Дети

Блядский стробоскоп бьёт прямо в мозг через глазницы, заставляя терять ориентацию в пространстве, и Хиджиката недовольно кривится. Здесь всё как-то не так, всё неправильно. Непривычно. Громко. Раздражающе. Долбит в уши электронщина. Воняет дымом табака, опиума и какой-то очередной синтетической дряни, которой упарываются на досуге здешние посетители. И что только находят в этих клубах примажоренные детишки богатых родителей? Замком прикрывает на секунду глаза, опираясь спиной на стену, чтобы немного прийти в себя и переждать чёртов мигающий свет, и в ухо тотчас же кто-то спрашивает:  — Вам плохо? А, чёрт. Это же ты. Голос знаком. Голос низкий, гудящий и спокойный. Голос слышен даже сквозь орущую электронную музыку. Хиджиката резко распахивает глаза. Ну естественно, блядь. Кто ж ещё-то?  — Прикид у тебя дебильный, Йородзуя, — вместо приветствия огрызается он. В общем-то, даже не из желания выбесить его. Прикид-то и правда дебильный — непонятная белая тряпка, хитро закрученная на бёдрах, спускается аж до лодыжек, зато на голом торсе красуется состоящая из тонких чёрных ремешков и пряжек кожаная портупея. Глаза в пляшущем свете кажутся подведёнными снизу, глубокими и завораживающими. То ли из римского сената сбежал, то ли с БДСМ-вечеринки.  — Можно подумать, я и сам не в курсе, — фыркает Гинтоки. — Что я могу поделать, Оогуши-кун, сегодня я их работник и должен носить эту сраную сбрую, — он нагло лезет в карман гражданских штанов замкома, выуживает из них сигареты, достаёт зажигалку уже из другого кармана, будто невзначай задержав горячую руку неприлично близко к ширинке. — Признайся, извращенец, тебе же нравится, как это выглядит, — криво ухмыляется Гинтоки и придвигает ладонь ещё ближе. — Хочешь, я втихаря свистну её и мы попробуем…  — Да не здесь же, дебила кусок, — вполголоса шипит Хиджиката, и Йородзуя молча убирает руку. Он щёлкает чужой зажигалкой, подкуривая прямо в зале украденную сигарету и спрашивает уже почти по-деловому:  — Хули припёрся тогда? Не видишь, я работаю.  — А я, по-твоему, пришёл на тебя в ремешках полюбоваться и на бухих малолеток? — язвит Хиджиката, машинально отнимая у Гинтоки сигарету и затягиваясь, чтобы потом передать обратно. — У меня важное задание. Мне нужно перехватить кое-кого, и я уверен, что сегодня он именно здесь, решает свои дела с хозяином клуба. Если честно, сомневаюсь, что выйдет. Засранец уже не впервые ускользает. Скорее всего, и в этот раз тоже уйдёт. Место очень неудачное, здесь толпы людей и аманто. Искать в этом вертепе кого-то — всё равно что иголку в стоге сена. Дай уже сигарету, мать твою, я тоже курить хочу.  — Ну ни хрена ж себе, — низко смеётся Гинтоки, выдыхая дым и передав-таки сигарету. — Доблестная полиция ловит преступника в каком-то блядушнике. Наконец-то у вас работа под стать всей вашей конторе, — он снова хохочет, тряхнув серебряными кудрями, и замком уже по инерции пинает его под дых. Безрезультатно, впрочем. — Да не злись, придурок. Лучше скажи, как он хоть выглядит, преступник твой? Хиджиката демонстративно фыркает, всем видом показывая, что ему, Гинтоки, уж точно не нужна эта информация, и Йородзуя, глядя на него, как на идиота, поясняет:  — Включай мозг, Оогуши-кун. Иногда помогает. Я весь вечер здесь официантом работаю. Я видел почти всех в этом зале. Если у преступника имеются особые приметы, я, скорее всего, его запомнил. Помогу с поисками немного. Ну же, не ломайся, Хиджиката, — наклоняется он, обдав сигаретным выхлопом, и замком сдаётся. Засранец слишком хорошо знает, как на него действует последняя фраза.  — Мужчина, среднего роста, телосложение — худощавое, левый глаз отсутствует, закрыт повязкой, судя по имеющейся информации состоит в группировке космических пиратов, известной как «Кихейтай», — сухо рапортует замком, с удивлением видя, как бледное лицо Гинтоки бледнеет в свете неоновых прожекторов ещё сильнее. — Твою мать, ты что-то знаешь, не так ли? — он смотрит Гинтоки прямо в глаза, сам не замечая, как схватил его за локоть. Йородзуя, впрочем, быстро берёт себя в руки, бесстрашно встречая прямой и острый как удар меча взгляд замкома.  — Тебе бы нервы подлечить, ублюдок. Нет здесь таких. Одноглазого я точно не пропустил бы. Пусти. Мне пора работать. Хиджиката — опытный полицейский. Хиджиката часто проводит допросы. Хиджиката раскалывал даже самых отъявленных ублюдков. Хиджиката чует ложь так, как собака чует мясо, и, глядя в удаляющуюся среди толпы бледную с развитыми мышцами спину в тонких ремнях портупеи, он готов был чем угодно клясться — Гинтоки лгал. Толпа слилась в единый беснующийся организм с множеством ложноножек, растеклась, заполнив пространство от и до почти доверху. От громкой долбящей в уши музыки и мигающего света казалось, что тебя накрывает даже без алкоголя и прочих допингов. Гинтоки шёл прямо сквозь толпу за очередным подносом и пытался выбросить из головы непрошеные мысли, но те не слишком интересовались его мнением на этот счёт. Последняя их встреча с Такасуги обернулась большой заварушкой. И предпоследняя. И та, что была до неё. Гинтоки каждый раз кричал, что в следующий раз точно его убьёт, но каждый раз почему-то этого не делал. Ночами, когда бессонница, дурные сны и воспоминания не давали заснуть, он время от времени перебирал прошлое. Прошлое, в котором у Такасуги ещё было оба глаза, талантливый учитель и верные друзья. Будучи детьми, они много думали вслух о том, какое будущее хотели бы для себя. Сопливо-сахарные, приторные, такие нужные слишком рано повзрослевшим детям мечты. Потом пути разошлись, похерив всё это, как часто бывает, когда ты становишься старше. Пути разошлись — кардинально, в разные стороны, при весьма печальных обстоятельствах. Гинтоки всегда отмахивался от таких призраков прошлого — всё произошло так, как произошло, и больше ничего. Он бы и сейчас отмахнулся. Прогнал бы прочь всю эту херню, что не давала спокойно спать, закончил бы смену, получил бы деньги, купил бы Кагуре новые зимние туфли взамен развалившихся старых, спиздил-таки надетую на него портупею и заперся с Хиджикатой на всю ночь где-нибудь в укромном месте, чтобы трахаться до самого утра, пока ноги не откажут. Так бы и сделал. Если бы в мигающем свете стробоскопов не увидел — совершенно точно — знакомый силуэт. Если бы знакомый силуэт не повернулся к нему лицом, совершенно точно узнав его.

***

Хиджиката видел, как Йородзуя застыл на мгновение, уставившись куда-то вдаль, в другой конец зала. Прекрасно понял — он увидел. Но сам, как ни старался, не мог разглядеть под стробоскопами. Втайне надеялся, что Гинтоки подойдёт сейчас к преступнику — и это логично, учитывая, что цель посещения клуба состояла именно в его поимке. И в то же время ему до одури не понравилось то, что кудрявый солгал, прикрывая Такасуги Шинске. То, что понял только из его скудного описания, кого прикрывает. То, что даже имени его не спросил — и так знал. Нет, Хиджиката не ревновал — их взаимоотношения были слишком сложными для такой ерунды как ревность. Если бы она и попытала счастья в них пробиться, то увязла бы по самые уши в мешанине драк, алкоголя, откровенных разговоров, секса без обязательств и периодической взаимовыручки. Ему просто было даже любопытно взглянуть на того, кто заставил безбашенного Йородзую побледнеть и попытаться солгать тому, у кого — он знал — на любое враньё чуйка. На того, кто сейчас сам шёл через толпу к Гинтоки. Теперь он мог разглядеть. Теперь он видел. Наверное, было бы пошло и избито сказать, что двигался Такасуги Шинске с грацией хищника, но других слов Хиджиката не мог подобрать. Было стойкое ощущение, что он чем-то выделяется из толпы, и он никак не мог понять, чем же именно. Что-то в нём было такое, что приковывало взгляд. Что-то такое, что заставляло оглядываться вслед. Что-то, что заставляло идти за ним на верную смерть. «Харизматичен, ёб его мать», — чисто профессионально подмечает Хиджиката. Классический психопат. Харизматичен, ублюдочен до мозга костей и, пожалуй, даже красив. Не классически-журнально, а самобытно. У него точёные аристократичные черты, то проглядывающие, то нет под мигающим светом. У него тёмные, красиво лежащие гладкие волосы. У него подтянутое стройное тело, которое видно через небрежно завязанное кимоно — кажется, лиловое, но он не уверен. Даже его отсутствующий глаз придаёт внешности какую-то изюминку. Даже явное безумие во втором глазу не портит его. Хиджиката не был бы полицейским, если бы не остался понаблюдать, что же будет дальше. Гинтоки не ответит на его вопросы, это было ясно, как день. А вопросы у замкома были. Гинтоки стоял как вкопанный, увидев приближающегося к нему Такасуги. О да, из толпы бывший друг выделялся, как это всегда и было. Настоящий лидер. Безумный, опасный, до последнего уверенный в своей правоте лидер, чья харизма сбивала неподготовленных с ног и выворачивала им мозг наизнанку. Такой же, как и всегда. Ничуть не изменился.  — Дебильный прикид, — с кривой ухмылкой говорит он вместо приветствия, внимательно оглядев Гинтоки с ног до головы. Подходит почти вплотную — бесстрашный, безбашенный, безумный. Единственный глаз отражает мигающий свет, отчего Шинске похож на какую-то инфернальную тварь. Впрочем, Гинтоки и не дал бы ему более положительной характеристики. Не после того, что было.  — У тебя две минуты, чтобы убраться отсюда живым, Такасуги, — негромко и с обманчивым спокойствием в голосе отвечает ему Гинтоки. — Я, мать твою, не шучу. Такасуги знает, что не шутит. Гинтоки, вопреки кажущейся придурковатости, таких неприкрытых угроз на ветер не бросает. И всё равно остаётся. Знает — не убьёт. Не в толпе. Свои же моральные принципы не позволят.  — Хочешь или нет, а поговорить нам придётся, — пожимает плечами, и лиловое с бабочками кимоно чуть не соскальзывает с левого плеча. Такасуги изящным жестом поправляет его, и Гинтоки сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле. В голове проносится двадцать пятым кадром какой-то момент прошлого, но Гинтоки отгоняет его, так толком и не разглядев.  — О чём мне с тобой разговаривать, мудила? — сипит он в ответ. Он не слышит, как сзади к нему подходит Хиджиката. Не может услышать, музыка в зале слишком громкая. Зато Такасуги прекрасно видит его.  — Да мало ли о чём. Например, о том, как именно я буду уничтожать мир. О том, почему в этом виноват именно ты. О том, как сильно я хочу намотать твои потроха на лезвие. О том легавом сзади, в конце-концов. Тебя же Хиджиката зовут, да? — зелёный, пронизывающе-зелёный омут с холодной застоявшейся водой засасывает, перемалывает кости, но Хиджиката — опытный полицейский. Хиджиката и не таких видел, вот и сейчас не подаёт виду. Просто сухо кивает.

***

 — Я не думаю, что тебе нужно ловить меня сегодня, Хиджиката, — без предисловий говорит Такасуги. В комнатах хоть и полумрак, но стробоскопа нет, музыка не такая громкая, и зрение наконец-то перестаёт охреневать от перепада, фокусируясь на смуглом, выдубленном ветром лице преступника с аристократичными чертами.  — Ну нихуя себе заявления, — вполне искренне говорит замком. — Не расскажешь, почему? Мне от этого сплошь выгода. По службе продвинусь, премию получу. Одним ублюдком на свете меньше сделаю, — последняя фраза едкая, колкая, правдивая. Правдивая и оттого вовсе не обидная. У Такасуги, очевидно, нет иллюзий относительно собственной персоны.  — Может быть, — улыбается он, склонив голову набок. — А может быть, из всех ублюдков на свете я и не самый мерзкий.  — Это ты сейчас пытаешься у меня отпроситься, что ли? — выгибает бровь замком, ожидавший многого, но точно не этого. — Дохлый номер. Мы выйдем отсюда и ты отправишься в штаб Шинсенгуми. К тебе есть очень много вопросов, Такасуги.  — Сам-то веришь в это, легавый? — он уже неприкрыто хохочет. — Хрена ты наивный. Вчера родился, что ли? Правда думаешь, что я, преступник с вот такенным послужным списком, заявился бы сюда, на Землю, без крыши? Ну подумай ты хоть немного, арестуешь ты меня, как многие твои шавки до этого, и дальше что? Дальше меня просто втихаря выведут из камеры смертников те, кто надо, и к утру я буду очень далеко отсюда, считаясь в очередной раз сбежавшим из-под стражи. Это уже древний спектакль, Хиджиката. Я думал, ты в курсе. Ты же, чёрт тебя дери, местный начальник. Или… — зелёный омут подозрительно щурится, — тебе правда не сказали?  — Прекращай бредить уже, — злится замком. — Я что, по-твоему, совсем идиот, раз должен поверить в такой откровенный пиздёж?  — А ты сам спроси, — не перестаёт ухмыляться Такасуги. — Маякни начальству, скажи, что наконец-то поймал Такасуги Шинске, давай. Тебе понравится, Хиджиката. Даю слово. Его наглость бесит. Его смех раздражает. Выворачивает. Замком видел многое, но такую уверенность в своей неприкосновенности — нет. Хиджиката, больше желая доказать себе, что всё это бредни очередного преступника, вытаскивает телефон. Не с первого раза дозванивается наконец до Мацудайры. Тот сперва хвалит, а потом вдруг передаёт трубку кому-то рядом, кому-то куда выше и важнее, кому-то, кто говорит всего пару слов, и после этого замком едва не роняет аппарат на пол. Потому что именно эти слова от этого человека определяют все дальнейшие действия.  — Прости, Тоши, — говорит затем трубка голосом Мацудайры. — Надо было сразу тебе сказать. Тебе и Кондо. Сам понимаешь… мы ничего не можем сделать. Помни — живой и невредимый. Это очень важно, держи себя в…  — Знаю, — гавкает в трубку Хиджиката перед тем, как нажать на отбой. Ощущение собственного бессилия пудовой гирей лупит по затылку. От этого он уже успел отвыкнуть. — Ну и ну, — он перевёл мрачный взгляд на нагло улыбающегося Такасуги. — Я и не думал, что у отброса вроде тебя может быть такая крыша.  — А вы, полицейские, вообще редко думаете, — он вытащил из рукава кимоно трубку-кисеру и закурил прямо в комнате. — Ваша профессиональная деятельность не предполагает подобного. Ответить он не успевает.  — Может, у тебя и есть влиятельный кто-то там сверху, Такасуги, — говорит вдруг молчавший доселе Гинтоки, — вот только мне на него очень похуй. И я сомневаюсь, что кто-то из твоей крыши что-то сделает, если я прямо сейчас и прямо здесь оставлю тебя с мечом под рёбрами. Найдут другую шестёрку, этого дерьма как грязи. Ради тебя никто даже мстить не станет, кроме твоей шайки. Если, конечно, успеют уйти с этой планеты живыми. Такасуги оборачивается и медленно, бесстрашно подходит вплотную. Смотрит прямо в глаза — выходит снизу вверх, он немного ниже Гинтоки. Выдыхает дым от трубки. Поддевает тонким длинным пальцем ремешок портупеи и тянет на себя. Хиджиката замечает, как едва уловимо вздрогнул Гинтоки, но молчит. Молчит и наблюдает почти неприличную и оттого завораживающую картину.  — А знаешь, почему ты ничего мне сегодня не сделаешь? Я скажу тебе. Во-первых, нехило подставишь легавого, а ты не хочешь этого, я вижу. Во-вторых, — он наклоняется совсем уж близко, до интимного близко, понижает голос почти до шёпота, — попробуй воткнуть мне катану под рёбра для начала. И в-третьих, — он отпускает натянутый ремешок, и тот негромко щёлкает по коже, — не в твоём это стиле. Я знаю. Я ведь с детства тебя как облупленного знаю… Гинтоки. А потом происходит то, отчего у Хиджикаты натурально падает челюсть. Одноглазый ублюдок — совсем, по ходу, ёбнутый — вдруг вцепляется рукой в серебряные кудри и резко тянет на себя. Быстро, жёстко, наверняка больно. И движение это какое-то… отточенное. Будто бы слегка подзабытое, но когда-то часто проделываемое. И от осознания того, что он видит, где-то в глубине души замкома поднимает голову его внутреннее чудовище. В конце-концов, только он может так грубо впиваться в эти губы. Хиджиката делает шаг. Затем второй. Третий. Дрожащей рукой закрывает задвижку. Щёлкает светильником, выключив его. Оказывается вплотную к ним — уже делящим один глубокий, горький, как дешёвый трубочный табак, как общее горе, как старая обида, как преданные идеалы, как пепел прошлого поцелуй. Не вполне осознавая, что собирается сделать. Не в силах просто стоять и смотреть.  — Иди сюда, — властно говорит Такасуги. Замком идёт и старается ни о чём не жалеть.

***

Гинтоки низко выдыхает, когда блядская портупея снова натягивается и щёлкает по бледной коже. Дурацкая набедренная повязка его уже лежит кучей светлой ткани где-то там, за пределами видимости. Там, где лежит кимоно Такасуги и сорванная чуть ли не с пуговицами рубашка замкома. Они уже который раз пытаются перехватить друг у друга инициативу. Пока выходит ничья. Хрупкость и утонченность Такасуги оказывается обманчивой — хват у него крепкий, а изящные с виду руки уж точно не слабее, чем у Хиджикаты. Замком ловко уворачивается от очередного злого, горчащего поцелуя Такасуги — он приходится в шею, поворачивается к Гинтоки и целует его, пока Йородзуя бесстыдно лезет в штаны сразу к обоим. Его с обеих сторон зажали два горячих крепких тела, не дав возможности выбрать кого-нибудь одного. И он сомневался, что мог и хотел бы выбирать. Происходящее нереально. Происходящее неправильно, сюрреалистично, нездорово. Происходящее — самый настоящий эротический кошмар. Так некстати в голову лезут обрывки ещё беззаботного прошлого — прошлого, где шрамов вполовину меньше, а Такасуги смотрит на него двумя зелёными глазами. Смотрит и смеётся. Не так, как сейчас — хрипло, язвительно, злобно. В прошлом смех его был куда мягче и заразительней. Чья-то рука с застарелыми мозолями от меча проводит по стянутой ремешками груди, шершавая кожа на ладонях задевает соски — неприятно, но остро и привычно. Гинтоки не открывает глаз, но знает — это Хиджиката. Поднимает руку, зарываясь в чужие волосы и пропуская чёрные пряди через пальцы. Податливо выгибается навстречу, когда Такасуги ложится сзади и притирается пахом. Недовольно рычит, чувствуя, как тонкие пальцы резко оттягивают кудри назад. Как расцветает синяком на шее первый укус. Слышит тихий вжик молнии сзади, чувствует, как вторая рука Хиджикаты обхватывает член — стоит так, что даже больно. Громко, протяжно вздыхает, чтобы потом со стоном вжаться Хиджикате где-то между ключиц, оставив багровый укус, когда рука замкома стала двигаться, а скользкие от какого-то геля (и где только взял?) пальцы Такасуги медленно, слишком медленно начали растягивать сзади. Тянется было, чтобы расстегнуть грёбаные ремешки, стащить их с себя, но останавливается, услышав хриплое замкомовское:  — Не смей, чёрт бы тебя побрал. Снаружи, за пределами комнатушки, оглушительно долбит музыка. Здесь, за фанерной дверью, в уши долбит пульс. Такасуги приподнимается на локте и смотрит замкому в глаза. Пристально. Остро.  — Впишешь это в рапорт? — ухмыляется криво, издевательски.  — Сразу после твоего подробного отчёта тем, кто тебя там крышует, — не остаётся в долгу Хиджиката.  — Заткнитесь оба нахрен, — хрипло, через стон пресекает их Гинтоки. И они действительно затыкаются. К двум пальцам сзади прибавляется третий, почти причиняя боль, и по позвоночнику бежит разряд тока, который заставляет выгибаться до хруста. Хиджиката, напротив, решает немного понаблюдать. Вопросов было ещё больше, чем изначально. Но один из них, пусть к делу и не относящийся, почти был разгадан. Нужно было только присмотреться и попытаться проанализировать, стараясь не обращать внимания на плавящийся от желания мозг. Он отстраняется — совсем немного, не разрывая контакта, смотрит, как на красивом лице Такасуги появляется почти маньяческий оскал, как бледную шею Гинтоки то тут, то там разукрашивают пятна. Их цвета не видно в полумраке, но Хиджиката знает, что они багрово-фиолетовые. Сам не раз оставлял на нём такие же. Как Йородзуя негромко, тягуче вскрикивает, а по телу его проходит дрожь. И когда Такасуги, немыслимым образом извернувшись, резко притягивает замкома к себе с требовательным, напористым поцелуем, паззл наконец-то складывается. Внутри него — узко до боли, жарко, невыносимо и охуительно. Стройное смуглое тело извивается, дышит часто, глубоко и сорванно. Подаётся навстречу, вскинув бёдра, отзывается довольным вскриком на первый, но сильный толчок. Захлёбывается вздохом, негромко стонет, прикусив губу до крови, сжимает собственный член у основания. Только зелёный омут глаза даже сквозь туман возбуждения по-прежнему смотрит с вызовом, с ехидством, с чётко читаемым превосходством. Совсем не сочетается с его положением.  — Какого хрена? — рычит Йородзуя, двигаясь в нём снова. — Зачем ты вообще сюда припёрся? Он, наверное, хочет ещё что-то сказать, но не успевает — Хиджиката вставляет ему резко, как обычно. Он хочет ещё что-то сказать ему, но не может — выходят только стоны и громкие выдохи. Хиджиката ловит себя на мысли, что двигается слишком уж быстро и сильно — возможно, только для того, чтобы не услышать то, что пытался договорить Йородзуя. То, что сам давно уже понял. Замком хватает его за взмокшие от пота кудри, проводит ему по стянутой портупеей груди — вызывающе, на грани с откровенной пошлятиной; мягко целует в шею прямо поверх укуса, оставленного всё тем же Такасуги. Чувствует какое-то странное удовольствие, видя, как отзывается на ласки Йородзуя, одновременно трахая преступника. Хиджиката слегка щурится и смотрит почему-то — он не может объяснить, зачем — в его лицо. Такасуги не закрывает глаз, Такасуги видит этот жест, видит, как зло и с таким же вызовом замком смотрит на него. Видит и сипло смеётся. Смеётся, пока не кончает в первый раз, прерываясь на громкий стон. Во второй раз легче. Второй раз не заставляет смотреть ему в лицо. Хиджиката с нескрываемым торжеством сжимает его горло, одновременно двигаясь в нём, и чувствует, как Такасуги дрожит от кайфа, как острые лопатки ходят туда-сюда под смуглой кожей. Он уже даже не стонет — хрипит сорванным голосом, сипит, когда горло сдавливает чуть сильнее. И даже так, на четвереньках и с его членом в заднице, он не теряет какого-то… шарма, что ли. И это раздражает. Йородзуя не участвует — слишком устал, будучи в первый заход посередине. Просто лежит рядом и лениво наблюдает, изредка размениваясь на поцелуй то с одним, то со вторым.  — Ублюдки, — фыркает он, снова стащив сигареты из кармана штанов Хиджикаты. — Вы горячо смотритесь вдвоём, между прочим, — он щёлкает зажигалкой, выбивая огонёк, умело затягивается. — Смотрел бы и смотрел.  — Боже упаси, — прерывисто язвит замком, чувствуя, что осталось совсем чуть-чуть. Такасуги снова сжимает себя, яростно двигает рукой вверх-вниз, с каждым толчком Хиджикаты вскрикивая всё громче и громче. Выгибаясь назад. Откидывая голову с тёмными волосами, за которые так хочется потянуть, ему на плечо, шепчет лихорадочно, как в бреду.  — Да, мать твою, вот так…  — Кончай, — тихо, но твёрдо шипит ему в ухо замком, и мир на мгновение умирает и рождается снова.

***

Они не оборачиваются даже, когда Такасуги Шинске уходит, оставив после себя только воспоминания и пепел из трубки на полу. Не говорят ни слова — всё уже было сказано раньше. Тихо шуршит ткань лилового кимоно, которое возвращается на плечи своего хозяина. С негромким шипением тлеет в трубке табак. Стучит по полу обувь. Едва уловимо фыркает голос — вместо прощания. Когда фанерная дверь закрывается с той стороны, а музыка успевает смениться дважды, Хиджиката, потушив сигарету, наконец-то спрашивает у грызущего не пойми откуда взявшийся леденец кудрявого засранца:  — И давно вы… были вместе?  — Целую жизнь назад, — хмыкает в ответ Гинтоки, так и не снявший портупею. Весь покрытый пятнами от укусов, засосов и с расцарапанной спиной — герой-мать-его-любовник. — Слишком давно, чтобы думать об этом сейчас, Оогуши-кун.  — Я же, блять, просил тебя так меня не называть, — злится замком и пихает Гинтоки в плечо. — Как думаешь, почему я об этом спрашиваю? — Потому что собаки не любят, когда у них забирают кость, — флегматично говорит Йородзуя, и у Хиджикаты в очередной раз просыпается жгучее желание убить придурка. — Давай ты не будешь совать свой полицейский нос в мои дела, ищейка-сан? А в дела давно минувших дней и подавно. В конце-концов, сейчас это неважно. Мы давно не те дети, которыми были, и будущее, которое мы воображали, оказалось совсем не таким. Такова жизнь, Оогуши-кун. А теперь гони триста йен за мою откровенность и жизненные уроки.  — Ёб твою мать, я убью тебя! — вспыхивает Хиджиката и мысленно ставит галочку. Несмотря на всё, что сегодня происходило, на проваленное даже не по его вине фальшивое задание по поимке преступника, на то, что он дважды переспал с этим самым преступником, на настойчивый стук в дверь комнатушки, на Йородзую, опять несущего пургу про триста йен и моральную компенсацию, где-то в глубине души становится… спокойно. У него откуда-то появляется уверенность в том, что сегодня залили антибиотиком какую-то большую, воспалённую гнойную рану, и больше в ней нет заразы, чуть-чуть подождать — и можно будет зашить, оставив только тонкий шрам. Йородзуя прекрасно знает — сегодня ночью Шинске, как и детство, вспомнится ему в последний раз. Хватит с него ворошить прошлое. Наивные дети из его воспоминаний давно разошлись по разным дорогам и превратились в глупых взрослых.