Яблоки в сентябре

Миша скучающе подпинывает носком сапога пустую бутылку, загоняя ее под стол. Нарочито покачивается, одновременно и пытаясь оценить, и приукрашивая своё опьянение. По ощущениям, еще слишком мало для того, чтобы совсем отпустить мысли, но уже достаточно для того, чтобы не успевать одергивать себя в застольных беседах. — Давай хоть ты со мной еще, Михаил Павлович, — вывернуться из-под руки Рылеева, обнявшей его сперва за плечи, а потом сползшей на талию, не представляется возможным, поэтому Миша покорно принимает из его рук рюмку и торопливо опрокидывает, зажмурившись от остроты ощущений. — Чистый ром, — с почти садистским умилением комментирует Рылеев. И не только отпускает его, но и подталкивает в сторону софы, где расположился мрачный Сережа. Миша картинно падает на нее, наверняка провоцируя недовольство — но делает вид, что этого не замечает, и сползает вниз, неловко выставив колени и улегшись загривком на Сережино плечо. Сережа опускает руку на его голову, чтобы устроить удобнее для себя, и бездумно гладит. Так ласкают собаку или ребенка, что-то бессмысленное, лишенное собственного разума и воли. Касаются, не придавая этому значения, просто отмечают, что заметили чужое присутствие рядом. Миша старается скрыть мимолетное выражение разочарования. Впрочем, на него даже и не смотрят, заранее исключив из разговора. Павел если только. Этот часто кидает вопросительные взгляды. Настороженные, злые. И есть в них нечто общее с тем, что ощущает сам Миша, но уловить эту объединяющую черту никак не удается. Мише томительно-тошно, Паша явно выходит из себя, и все же. И все же. — А вот Михаил Павлович нам лучше скажет, что он думает о проекте конституции, — Павел выразительно взмахивает в его сторону полупустым бокалом, и глядя на этот бокал, Миша думает, как давно вообще потерял нить обсуждения. — Михаил Павлович думает, что конституция — она как женщина. Не терпит третьего. А у вас с ней, как мы все видим, уже всё сговорено, не хватает только родительского благословения Никиты Михалыча... На долю секунды кажется, что этим намозолившим глаза бокалом Павел в него сейчас и запустит. Но потом Рылеев начинает хохотать, вклинившись между ними и закрыв Мише обзор. Хотя, наверное, закрыть он всё-таки пытается самого Мишу от неминуемой расправы. Про Рылеева стоило бы подумать на трезвую голову. Про эту его манеру с большим удовольствием подтравливать Пестеля. Как гончая, загоняющая волка и бесстрашно терзающая его за лапы. Мише на охоте всегда страшно бывало больше за самих гончих. И здесь почему-то также. — Хватит тебе, зовем извозчика, — Сережа произносит это ему в макушку, а затем — застывшего в ступоре — подталкивает сесть ровно. У него странная манера прикасаться, если это можно так назвать. Очень контрастная с текучим, всепроникающим, но ни к чему не обязывающим объятием Рылеева. Сережа как будто постоянно готов или удержать его на ногах, тряхнув за шкирку, или просто удержать. Пресечь любое движение вперед. Миша неуютно вжимает голову в плечи, словно наяву ощущая эту руку, держащую его за ворот. * В передней никого. Нет даже лакеев, вероятно, благоразумно исчезнувших подальше с глаз пьяного Павла. Рылеев-то простит нерасторопность прислуги или вообще не вспомнит наутро, а вот связываться с Пашей всегда себе дороже. Особенно когда он такой. — Поедешь с ним? — с каким-то странным выражением спрашивает возникший на пороге Паша. За его спиной раздражающе бодро звучит голос Рылеева, но потом дверь тяжело захлопывается, отрезая звуки. Вопрос какой-то нарочито грубый. Хоть и не прозвучало ни одного бранного слова, но. Взгляд, пренебрежение в голосе с оттенком разочарования. Как будто подначивает заключить пари. — Поедем, время позднее, — делано равнодушно отвечает Миша. Ему неуютно здесь в полутемном узком помещении. Уже застегнутый на все пуговицы Павел (когда успел? ведь сам-то даже не собирался уходить) как будто запаянный в броню, а себя Миша чувствует полураздетым в распахнутом мундире. Хочется затянуть ворот распахнутой от духоты рубахи, но это тоже будет расценено как очередной проигранный кон. Суть игры ему до сих пор не ясна. — Поедешь, конечно, — как будто бы сам с собой рассуждает Павел. — Это всё чушь собачья, что вы там себе навоображали, Михаил Павлович. У него там уже чуть ли не венчание назначено, и он добьется, он всегда добивается... — Наше с вами какое дело, Павел Иванович? — толком не соображая, что творит, он придвигается к Павлу, чтобы сделать слова весомее, сгладить хотя бы разницу в росте, заставляющую говорить снизу вверх. — Никакого, никакого совершенно... Наше с вами, оно, — Павел не договаривает. Внезапно оказавшийся совсем близко, он выразительно пьяный, совсем пьяный — Миша понимает это только сейчас. Пьянее самого Миши. Его ладонь ложится на горло, не сжимая, а просто удерживая от шага назад — то ли в спасительную темноту, то ли к стене, которая предотвратит бегство. Большой палец шершаво обводит ключицу, прикосновение горячее и сухое. Пугающее. Не само по себе — совсем слабое и почти ласкающее. Пугающее тем, как изменяется лицо самого Павла, вторя прикосновениям пальцев. От злости до тоскливой растерянности. В какой-то момент Миша перестает неслушающейся рукой нащупывать пистолет, и замирает, потрясенный внезапной мыслью. Не мыслью даже, ощущением. Прикосновение не вызывает в нем протеста. Он есть в голове, но нет ничего на уровне тела. Никакого теперь уже даже страха перед Павлом, который вечно представляется затравленным волком — отвернись и кинется. Сейчас он — Паша — абсолютно свой, как хорошо выдрессированная собака. Скалит зубы, но метёт хвостом, ожидая хозяйского снисхождения. И его ладонь, горячая, шершавая, уже не удерживающая, а съехавшая вниз и накрывшая ямку между ключиц, где колотится пульс... Если бы только это был Сережа. И было бы — всё. — Да разойдитесь вы, пьяные же оба как солдатня! — Сережа врывается вместе с порывом свежего прохладного воздуха с улицы. Слава богу, совершенно не так расценив увиденное, торопливо скидывает ладонь Миши с рукояти пистолета — она и так там лежала безвольно и без движения. Резким тычком отталкивает в сторону Павла. — Протрезвейте, завтра договорите про свою конституцию... — Сереженька, — торопливо выдыхает Миша, глядя как снова неуловимо меняется лицо Павла. И разворачивает Сережу к двери, прикрывая собой. — Да не злись, Сереженька, мы же так, просто поспорили, Павел Иванович хочет держать пари, что князя не пригласят на вечер к Милорадовичу... Ему удается вытолкать Сережу на улицу, где с равнодушным лицом их ожидает извозчик. Сережа уклоняется от объятий, очевидно не желая такой пьяной нежности, но Миша уверенно подталкивает его дальше от крыльца. Павел остаётся во тьме дома. Обошлось? — Оденься ты уже, — Сережа щелкает пальцем по отвороту его мундира, все еще бессовестно ползущего с плеч. И это тоже бьет контрастом с недавним прикосновением. Там — ближе к коже, минуя одежду. Здесь — почти брезгливо, лишь бы не коснуться. В этот раз ответную кривую улыбку сдержать уже не удается. И Сережа внезапно, несвойственно для себя, как будто стушевавшись, отворачивается и склоняет голову. — Помнишь, позапрошлым летом ездили к тётке твоей... Красиво как было... Миша непонимающе окидывает взглядом темный сад, раскинувшийся вокруг. Тоже красивый, наверное, он никогда не придавал значения. — Там вишни, Сереж. Они и тут есть, просто... Они в сентябре уже отцвели. И тут, и там... Сережа кивает ему — или себе — решительно стиснув челюсти. Миша рассматривает его профиль, напряженный, истерически резкий. Взгляд — куда-то насквозь, глаза прищурены так, что почти сомкнулись темные ресницы. — Сереж? — он растерянно дергает чужой форменный рукав, словно маленький, пытаясь привлечь к себе внимание. В голове как-то уже светлеет — от холодного ночного воздуха или от едва ощутимого присутствия третьего человека — извозчика. В самом деле пора ехать домой. — Вот же сентябрь ему не нравится, — жалуется Миша серой усталой кобыле, чем-то неторопливо хрумкающей, и протягивает ладонь погладить ее по морде. — А яблоки тогда когда собирать? Лошадь шумно фыркает, то ли услышав знакомое слово, то ли просто обнюхиваю нового человека, подошедшего близко. Извозчик тоже начинает что-то согласно бормотать про яблоки — тема для него более понятная и безопасная, чем господа офицеры, тяжелыми взглядами охаживающие то не в чем не повинные кусты, то друг друга. — Ладно, поедем уже, — гораздо спокойнее заключает Сережа. — Хватит Кондратию Федоровичу порог топтать. — Кондратий Федорыч не в кондиции возражать, — ответно улыбается Миша. Рылеева, свесившегося к ним из окна, решительно втаскивает обратно чья-то рука — Павла или князя — Миша так и не успевает разглядеть.