о том, что, возможно, тело Пула снова оказалось на корабле? Хотел ли Макс снова вернуться в космос? Он хотел подойти к бывшему товарищу – обожаемое слово после полета на «Леонове» - но после конференции их как-то разъединили, увели по разным комнатам, завалили делами, и вот Уолтер обнаружил себя, дающим консультацию по внутреннему устройству «Дискавери-2», измененному после неудачного первого полета. Его дергали из отдела в отдел, пока наконец он не пришел в себя в отделе по изучению анабиоза, обнаружив, что минул восьмой час его пребывания в Центре. Наблюдавшие его врачи, вероятно, сходили с ума от беспокойства, особенно из-за неожиданно вышедшего из строя кардиомонитора в его наручных часах, так что он медленно, но верно пробирался к выходу, игнорируя все больше и больше вопросов. Сон, вызванный лекарствами, не похож на обычный. Его побочные эффекты сильнее, и даже если врачи второй месяц тщетно пытались избавить его от воспоминаний в качестве сновидений, сам он был не против возвращаться в те моменты, когда он был не один. Стоило ему вернуться в свою камеру-пыток – палату в госпитале при Центре, где изучали большую часть команды, давшую на это свое согласие (хотя Таня и Василий уехали в первые же дни, а Макс отказался и жил где-то в общежитиях космонавтов), как его мгновенно затыкали иголками и засмотрели на экранах аппаратов. Он просто хотел спать. Он хотел, чтобы «Леонов», ЛМА и прочее просто отпустили его. В какой-то момент, оглядываясь на обеспокоенные лица, он почувствовал то самое состояние души доктора Чандры – осознание, что на Земле никто не поймет и не захочет этого сделать. Может, понимать было нечего, но в его жизни этот полет был самым крупным достижением, хотя остальные этого не понимали. Кроме одного человека. В ту ночь он снова оказался на «Дискавери». Это был великолепный для двухтысячных корабль, просторный продуманный, стильный – словом, все, чего не хватало русским, вплоть до вежливого и интеллигентного ИИ, который покорно выполнял большую часть работы. Он видел Дейва Боумена, сосредоточенного подтянутого мужчину лет тридцати, набиравшего знакомые, хотя и устаревшие коды при вечерней проверке системы, а за огромным стеклом перед ним раскинулись вдалеке потрясающие кольца Сатурна. Свет был ярким, не тем дежурным, что они смогли восстановить с Максом, почти уютным по сравнению с тьмой вокруг, ЭАЛ включил по просьбе Макса тихую музыку в специальных наушниках, так что он не слышал подошедшего Пула. Уолтер стоял ровно там, возле разъема подачи текстовой информации, которую оставили как уступка консервативно настроенным членам команды по созданию ЭАЛа, понимая, что это сон, его странная фантазия, которая никогда не думала о предыдущих космонавтах иначе, чем о специалистах своего дела. Он знал, что Боумен не сошел с ума в одиночестве, как знали в Центре все, поэтому его последнее сообщение о Большом Брате так тщательно анализировалось, но все же неуловимую грусть одиночества Уолтер отлично ощущал, пробираясь по когда-то жилым отсекам вместе с Браиловским. Вот и сейчас он стоял на этом корабле, наблюдая за мужчиной чуть пониже и помоложе, со светлыми волосами, густыми и отливающими в ярком свете огней навигационной кабины. Уолтер осознал, что не слышит ничего из того, что происходит, лишь когда догадался обратить внимание на их движущиеся губы. Пул коснулся рукой плеча Боумена, и тот спокойно снял наушники – никакого напряжения, никакого волнения, идеальный космонавт, в одиночку сумевший довести миссию до конца. Почему именно Боумену было суждено стать вестником другой цивилизации? Почему ЛМА не открылась для них? Боумен улыбнулся одними кончиками губ, когда Пул пожал плечами – это было похоже на вопрос, почему он не спит, пока Дейв несет свою вахту. Пул притянул себя к приборной доске, там, где под сплошной поверхностью без кнопок был один из процессоров, и присел там, постоянно удерживая себя на месте. Гравитация была, как и на «Леонове», лишь в одной части, во всех остальных царила невесомость. Центр позже учел этот сбой гравитационного барабана, и в «Дискавери-2» никогда поломка не привела бы к постоянному вращению корабля вокруг своей оси, но кому это теперь важно. Не Боумену и Пулу. Они о чем-то разговаривали, кажется, действительно приятном, судя по исчезающей серьезности, пока Пул не улыбнулся совсем широко. Их комбинезоны были знакомого американского пошива, но староватые, Уолтер не видел таких лет пять. Были ли они друзьями? Вероятно, они провели вместе около сотни дней, и за это время в совершенном одиночестве они должны были достаточно узнать друг друга, хотя их смены только перекрывались, но никак не могли совпадать. За этими мыслями Уолтер пропустил тот момент, когда Пул легко оттолкнулся от приборной доски, словно бы соскочив с нее и позвал за собой Боумена. Тот задержался на несколько секунд, чтобы отдать команды ЭАЛу, после чего они увели и Уолтера в тот самый отсек, где барабан постоянно создавал гравитацию. Они привычно перешли на знакомую силу тяжести, пусть и меньше, чем на Земле, после чего Уолтер потерял их из виду – он думал, что и во сне гравитация сработает на него, но был неприятно удивлен тем, что пройти не мог вообще. Он видел только часть кают-компании, но того, что он увидел, было достаточно. В этот момент кто-то негромко позвал его. Он резко сел на больничной кровати, и приборы противно запищали, извещая где-то далеко медсестер о его тахикардии. Были ли они друзьями? Да. Но почему подсознание Уолтера считает, что между ними было что-то большее? Как вообще выглядел Пул? Был ли он светловолосым? Уолтер не помнил. Он слепо шарил по кровати, стягивая мокрое одеяло, все еще пытаясь понять, почему он вдруг увидел их поцелуй, иррациональное явление, для него самого не такое провоцирующее по факту, но по-настоящему пугающее как космонавта. - Эй, Курноу, - позвали его еще раз, и Уолтер воззрился в сторону окна – в полумраке он разглядел знакомый силуэт. Он тут же бросился открывать окно, наделав, должно быть, кучу шума, когда понял, что Браиловский так беззаботно сидел перед его окном на своем дурацком «помеле», которое , оказывается, работало не только в космосе. – Пусти гостя. - В общежитии наконец поняли, что ты староват для готовящегося космонавта? – проворчал Уолтер, пропуская русского в свою палату. Там, наверху, он без сомнения рассказал бы ему о своем сне, но там все было иное, там сны имели значение, а здесь любой психолог сказал бы ему, что это лишь сублимация всех желаний, что когда-то посещали его по отношению к Максу. Психологию Уолтер тоже когда-то изучал, в одно время с астрономией. - Ага, смешно, - махнул ему этим помелом Макс, без разрешения плюхаясь в кресло для посетителей, оббитое светлой кожей. – Я забыл ушанку, ты забыл русскую рулетку. В самом деле, тогда, в космосе, на борту мертвого «Дискавери», не зная себя от страха, он пообещал Максу, что однажды научит его этой игре. Иррациональность предложения в столь поздний час поиграть в изящный способ самоубийства показалась ему очень в стиле Макса. - У меня нет револьвера, да и не производят их давно, - пожал плечами Уолтер. – Но принцип рассказать вполне. Это один из шести шансов погибнуть. Крутишь барабан и стреляешь в любой момент себе в висок – либо ты мертв, либо ты жив. Опасно, но адреналина вырабатывается больше, чем если бы ты жопой вперед с Эвереста поехал. - Василий катался, - хмыкнул Макс. Он смотрел на него как-то задумчиво. Иной в своей темно-синей рубашке и официальных черных штанах, не совсем простой, как когда-то в комбинезоне, парень, у которого свои земные проблемы, парень, что рос пионером (Саша развлекался и этим словом однажды, вывешивая его на стене), что знал о Войне не понаслышке, просто другой. Но почему то, что они прошли вместе, сильнее этого всего? - Можно заменить, -предложил он наконец после долгого молчания. – Я сделаю что-нибудь по-настоящему опасное, и все будет зависеть только от твоей реакции, - он нашел на столе пульт от комнаты и закрыл окно, побаловавшись сперва с прозрачностью стены против койки. Можно было настраивать один из прекрасных видов – совсем, как в личных каютах на корабле. Считается, что это избавляет от депрессии. - Сейчас даже покушение на президента – и то оправданное действие, - хотел отмахнуться от него Уолтер – что он может такого сделать? Ничего, за что Уолтер бы захотел его убить и никогда больше не видеть. Тем страннее было сознавать, что Браиловский в мгновение ока упал перед ним на колени, мгновенно стягивая мягкие белые больничные штаны. В подобном ступоре Уолтер не оказывался никогда – это, вероятно, ему снилось, но прикосновение чужих губ на мгновенно возбуждающемся члене ощущалось вполне реально. Он как-то слабо застонал и прислонился к стене, не зная даже, что делать сперва. Тем временем язык Макса неумело скользил вдоль ствола и потемневшей головки. Курноу слишком долго отказывался от этого. Он пытался завести отношения с Катериной, но она была слишком резка для него, слишком внушительна, она была не тем, кто был ему нужен. Не то, чтобы ему был нужен Браиловский, но он был ближе всех к этому состоянию. От шока он даже не ощущал в полной мере его прикосновений. Он мог лишь не смотреть, не думать, не анализировать, вообще просто не замечать этого, или он сошел бы с ума в тот же момент. Перед глазами стоял Флойд, просивший его подумать не о себе, и так трудно было сконцентрироваться на влажном языке, что скользил по горячей коже. Даже сейчас он не мог решить. Браиловский поднял на него взгляд. Как тогда, в первый раз, когда он уходил с Женей, выжидающий, оценивающий, с легким интересом и чем-то гораздо более глубоким. Курноу потянул его наверх, запутав пальцы в отросших светлых волосах, не в силах выдавить ни слова, просто по-идиотски неловко обнять его и ткнуться губами в его губы. «В чем проблема?». Макс перехватил его за талию гораздо удобнее, умело, в отличие от него самого, прижимаясь ненавязчиво к нему, благо разница в росте не ощущалась вовсе. «Если откровенно, то в ваших отношениях с Максом». Во взглядах, во взаимопонимании, в прикосновениях, в ревности Жени, в чем-то, что даже не требует их участия. Остаться на «Дискавери», лишь бы никогда не спрашивать, почему и зачем, почему именно этот русский и почему он так по-идиотски влюблен, пусть влюбленность стали отрицать, почему он не мог отпустить его тогда на горошине, почему орал так, словно это был он сам, пытавшийся убить себя самым глупым способом? «Мне казалось, что он уже совершеннолетний». Он сделал все, чтобы оставить Макса в покое. Сперва тем, что изображал это как шутку, а затем, после замечания Флойда, намеренно-отстраненно и, как шпион, лишь тогда, когда никто не видел, не мог заметить, никогда бы не понял, что дело не в физическом. Ведь знали все, но лишь Флойду это были неприятно – ему нравилась Женя? Если так, что Курноу мог его понять. Он никогда не видел, чтобы Орловы смотрели на него с неприязнью, а они разбирались в людях лучше, чем все остальные. Может, в СССР это не принято, но они были за его пределами. Но теперь извинений нет. Он сжал Макса в объятиях, разрывая и без того неудачный поцелуй, жарко поцеловал его в шею, улавливая его запах, пытаясь сцеловать его, слушая его смех – какая разница, кто там не одобряет, если это уже было там, только без физического контакта? Он нашел руку Макса и сорвал идиотское кольцо, выбросил его подальше, под кровать, не слыша звона и не желая его слушать. Он тоже был много кому чего должен, но американцы перестали понимать язык долга в Гражданскую войну, перейдя на деньги и контракты, и хотя «хочу» правило им так же редко, это было именно «хочу», притом «надо», а лучше – «сейчас». Как нет и выхода. Это единственный раз, после чего он все равно уедет к своей Жене, идиотской Жене, со своим шрамом как будто бы требующей, чтобы ее все любили, чтобы ее любил Макс, но он другой, совсем другой, ему не нужно определять пол, чтобы рождать отношения и чувства, как и самому Уолтеру. Поэтому он вообще здесь, поэтому целует снова, захватывая его губы, проводя по ним языком, позволяя поймать свой язык, переплетая его с языком Уолтера. Не отрывая губ от губ Макса, Уолтер нашарил пульт на столе, пытаясь одновременно не отпустить Браиловского ни на шаг, заставляя его усмехаться, улыбаться, смеяться – все смешалось в одну секунду. Он успел запереть дверь прежде, чем дежурные медсестры принялись стучаться в дверь, вызывать охрану, бог знает кого, врачей… - «Дискавери-2», - произнес, задыхаясь, Макс, отстраняясь от него тогда, когда его губы покраснели и чуть потемнели от поцелуев. – К Ганимеду. Они оставили нам миры, так что Центр решил послать их к новым лунам… - Инженерия не моего уровня, - покачал головой Уолтер, с досадой понимая, что это был бы шанс снова оказаться там, где никто не станет мешать, интересоваться, задавать вопросы, когда спрашивать вообще нечего. – Они поставят туда ЭАЛ-1000, я не мастер общаться с ИИ. - Но ладишь с зондами. Флойд дал рекомендации. На нас обоих. Еще трое в капсулах жизнеобеспечения до самого Юпитера, - продолжал шептать Макс, не отводя от него взгляда. Это около ста дней одиночества, только для них обоих, и почти никакой опасности – больше никакой. Это как пагубная привычка, от которой они не смогут отказаться. Это как пагубная привычка Флойда жить вдали от Земли, на орбитальном госпитале, где он проживет до ста лет. Это как пагубная привычка Тани, первой отправившейся на международную орбитальную станцию контроля поселения, когда Василий погиб в несчастном случае в горах. Это как Женя, которая не стала ни о чем спрашивать в послании Макса домой – она осталась дома, в СССР, но не смогла оставить космос ни на секунду и продолжала публиковать работы и писать статьи. Они все вернулись туда, где их жизни изменились первее многих прочих, сильнее многих прочих, и неудивительно, что они не смогли жить среди остальных. Их путешествие и было русской рулеткой, стало зависимостью и больше не отпустит никогда.