without you I will not move

Джен
Перевод
G
Завершён
77
переводчик
Автор оригинала: Оригинал:
https://archiveofourown.org/works/26123194
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
Лань Сичэнь теряет всё, когда солнце встаёт над руинами храма Гуаньинь. Он уходит в затвор и исчезает из мира.

Лань Ванцзи задаётся вопросом, не его ли счастье в конце концов будет стоить жизни его брату, и насколько связаны их судьбы.
Примечания переводчика:
1. we had it almost https://ficbook.net/readfic/9438160
2. found no end for us https://ficbook.net/readfic/9439508
3. destiny tied us together https://ficbook.net/readfic/9442689
4. the echo in my bones https://ficbook.net/readfic/10143448
5. without you I will not move
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
77 Нравится 2 Отзывы 30 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Лань Ванцзи считает три вещи в этом мире истинными. Три простые вещи, которые не могут измениться. Первое — у него всегда будет его орден. У него всегда будут эти люди, с которыми он вырос, его старшие и младшие, люди, которых он видит каждый день, те, у кого он учится, и те, кто учится у него. Они неразделимы, как земля под ногами и небо над головой. Среди этих людей у него есть своё место. У него есть долг и ответственность, и это то, что направляет его по жизни. Второе — он всегда будет следовать правилам своего ордена. Только следуя им, подчиняясь абсолютной дисциплине, он может отделить добро от зла, чёрное от белого. Соответствуя правилам, он может с уверенностью идти по этому миру, может жить в соответствии с тем, кем он должен быть, и тем, кто он есть. Эти правила будут направлять его, он будет доверять им и увидит, что мир тоже следует этим правилам. И третье — его брат всегда будет на его стороне. Они одной крови, знаменитые Братья Нефриты из Гусу Лань. Лань Ванцзи никогда не видел мира без Лань Сичэня и никогда не увидит. Просто не может быть такого, чтобы Лань Сичэнь оставил его одного, и он рад это знать, порой спотыкаясь, иногда сбиваясь без доброй улыбки брата. Когда он становится старше, всё это постепенно исчезает. Мир отбирает у него все эти истины, и он не может сделать ничего, кроме как приспосабливаться. Сначала он теряет свой клан, свой дом. Вэни приходят к их воротам и сжигают гору, убивают тех людей, которых Лань Ванцзи знал всю свою жизнь. Они исчезают вокруг него, падают, как птицы с неба, увядают, как цветы зимой. Он борется за них, но безрезультатно. Его дом потерян, его люди мертвы. Он несёт бремя выжившего, несёт вину за то, что недостаточно хорош. В конце концов, Облачные Глубины отстраиваются заново. Но они уже другие, в них нет тех людей, что были раньше. Тропинки вокруг горы опустели. В комнатах появился блеск, которого раньше не было. Когда-то так успокаивающая тишина теперь напоминает ему о том, что было потеряно. Он приспосабливается. Он всё ещё может жить с той половиной клана, что осталась, и стенами, что выглядят похоже. Его вторая истина рушится вместе с Вэй Усянем. Он узнаёт о серости через свою ужасную любовь, узнаёт о тщетности их правил. Яркие улыбки этого человека, кривые ухмылки, переполненные печалью, разрывают его сердце. Нет никаких правил, когда дело касается Вэй Усяня, и он не может считать этого человека порождением тьмы, даже если и знает, что должен. Это первый раз, когда он восстаёт, действует против всего, что считал абсолютно правильным. Разочарование в разъярённом взгляде его дяди преследует его во снах. Он сомневается, когда переживает то, что его сердце разбито, переживает через своё холодное горе. Мир теряет краски, и он думает о том, был ли он когда-либо вообще не серым? Кто мог показать ему. Что правильно? Кто поможет узнать понять ему, если он вдруг тоже обернулся тьмой? Он приходит к тому, что принимает эту размытую линию, её шаткость, которую никогда до этого не видел. Он приходит к пониманию того, что внутри него есть и чёрное, и белое, как и в любом человеке, стремящемуся к хаосу. Он не может отказаться от правил, потому что слишком боится потеряться в этом размытом мире, но он позволяет себе сомневаться. Он больше не следует им слепо и думает, что это, должно быть, было правильным выбором, когда Вэй Ин возвращается к нему. Их любовь существует и в серости и во всех цветах радуги. Улыбки Вэй Усяня медленно захватывают его сердце. Его собственные руки медленно заставляют поверить его, что всё это реальность. Он приспосабливается к миру, состоящему из чёрного, белого и серого, к миру, где можно нарушать правила и всё же находить добродетель. Всё это время он опирается на своего брата. Лань Сичэнь, великий Цзэу-цзюнь, всегда рядом с ним, крепко держит его. Они проходят через огонь потерянного дома, несут одну и ту же вину за то, что оставили позади. Он рядом, когда Лань Ванцзи получает наказание за свою любовь, запятнавшую его белые одежды. Он рядом, когда его дни превращаются в бесконечный цикл в оцепенении, где всё, что он видит — тьма, а всё, что слышит — тишина после того, как замолкает звук его гуциня. Он рядом, чтобы позаботиться об А-Юане, ребёнке, несправедливо наказанном, любимом, но забытом под гнётом горя. Он рядом, когда Вэй Усянь возвращается к нему, принимает и понимает с мягкой улыбкой. Он знает, как нелегко даётся это брату. Он знает, что эта любовь до смерти беспокоит его брата, знает, какое бремя он нёс с Лань Ванцзи. На мгновение он верит, что последняя истина будет вечной. Что его брат, всегда такой стойкий, всегда останется рядом. Для него нет мира без Лань Сичэня, пока нет мира, построенного на лжи, мира, рождённого их руин храма Гуаньинь. Это кажется несправедливым. Собственное счастье Лань Ванцзи — мрачный контраст с агонией, которую он видит в глазах брата. Он не хочет идти этой дорогой, его шаги замедляются, не находят пути. Проходит год, и Лань Ванцзи чувствует, что мир задыхается без Лань Сичэня. В потоке жизни возникает подводное извилистое течение, которое проходит между каждым деревом и камнем, и он задаётся вопросом, было ли раньше когда-либо время, когда он не знал, когда он снова увидит своего брата. Могли он когда-либо подумать, что его брат оставит его, больше не будет постоянной величиной в его жизни. Это ослепляет его. Это так же страшно, как те дни, которые он провёл один после разрушения Облачных Глубин, когда его брат пропал, а орден был навсегда потерян для него. Он чувствует себя так, словно сломал руку или ногу, и кость не желает срастаться, не возвращается к своей прежней форме, не функционирует как прежде. Он нужен себе целый, и он отчаянно желает, чтобы брат смог найти силы в нём. Он знает, что это эгоистично — желать возвращения брата только для себя. Он знает, он пережил то же горе, закрылся от мира и хотел исчезнуть. Он прожил с таким же разбитым сердцем шестнадцать лет, но так и не научился облегчать боль, не научился дышать половиной лёгких и существовать под обожжённой кожей. Один год — ничто по сравнению с этим, но он скучает по своему брату. Он не может нести на своих плечах целый мир, когда ему больше не на что опереться. — Позволь мне, — говорит он слуге, который поднимается к вершине горы, к ханьши, где сейчас ничто не дышит. Мужчина склоняет голову, протягивая ему поднос с супом. От него несёт смертью, Лань Ванцзи пытается не воспринимать это как знак. Он стучится в дверь рукоятью Бичэня, белые рукава развеваются на ветру. На улице красиво, солнечно и светло, всё в цвету. Его брат пропустил всё это, отказываясь смотреть даже на смену времён года. Здесь вечная зима, думает он, замораживает сердце его старшего брата. — Брат? — еле слышно зовёт он, нервничая, выжидая. Никакого ответа или хотя бы намёка на движение. Он оставляет поднос за дверью и уходит, задаваясь вопросом, сможет ли Лань Сичэнь когда-нибудь снова встретиться с этим миром, смогут ли его раны когда-либо исцелиться. К этому трудно приспособиться, и Лань Ванцзи упрямо отказывается это делать. Проходит ещё год. Лань Ванцзи занят своими новыми обязанностями, став Верховным Заклинателем, и помогает дяде управлять орденом, пока глава ордена отсутствует. Облачные Глубины медленно обретают свой привычный покой, и в груди Лань Ванцзи расцветает надежда, надежда на счастье, надежда на перемены. Время от времени к нему возвращается Вэй Усянь. Он — изгиб теней, вздох дыма. Он — ореховые глаза, крова-красные ленты и холодные пальцы на горящей коже Лань Ванцзи. Он — мягкие губы, дикие улыбки и смех, который звенит в ушах Лань Ванцзи, и всё же, чувство вины преследует его, располагается между ним и Вэй Ином в их общей постели. Это то, что Лань Сичэнь никогда не мог иметь. Это то, что отняло у него брата, и он чувствует себя грязным за то, как наслаждается своей удачей, за то, что прикасается к коже Вэй Усяня и чувствует себя дома. Трудно приспособиться к миру, где он не ползает, а пытается летать. Он хотел бы облегчить страдания брата. Он хотел бы утешить его разбитое сердце, как когда-то это делал для него Лань Сичэнь, и иногда он наказывает себя за это, за то, что оказался настолько некомпетентен, за то, что его руки связаны, и он спешит прочь от присутствия Вэй Ина. Он не возьмёт то, чего больше нет у его брата. Вэй Усянь, конечно, замечает. Он приходит к Лань Ванцзи с нежными словами и тёплыми улыбками, вытягивает из него правду и держит его, когда он теряет силы, оплакивая истину, которую он потерял. Вэй Усянь понимает каково это, стать калекой, лишившись брата. Он понимает, что есть препятствия, которые преодолеть сложнее, чем простоту смерти. — Иногда всё, что ты можешь дать — это время, — говорит ему Вэй Ин, его глаза полны горечи, сотканной из заботы. — Ты должен позволить им самим находить ответы. Позволить им исцеляться в одиночку. Доверься своему брату. Лань Ванцзи знает, его возлюбленный прав, но ему трудно оставаться спокойным, дышать собственным счастьем, когда оно задыхается от чувства вины. Лань Сичэнь всегда многим жертвовал ради своего младшего брата, и Лань Ванцзи чувствует себя таким беспомощным, когда их роли меняются местами, когда он должен быть скалой для бушующего ветра. Он никогда не знал, каково это, стоять, не опираясь ни на кого — он всегда видел в Лань Сичэне человека, который всегда будет стоять рядом, тем ужаснее видеть его сейчас таким разбитым, видеть, как он рушится под тяжестью потери двух братьев и предательства, которое он не мог предвидеть. Страшно смотреть, как он угасает, отказывается от этого мира, когда у него самого больше нет нитей, способных удержать его на плаву. Неужели он, удивляется Лань Ванцзи, всегда был лишь обузой для Лань Сичэня? Неужели, думает Лань Ванцзи, он всегда приносил лишь смятенье. — Брат, — приветствует он великого Цзэу-цзюня, когда тот спустя два с половиной года наконец соглашается открыть ему дверь. Он выглядит иссохшим, каким-то уменьшившимся. Он смотрит на Лань Ванцзи затуманенными глазами, и становится очевидно, что даже если он постарается, то не сможет изобразить улыбку своими бледными губами. — Ванцзи, — произносит он, и его голос слабеет даже от этого простого слова. Сердце Лань Ванцзи подскакивает к горлу, он сжимает меч так сильно, что костяшки пальцев белеют от боли. Сложно приспособиться к реальности, где его брат не тот, кто поймает его, хрупкого, как фарфор, с птичьими костями и бесчувственного. Лань Сичэнь жестом приглашает его войти и медленно идёт к столу, заваленному бумагами. Он учился, писал, безмолвно помогал им. Он отталкивал, наказывал себя молчанием, изоляцией. Он уже целую вечность не прикасался к окружающему миру, и Лань Ванцзи вдруг захотелось плотно закрыть за собой дверь, оградить брата от потери, которая, как он знал, всё ещё вцепилась в него острыми когтями. Но горе уже поселилось среди этих белых стен, и он, запертый в клетке с горем брата, с его самобичеванием, уже ничего не может сделать, чтобы смыть его. — Я надеюсь, ты здравствуешь, — говорит Лань Сичэнь, словно это не он похож на привидение, бледный и опустошённый до костей. Это просто рефлекс, Лань Сичэнь всегда был тем, кто радует других, заботясь обо всех отношениях, которые он должен был иметь или решил сохранить. Лань Ванцзи неслышно вздыхает и падает рядом с братом, его белые одежды застилают полированный пол рядом с теми, что переливаются серебром в утреннем солнце. — Я здоров, — отвечает он. — И мне хотелось бы, чтобы брат тоже был. Лань Сичэнь не отвечает, его взгляд устремлён куда-то поверх плеча Лань Ванцзи, невидящий, расфокусированный. На его губах изгиб, не похожий на улыбку, достаточно хрупкий, чтобы сломаться, достаточно искривлённый, чтобы походить на тень. Где-то далеко Лань Ванцзи слышит шёпот, наполняющий эти комнаты. Это слова Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо, и, может быть, Не Хуайсана — все они преследуют Лань Сичэня в его одиночестве, в этой тишине, которую он несёт, как груз. — Мне так жаль, — он хочет сказать. Но слова никогда не были его сильной стороной, и он не умеет утешать, и со своим сбившимся компасом он не знает, как заставить его вновь указывать на север. — Всё в порядке, Ванцзи, — говорит Лань Сичэнь, всё ещё глядя куда-то в сторону. — Всё в порядке. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Но я хочу, хочет он сказать. Я хочу беспокоиться о тебе, как ты всегда беспокоился обо мне. — Мн, — говорит он вместо этого и видит, как пальцы Лань Сичэня, сжимающие стол, дрожат, как будто он пытается удержаться за него, потерявшись в буре, которую никто больше не видит. Он не знает, как спросить о несчастье брата. Он не знает, как признать его, как сказать ему, что он не одинок, как сказать, что он понимает. Как спросить, может ли он помочь, может ли он сделать что-то, так же, как Лань Сичэнь находил способ направлять Ванцзи в его бездонном горе. Он понятия не имеет, где сейчас находится разум его брата, спустя столько времени он чувствует себя чужим. Он может только дышать, наблюдая, как взгляд брата фокусируется и вновь теряет фокус, наблюдая, как шевелятся его губы, произнося слова, которые он не может произнести. Смотрит на свитки, собранные на его столе, читает отрывки там и сям, собирая воедино фрагменты измученной души. Это так несправедливо, что только один брат может быть счастлив. Это так несправедливо, что этот мир просит такие жертвы. Он не спит этой ночью, преследуемый пустым взглядом брата, губами, которые не могут улыбаться. Он думает об их детстве и днях, проведённых вместе, о том, как они потеряли родителей, и как смирились с этим, объединив силы. Как они росли, всегда вместе, делили одни мысли. Как они научились говорить в тишине, делиться тем, что лишь в разуме. Теперь это кажется потерянным. Такое ощущение, что он потерял Лань Сичэня и не может приспособиться к этому, к последнему сдвигу некогда столь устойчивого мира. — Брат, — упорствует он каждый день после первого дня, каждый день — у него есть время. Лань Сичэнь по-прежнему не улыбается, но голос у него мягкий, знакомый шёпот. Его взгляд по-прежнему обращён в сторону, и Лань Ванцзи задаётся вопросом, что он там видит. — Ты меня не видишь, — бормочет он однажды, сжимая кулаки на затёкших коленях. Прошло несколько часов, и он абсолютно уверен, что Лань Сичэнь забыл о его присутствии за столом. — Ванцзи? — спрашивает он отстранённо, отрывисто. Лань Ванцзи изо всех сил старается скрыть слёзы. — Ты не видишь меня здесь, брат, — повторяет он, склонив голову. Тихий шёпот в тишине комнаты похож на шелест бумаги. Кто-то должен закричать, думает он, чтобы было не так больно. Может, кто-то должен крикнуть Лань Сичэню, чтобы он вернулся, может это должен сделать он, чтобы брат не ускользал. — Я вижу тебя, Ванцзи, — мягко говорит Лань Сичэнь. — Конечно, я вижу тебя. Лань Ванцзи чувствует себя ребёнком от слов брата и вскоре уходит, тишина всё ещё звенит у него в ушах, а прикосновение пальцев обжигает запястье. Он никогда не думал, что будет так тосковать по собственному брату. Он никогда не думал, что горе брата может до неузнаваемости исказить его собственное сердце. Он никогда не знал, как выразить словами свой страх увидеть, что его брат умрёт от разбитого сердца, ведь он знает, насколько это может быть смертельно. Лань Сичэнь возвращается к своим обязанностям главы ордена после этого, начинает принимать больше посетителей, начинает выходить за пределы ханьши. Он по-прежнему не отходит далеко от своих покоев, но мир, кажется, неохотно принимает его обратно. Он давит — слабо — и Лань Ванцзи наблюдает, как мир вокруг поддаётся, жадно впивается в бледную кожу, пустые кости. Тишина остаётся. Лань Сичэнь учится снова растягивать губы в улыбке, и Лань Ванцзи видит, как он истекает кровью, ничего не говорит об очевидной боли, лишь обменивается обеспокоенными взглядами с Вэй Ином. — Брат, — говорит он вновь, переступая порог ханьши с подносом со свежезаваренным чаем. Лань Сичэнь улыбается, его губы тонкие, а под глазами синяки. Но он, кажется, рад видеть Лань Ванцзи, а Лань Ванцзи всегда рад видеть своего брата. — Ванцзи, — отвечает Лань Сичэнь, и его голос становится сильнее, немного громче. Мир продолжает впускать его шаг за шагом. Люди продолжают помнить его. — Иди сюда, посиди со мной. Они сидят в тишине, пьют свой чай. Лань Сичэнь то погружается в свои мысли, то возвращается, и Лань Ванцзи не знает, что делать со своей тревогой. Он хотел, чтобы у него была хоть какая-то нить, за которую можно было бы зацепиться, но ему нечего предложить. Он не может дать ничего, кроме себя самого, и, кажется, этого недостаточно. Он — ни что иное, как напоминание о том, что его брат не может иметь, и внезапно чай во рту становится похожим на грязь, на пепел, на пыль и кровь, пролитую на грязные камни храмового пола. Он просит извинить его. Он боится оставлять Лань Сичэня одного, но ещё больше он боится принести ему знание того, что было потеряно. Должен ли он приспосабливаться к миру, где он сам представляет наибольшую угрозу здоровью брата? — Нет, — говорит ему Вэй Усянь в их общей постели, мягкими ладонями касаясь щёк Лань Ванцзи, и его глаза, словно колодцы, затягивают. — Нет, ты не можешь винить себя. Сичэнь-гэ никогда бы так не подумал. Могу поспорить, единственное, что его сейчас утешает, — то твоё счастье, как бы жестко это ни было по отношению к тебе, любовь моя. И это так, думает он. Он знает, как сильно, он полагался на благополучие своего брата, когда он сам был сломлен, сколько сил ему давало знание, что по крайней мере Лань Сичэнь спасён. Как он иногда чувствовал себя живым, видя улыбку брата, слыша его мягкий смех, наблюдая, как он играл с А-Юанем, нежным, ярким, дыщащим. Тогда это принесло надежду. Ужасные, болезненные осколки надежды обвились вокруг его шеи, пытаясь задушить. Если бы Лань Сичэнь решил оставить его, спрятав свои маленькие радости, Лань Ванцзи, вероятно, захлебнулся бы. Он проиграл бы свою шестнадцатилетнюю битву, и тогда бы у них не было ни Вэй Ина, ни их будущего. — Спасибо, — шепчет он в волосы своего возлюбленного. — Вэй Ин всегда так добр ко мне. И его любимый улыбается, дико, неукротимо. Он улыбается, и в мире нет ничего плохого, несмотря на то, что оба их брата сломлены и ни один из них не знает, что делать. У них есть только время, и они могут только наблюдать, чтобы дождаться короткого момента, когда можно будет протянуть руку к тем, кого они чувствуют, что потеряли. Они могут лишь мучительно ожидать и надеяться, что всё изменится к лучшему, день за днём, год за годом. — Всё меняется, — шепчет ему Вэй Ин, прежде чем притянуть Лань Ванцзи к себе для поцелуя, нежного и сладкого, полного чувств. И если изменения приходят в виде брата Вэй Усяня, в ударах грома и в сполохах фиолетового, Лань Ванцзи лишь удивляется, но не отворачивается. Он лишь хочет, чтобы Лань Сичэнь вернулся к нему. Он хочет, чтобы этот мир не отнял у него всего его истины. Он приспосабливается. Но не к миру, ставшему пустым, а к миру, ставшему вновь полным.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Mo Dao Zu Shi"

Ещё по фэндому "Неукротимый: Повелитель Чэньцин"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты