Теория относительности

Ветер весело треплет паруса, и лучи яркого солнца прошивают воду насквозь, окрашивая волны то изумрудными, то небесно-голубыми тонами. Весна снова танцует с ветрами, весна снова смеется и зовет в дорогу. Вице-адмирал Вальдес улыбается и подставляет лицо озорным брызгам. Жить можно только в море. И иногда даже счастливо. — Мой адмирал, дриксы, — на бегу вопит дежурный адъютант. Мальчишка грызет удила, забыв и о субординации, и о подробностях. Мальчишка не видит ничего, кроме близкого боя. Все правильно, все так, как и должно быть. Излом ушел, унеся с собой перемирие с Дриксен, — остался лишь договор, который стоит поперек горла обеим сторонам. И теперь обе стороны хотят поквитаться. Талигойцы — за потерянную часть Марагоны, дриксенцы — за упущенную часть Марагоны. И за Хексберг. — Что, прямо-таки все? — смеется Вальдес. — Простите, — адъютант заливается краской. — С северо-востока по левому борту пять дриксенских кораблей. Около пятидесяти хорн. Идут курсом на сближение. Вальдес рассеянно слушает доклад и внимательно всматривается в линию горизонта. Он и невооруженным глазом видит незнакомые силуэты — дриксенский флот отстроен заново, и понять, с кем именно они столкнулись, не смог бы даже Альмейда, — но Вальдес все равно напрягает зрение, ища подтверждение своей догадке и впервые в жизни отчаянно боясь ошибиться. Корабли сходятся, стремительно и плавно, корабли даже не думают, что можно иначе. Это Росио и Ли могут ночи напролет пить с бывшими врагами, а потом с одинаковой легкостью уходить или возвращаться с обнаженной шпагой. Это Росио и Ли могут перекладывать веками неизменный курс, могут выбирать врагов по своему усмотрению. А у моря и ветра свои законы. Морю и Кругу Ветра нет дела до штормовых ночей Хексберг, до искрящегося снега Старой Придды, до веселого звона клинков и обжигающего даже на расстоянии внимательного взгляда. — Мой адмирал, брейд-вымпел адмирала цур зее Кальдмеера. — Мальчишка докладывает чуть растерянно и, пожалуй, даже сочувственно, и Вальдес снова смеется — в голос, от души. — Прибавьте парусов и скорректируйте курс: солнце должно быть у нас за спиной, — резко приказывает адмирал и поворачивается к адъютанту: — В этом мире все относительно, Филиппе. Абсолютно все. — Мой адмирал? Мальчишка не понимает. Вальдес может сказать ему, что год назад, глядя вслед удаляющейся карете, он был уверен, что Олаф будет убит. Может сказать, что летом, глядя в потухшие, безжизненные, потерявшие свое тепло глаза, он был уверен, что Олаф уже убит. Вальдес может сказать, что в те дни, когда эта леденящая уверенность разливалась по сердцу замогильным холодом, он как о высшем благе мечтал именно о такой встрече. Может, но не станет. Зачем? Вместо этого Вальдес просто вытаскивает шпагу, салютуя своему живому — побери его Закат, слава всем тварям, все-таки живому! — противнику. И видит, как на дриксенском корабле согласно вспыхивает отраженный от стали солнечный луч.

Конец