Рассвет

      Произошло это спустя год моей почти что постоянной службы в Чечне. Скоро после того, как я получил «старшину» и ходил гордый, важный, ко всему привыкший и всё тут знающий на каждом шагу. В тот день я сидел в штабе, размышляя о том, что в последние пару суток подозрительно тихо. По опыту знаю, что такое обычно перед дикой жарой бывает, потому что враг собирает силы. А тут как раз ждали новую смену, и я немного переживал за психику необстрелянных новичков. Не первый раз, конечно, и раньше они попадут в пекло или позже — роли не играет, будет одинаково плохо. Но всегда ведь лучше, чтобы люди успели освоиться. Да хотя бы расположение позиций запомнить. Никого, кроме меня, это, похоже, не волновало. Оно и понятно: командиры, офицеры — люди серьёзные, проблем везде много. Вот и сейчас вызвали меня помочь, но я не разбирался в документах и не имел достаточных полномочий, чтобы что-то подписывать. Только бегал от карты до телефона или таскал бумажки по разным кабинетам.       Сейчас наш комбат спорил с полковником, постоянно перебивая комбата северных позиций. А я сидел в углу, обнимая спинку стула, и наблюдал капитана Чередовского, который стоял буквально притаившись, незаметной тенью, прищурив хитрые раскосые глаза, и внимательно слушал разговор старших офицеров. Он был совсем ещё молодой, но человек жёсткий, острый на ум, язык и решения. Много боёв мы с ним рядом прошли. Я не очень его любил, как не любят командиров, которые считают себя выше простых солдат. Но уважать его приходилось, он был отважным и справедливым если не к врагам, то хотя бы к своим. Смотрел я на него долго, и он одним метким взглядом мгновенно отбил мне охоту вообще находиться в этом кабинете. Знаю я эти глаза, на солнце один из них мутно карий, другой зеленовато чайный, и под его взглядом даже старшие по званию кривятся, но со всем соглашаются. «Капитана» он тоже получил недавно, наши приказы и погоны пришли одновременно.       Я только отвернулся, ища глазами новый объект, как на столе зазвонил телефон, полковник махнул рукой капитану, и он ответил. «Понял-принял». Снова бросил на меня острый взгляд, на этот раз задержал. Я понял, что сейчас что-то будет. Он передал донесение полковнику, но я ничего не расслышал, потому что наш комбат что-то снова громогласно внушал другому. И направился к двери, глядя на меня. Мне горело спросить, что же там ему такого срочного сообщили, но я за болтливость уже получал и удержался. Младшие по званию вопросы могут только по делу задавать, а любопытство наказуемо. А вот за сдержанность мне даже воздалось. Капитан велел мне следовать за ним. Я тут же подхватился, и мы поспешили по коридорам, а потом поехали на машине. Чередовский, конечно, вредный тип, мог бы и сказать хоть что-нибудь, но молчал всё время пути. Когда мы оказались за городом, проехали КПП и казармы и выехали на дорогу, ведущую ко взлётке, мне всё стало ясно.       Подоспели как раз вовремя. Вертушки уже стрекотали в чистом синем небе. Мы наблюдали их приближение и посадку. Отчего-то я любил эти неистовые удары ветра, ослепляющие, срывающие одежду и дыхание, забивающие в глаза пыль, в зубы песок. Наверное, потому что чаще всего они означали долгожданное подкрепление, медиков или возвращение в тыл. Из вертолётов вышли новые бойцы. Совсем свежие, чистые, аккуратные. Обменялись воинскими приветствиями. Я уже собрался идти провожать их в казармы, но капитан задержался, улыбаясь одному из них, крича что-то через оглушительный стрёкот и обводя рукой просторы окружающих нас гор. Светлоглазый парень окинул взглядом всё это и остановился на мне, с лёгкой улыбкой слушая крик Чередовского. Потом вынужден был вернуть взгляд капитану, засмеялся и что-то коротко ответил, оглянулся на бойцов. До меня дошло, что это не рядовой, тем более если знакомый офицера, хотя выглядел он совсем мальчишкой. Наконец Чередовский махнул рукой в сторону дороги, и мы пошли вниз по склону, на пыльной земле которого были отпечатаны широкие рельефные ленты следов колёс БТР-ов.       Когда стрекот отлетающих вертушек перестал глушить всё вокруг, капитан окликнул меня, и я с удивлением заметил, что никогда не видел у него такого благодушного выражения на лице. Хотя глаза всё равно оставались какими-то хищными. Они вместе с новым бойцом шли впереди всех, я догнал их в два шага, вытянулся и снова приставил руку под козырек. Погон на его плечах не было видно под экипировкой, да и вряд ли он их надевал в дорогу, поэтому обратиться к нему я не мог, но заговорить всё же решил первым.       — Разрешите представиться! Старшина Даль, Фёдор. Позывной Феодал.       — Лейтенант Черниченко, Александр. Рассвет, — ответил он, отдав ответное приветствие и улыбаясь.       Улыбка у него была хорошая, добрая, но в целом он мне показался одним из этих нежных мальчиков, учёных в своих училищах, знающих всю теорию, но падающих в обмороки на первой боевой практике.       — Слушай, Феод, — начал ко мне капитан. — Разберись-ка ты с машинами. Завтра, вернее всего, на юг поедем. Чтоб готовы были и не надрались в хлам. Проследи.       — Есть проследить, — отозвался я.       Который раз махнул под козырёк, поймал светлый взгляд лейтенанта, улыбнулся ему в ответ и свернул к боксам. А сам думал — как это поедем, если комбат против? Комбат-то против, а вот полковник молчал… И всё равно это ничего конкретного не значит. Просто нашего батю не переорёшь, пока он до конца не выскажется. Подоспел я как раз вовремя, чтоб остановить вялый шахматный запой. Водилы долго ворчали на меня матом, продолжая переставлять фигуры по доскам. А я, как было велено, не отходил от них почти до самого отбоя, следил. Попытался поиграть с ними, но это не моего терпения игра, шашки ещё хоть как-то, а лучше карты, но не шахматы, очень скучно. А лучше всего играть на гитаре. Но под это задушевное дело опять начали требовать водки, и я свернул концерт. И с удивлением заметил, что тут как тут этот новенький лейтенант, Рассвет. Он стоял тихо и незаметно в тёмном углу гаража. Уже без экипировки, только в форме. Подошёл, когда я закончил играть и петь.       — Решено — завтра едем на юг подкреплением. Разведка обнаружила, что боевики объединились, и тянут туда основные силы.       — Понял, — кивнул я. — Все слышали?       — Так точно, — отозвались со всех сторон водилы.       — Красиво исполняете, — улыбнулся мне лейтенант.       — Стараюсь, — я встал и в шутку поклонился, возвращая гитару на место. — Пойдёмте, скоро отбой. Что это вас капитан послал, да ещё вечером, тут и заблудиться можно в первый раз.       — Ничего. Я хорошо ориентируюсь. Да и спросить могу, товарищи кругом.       — Ох, смотри, далеко не все тебе тут товарищи. У нас народ всякий, опалённый, обстрелянный. Война. Осторожней будь.       Я покосился на него — как воспримет? Опять меня длинный язык вперёд ума повёл, лейтенанта учить вздумал. Он, конечно, младше года на три-четыре, но дела это не меняет, по званию-то старше, офицер, командир. Но он внимательно слушал меня, глядя бледно голубыми глазами, а потом кивнул.       — Спасибо, постараюсь.       То, что он не задавался и прислушался, было хорошо. Но пока непонятно, что это — робость и слабость или всё-таки объективная оценка ситуации. Я больше верил в первое, и по опыту, и по впечатлению. Слишком он был вежливый, тихий и правильный. Я что-то болтал по дороге, объясняя ему, где что находится, и кого лучше не трогать, пока мы спускались по склону к казармам. Но он в один момент притормозил и остановился, заворожённо глядя вдаль. Там на фоне вечернего синего неба темнели горы, вроде бы далеко, а вроде и близко, а над ними проступали пока тусклые, но уже частые звёзды. Я к этим видам привык и не обращал внимания, меня позабавил этот его восторг. Но вид действительно был очень красивый, и сам засмотрелся. Только стоять было холодно, начало марта, днём под солнцем ещё ничего, а к ночи воздух сразу стыл. Тут до меня дошло, куда именно мы смотрим, и я усмехнулся.       — Туда поедем, — говорю.       — На эту гору?       — Так точно. Пекло будет капитальное.       Он чуть нахмурился и кивнул, и мы продолжили спуск. Казармы стояли в небольшой долине, палатки всякие, срубы, бараки, из всего подряд понастроили, брезент понатянули, пыльные и шаткие, прокуренные насквозь и продуваемые сквозняками. Под ногами скользили и хлюпали в грязи доски. Я выспрашивал, как добрались, да что там в Москве, он не очень был разговорчивый, но отвечал охотно. И тут вдруг резко замолк, только мы влетели в его барак. Коридор был совсем узкий, всё из досок и брезента, но свет есть — проводка потолками. Правда, это только у офицеров. Он замер у входа, когда я включил свет. Оглянулся, смотрю — а на стене икона висит, распечатанная просто на бумаге, но в золотистой рамке под стеклом, как положено. Вот перед ней-то он и замер. У меня семья была чисто советская, то есть не религиозная, хотя сам я толком не знал, верю или нет, и в кого. Так, вырывалось иногда, особенно в бою — «с Богом» или там «Господи, спаси». Лейтенант несколько мгновений смотрел на икону так, будто встретил старого знакомого, и им было о чём поговорить. Затем перекрестился и повернулся ко мне.       — В первый раз свет не включали, заходили толпой, не увидел даже, — сказал он.       — Они у нас тут везде.       — Это хорошо, — улыбнулся Рассвет.       — Доброй ночи, товарищ лейтенант.       — Доброй ночи.       Так и разошлись. А ночь мне эта встала поперёк горла, потому что я весь извёлся дурными предчувствиями. Меня считали неплохим разведчиком, интуиция работала хорошо, если бы ещё внимания и логики хватало… Потому я чаще оставался с бойцами или водил группы между позициями и посёлками. Гора меня эта за прошедший год достала до невозможности. Никак этот чёртов кошмар не кончится, там уже столько полегло народу, что со склонов кровь должна ручьями течь. Обычно я легко отрешаюсь, но в ту ночь что-то постоянно всплывало в голове, вертело меня беспокойно на скрипучей койке, да ещё за новичков переживал. Вопли эти опять, обмороки, неоправданное геройство, смерть, всякие другие неприятности. Лейтенант ещё совсем зелёный, глупостей наделает. Опять проклятые склоны кровью поливать будем.       Вот так вот на второй же день по прибытию новичков оказались мы на «передке». Едва успели, уже под артобстрелом добирались до позиций, которые держались в основном на артиллеристах да разведчиках. Но «духи» палили в ответ так, что мы с трудом прорвались и с самого начала потеряли с десяток бойцов. А как попадали в окопы, так сразу пошла жара, потому что боевики уже неслись на нас в лобовую всей ордой, заливая автоматными очередями под свои вражьи выкрики. Командир части сразу приставил меня к лейтенанту помощником, и фактически вся ответственность за отделение была на мне. Это и напрягало, и успокаивало. У меня хотя бы опыт есть, и лейтенант прислушивается к моим словам. Вообще он меня удивил, был так спокоен, даже не побледнел. Что под рвущимися кругом снарядами — вперёд без страха, что в окопе с ранеными и убитыми. У солдат вокруг, даже не новых, ужас, напряжение, мандраж, у других напротив запал, боевой дух, дикий взвод. У Рассвета же взгляд оставался холодный, следящий, анализирующий.       — Это твой первый бой? — не выдержал и спросил я, пока мы пережидали огонь пулемётчика, свистящий поверх окопа.       — Да, — отозвался он, и крикнул бойцам: — Следите за гранатами, выбрасывайте сразу!       Это было разумно, я даже улыбнулся. Ему почти и не требовалась моя помощь, он хорошо справлялся. Нам только и оставалось, что сидеть да стрелять, сменяя друг друга на перезарядках. Не подпускать врагов к позициям, не сдать ни одного метра. Равномерное тарахтение пулемёта оборвалось, лейтенант тут же приподнялся и выглянул, после чего резко повернулся в сторону и открыл огонь, нырнул обратно, перезаряжаясь, и крикнул мне:       — Справа!       Но я за ситуацией тоже следил по привычке, и только он сел, сразу же вскочил и продолжил стрельбу, срезая рвущихся вперёд, к нам, «духов». Бойцы наши новые старались, держались, храбро бросались вверх. Это было хуже, чем страх, на самом деле он часто спасает жизни, а глупое геройство губит многих. Приходится постоянно одёргивать этих бесшабашных, чтобы не торчали слишком долго краем и не бросались из окопа на врага. Только некоторые тормозили, им действительно страшно было подниматься под огонь, особенно если рядом с тобой товарищ падает обратно с пробитой головой. Но они косились на командира, и его периодические твёрдые и спокойные команды их поддерживали. Не верилось мне, что можно так вести себя в первом бою. И всё-таки он быстро устал и начал теряться. А когда моджахеды подобрались слишком близко, и в окоп реально полетели гранаты, справиться с паникой и истерикой и продолжать сражаться было уже крайне сложно.       Бой был кошмарный. Затяжной. Лютый, кровавый, как я боялся, с множеством потерь. Несколько часов мы носились в низких окопах, отстреливались, перезаряжались, наскоро заполняли опустевшие магазины, всё было в гильзах и патронах. Помогали раненым. Выбрасывали обратно гранаты, не всегда успевали… Стояла плотная душная пороховая дымка, пересохло во рту и надорвалось горло от постоянных криков. Некогда было и воды хлебнуть. Под конец ряды боевиков поредели, но сдаваться они не хотели до последнего и уже исхитрялись добираться до нас с гор, окольными путями, где мы их не ждали и не всегда успевали вовремя снять. Лейтенант в очередной раз, уже тяжеловато и медленно поднялся, оглядывая задымленное побоище поверх прицела, и вдруг его дёрнуло и бросило вниз. Я тут же заметил движение за ветками кустарников и зарядил туда ответную очередь, пока они не положили ещё и меня, и нас всех. Оглядел горы, но больше никого не заметил. Затем схватил за плечо заторможенного мальчишку, без толку подпирающего склон, толкнул вперёд и велел смотреть и стрелять.       А сам бросился к лейтенанту, хотя был уверен, что он убит. Если пуля и не попала в лицо, удар по каске чаще всего ломал шею. Склонившись над ним, я пытался разглядеть что-то сквозь грязь и кровавые ссадины от осколков. Непонятно ничего, но входного от пули, вроде, нет. Бросив автомат на ремне за плечо, я осторожно пощупал его шею, и она, слава Богу, была цела. Пульс тоже на месте. Он просто без сознания. Хотя, может быть, у него сотрясение. Надо привести в чувство, но не сделать хуже. Я огляделся, медиков поблизости нет, они все тяжёлыми заняты. Прикрикнул на снова упавшего на стену рядового. Что ж делать, нашатыря у меня нет. Мне было очень жарко тогда, но руки почему-то оставались ледяные, и я прижал их к щекам лейтенанта. Не особо рассчитывал на успех, но он вдруг распахнул глаза, светло-голубые, прозрачные, пронзительные, зрачки сужены в точки, но постепенно расширяются. Он что-то прохрипел, я схватился и потянулся за флягой. Рядом с окопом рванул очередной взрыв, сыпанул на нас земли, лейтенант зажмурился и попытался встать.       — Не дёргайся, может, у тебя травма головы, — громко сказал я, напрягая уставшее горло, надеюсь, его не очень оглушило, и он что-нибудь расслышит сквозь окружающий грохот. — Вот, пей. И сиди тихо.       — Со мной всё в порядке, — уверенно сказал он. — Задело касательно.       — Ты упал и головой ударился.       — С головой всё нормально. Я забылся на пару секунд.       — Ладно, нет времени. Будь осторожен.       Он улыбнулся, вернул мне флягу и взялся за свой автомат. Когда перестрелка притихла, командир приказал снести боевиков с позиций подчистую, и до самого вечера мы ещё гоняли их остатки по окрестностям. И тут они не столько убегали, сколько пытались нам подлянки и засады устраивать. Чечены народ храбрый, буйный, они лучше все полягут, чем станут от врага позорно бегать. Тем более от нас, неверных и презренных. Лейтенант постоянно попадался мне на глаза, хотя я раз двадцать просил его оставаться со своими уставшими ребятами. Но он категорически отрезал, что бой — не время для отдыха, тем более командиру. Да и несколько самых сильных его пацанов были с ним, как тут остановиться. Правда, я уверен, они были бы только рады такому приказу. Мы бы, ветераны, справились тут и сами, но раз хотят — пускай привыкают, так даже лучше.       На человека, гоняющегося за славой, Рассвет не походил, не такие они обычно тихие и робкие. Но как иначе объяснить эту его решительность и силу воли я не знал. Патриотизм, разве что. Либо просто такой вот уникальный характер. Ну, не то чтобы слишком уникально, просто обычно так спокойно в первый раз держатся мужики постарше, и то потом в запои уходят. Малолетки, бывает, тоже держатся, у него в отделении такие были, но их хватает ненадолго, ломаются, хоть и остаются бесстрашными, но теряют себя и мучаются потом на гражданке. Вернулись мы, спустились с гор. Пацаны сидели ни живы, ни мертвы, серо-зелёные под грязью, ни пить, ни есть не могут. Кто-то слёзы утирает, кого-то всё тошнит в кустах. Сам бой пережили как-то, а теперь тоже приятного мало — тяжело раненые, кровавое месиво кругом, крики, стоны, запахи страшные. И отгородиться от этого нельзя, помогать надо, убитых носить, опознать всех, собрать, на Родину отправить.       Закончили и передали позиции смене уже глубокой ночью. Кое-как загрузили в машины трёхсотых, собрали всех уставших и попадавших кто где мальчишек. Командиры тоже были уже замученные, злые, их больше всего терзали потери. Видел мельком капитана: чернее тучи ходил и рявкал на всех подряд, пиная ногами тех, кто никак не поднимался. А лейтенант и тут отличился, он садился около каждого и уговаривал так спокойно, ласково. Откуда у него это, как он так умудряется? Уже даже я замучился и просто ходил бросался приказами. А у него ещё хватало силы духа после всего утешать и поднимать одним добрым убеждением. В машинах мы оказались разных, его Чередовский с собой забрал. Пересеклись только по приезду в городок. Он стоял у забора и глядел на эту самую гору, с которой мы приехали.       — Всё в порядке? — спросил я.       — Да, спасибо, — отозвался он, оглядывая свою форму, залитую пятнами присохшей тёмной крови.       — Надо же, — говорю, — первый бой, такая выворотка, а ты совсем спокоен. Таких мало.       — Я готовился к этому. Знал, куда еду.       — Разве к такому можно подготовиться?       — Это не значит, что у меня нет чувств. Мне больно за них. Мне… — его передёрнуло, он махнул руками по форме, будто хотел сбросить с себя эту кровь. — Мне жаль. Но я должен делать своё дело. Так же, как ты, как все здесь. Неважно, первый это бой или десятый. У нас нет права на страх и отчаяние.       Я почувствовал гордость за эту его речь и радость, что пришлось служить с таким достойным товарищем. Честное слово, редкого героизма человек, будто врождённого, не ожидал от него такого. А он устало вздохнул и растерянно огляделся.       — Ты прав, — сказал я. — Ты молодец. Пойдём, разберёмся с твоей формой, товарищ лейтенант. Или, может быть, утром? Ты бы отдохнул.       — Нет, я в таком виде не отдохну. Пойдём.       — У нас тут надо уметь отдыхать в любом виде.       — Знаю. Но если есть возможность, надо держать себя в порядке. Я ведь живой, слава Богу.       — Слава Богу, — отозвался я, устало вздохнув.       Пока переодевались, мылись да отстирывали тряпки, я его развлекал болтовнёй, но ему, видимо, не так всё даром прошло, как хотелось бы. Он плохо слушал меня, и взгляд его был где-то далеко. Я ещё переживал, что истерика его может накрыть с отсрочкой. Видал такое, обычно сначала хорохорятся, возбуждённые героизмом и первым пережитым боем, а потом раз, и… Отхаживай водкой да беседой. Но этот не хорохорился, он был просто постоянно спокоен. Если что и происходило с ним на самом деле, то он этого не показывал. А ещё, конечно, бывало такое, что накрывало через неделю, а то и больше. Всякое бывало, все люди разные. Но от лейтенанта я так ничего и не дождался. Ни нервной болтовни, ни слёз, ни тошноты, ни обмороков. Он как будто всю жизнь воевал, будто это была обычная работа. Поначалу мне даже казалось, что это какое-то не совсем здоровое проявление бездушности. Потому что сверхъестественная сдержанность для двадцатилетнего пацана в тяжёлых боевых условиях. Но потом я начал догадываться, что дело в другом. Так всё и началось.       — Феод, подойди, ты мне нужен, — услышал я негромкий голос лейтенанта, оставил чистку автомата и пошёл за ним между палатками. Отчего-то мне грело душу то, что я ему нужен. Кому бы я здесь ещё был нужен?       Лейтенант поглядывал по сторонам и остановился только когда мы отошли от казарм к самому колючему забору. Ярко сияло солнце в вышине, его бледные глаза были совсем светлыми и казались волчьими из-за напряжения во взгляде.       — Скажи, ты знаешь, за что мы воюем? — спросил он.       — Как за что? — удивился я. — За народ. За справедливость… За…       — Какой народ? — его волчий взгляд впился в меня как лезвие.       — Мирный народ. Разве не знаешь? Это же ещё из Афгана полезло. Бешеные эти, которые всех неверных хотят поубивать и не дают людям присоединиться к нам.       — Ты уверен, что этим людям надо присоединяться к нам? Ты их видел? Эта война разбила их страну, поломала жизни…       — Ты что?! — изумился я. — Вы что, товарищ лейтенант?       — Это их вера. Они её защищали. Я согласен, что Талибан действует слишком радикально, нельзя убивать за веру, но ты подумай, как мы оказались здесь? Здесь живут они, это их вера и жизнь, нам здесь нечего делать. Это похоже на оккупацию. Зачем им наша война с группировками, защищающими их веру? Если бы они хотели, они сами решили бы эту проблему. Или ушли бы жить к нам.       — Их бы убили, и всё. Потому мы и здесь.       — Ты в это веришь?       Я молчал, потому что не мог верить или не верить. Я не знал правды, не видел, как всё это началось, не слышал, что говорит политика. Я был простым солдатом и не знал ничего, кроме приказов и своего долга. Зачем думать о таком? Командиры знают, что делают, многие из них хорошие люди, не стали бы служить подлому делу. Всё это я попытался ему объяснить, но, видимо, не убедил. Он изложил мне некоторые факты этой войны, действительно выставляющие всё не лучшим образом. Но я не знал, правду ли он говорит. У меня вертелись дурные мысли о предательстве. Не могли же его как-то завербовать враги… Нет, это не в их манере. Они всех наших, кто к ним попадает, сразу показательно казнят. Но так говорят. А на самом деле? Увидев, что от меня никакого толку, он рванул прямиком к штабу. Я зачем-то следовал за ним, хотя он меня не звал, но по пути задал ещё несколько вопросов о событиях войны, я ответил честно, хотя мне было неприятно на душе. Я вдруг ощутил, что в чём-то он прав, и всё это очень плохо.       И тут около офицерских палаток мы налетели на капитана Чередовского. Лейтенант тут же вцепился в него с теми же вопросами, меня отпустили вольно, и я скрылся за палатками, но оставался поблизости. Мне нужно было слышать и понимать, что происходит и что будет с лейтенантом. Сначала они говорили тихо, и я не мог разобрать слов, но ближе подобраться было нельзя, заметили бы. Да и аргументы Рассвета я уже слышал, Чередовский отбивался от них так же, как я, разве что более уверенно. Мне было интересно, откуда у лейтенанта взялись такие страшные подозрения о причинах нашего здесь пребывания и воевания, если перед отправкой, ещё в училище, ему должны были внушить всё как положено. Не сам же он до этого додумался, но это так и осталось для меня загадкой.       — Ты ещё про нефть мне расскажи. Политолог выискался! — донёсся повышенный голос капитана.       — Я и об этом слышал.       — Все слышали. А про заложников, казни, наркоту, в конце концов, ты слышал? Я тебе напомню. У нас Кэ-Тэ-О. Контр-тер-ро-рис-ти-чес-ка-я о-пе-ра-ция. Чистим от выкипающей грязи местную кастрюлю.       — Страна — не кастрюля, — угрюмо отозвался лейтенант.       — Да поверь мне, ещё какая. И варится здесь вот такая вот мерзость. А мы затем, чтоб расхлёбывать. И смотри, чтобы твои выбрыки не дошли до командования. Я тебя знаю и прикрою, но другие церемониться не станут. Делай своё дело, ты для этого учился и полигонами бегал. Или пиши отставную, но тебе вряд ли её подпишут.       Больше ничего не было слышно, кажется, они закончили, и я поспешил отойти и затеряться среди бараков. Ох, прав Чередовский, высшим офицерам это не понравится, так и под трибунал можно пойти. С другой стороны у меня было какое-то царапающее неприятное предчувствие, что он прав. Может быть, не во всём, может быть, прав и капитан, но что-то такое было. То, что заставляло отворачиваться от убитых горем гражданских, идти вперёд и стрелять на движение, закладывать мины и заправлять патроны в магазины… Я остановился около офицерских казарм перед Рассветом, задумчиво глядящим непонятно куда. Он бросил взгляд на меня, подошёл.       — А может, написать отставную? — спросил он.       У меня брови взлетели на лоб.       — Ты чего? — потрясённо выдохнул я. — Да зачем? Ты здесь нужен. Ты хороший командир, ты… Будто у всех офицеров доброту изъяли и в тебя одного её всю засунули. Не хочу даже думать о том, что тебя здесь не будет.       — Я не хочу убивать. Я плохой боец. Понимаешь, я же видел этих людей. Они же другие, не как мы. У них вера другая, и они друг друга понимают. Они хотят быть здесь, в своей вере на своей земле. Не было бы нас, не было бы войны. Конечно, среди них есть бандиты, как везде, но они не устраивают войну, не бомбят города и сёла…       — Бомбят! — перебил я. — А заложники? А вербовка детей в свою банду, чтобы потом сделать из них смертников? А теракты? Не только здесь, но и там, дома, в России. Нет, брат. Мы здесь не просто так, я знаю это, и ты знай.       Он тяжело вздохнул, посмотрел мне в глаза. Я протянул ему руку, и он сжал её.       — Держись, прошу тебя. Всё будет хорошо. Мы обязательно прорвёмся и наведём здесь порядок. Да, это жестоко, бесчеловечно. Но выбора средств у нас с тобой нет. Дослужись до генерала, может быть, тогда сможешь разобраться во всём получше. Надеюсь, тогда мы ещё будем на связи, я даже не против быть твоим помощником.       — Ого, — рассмеялся он. — Какие далёкие планы. Я бы тоже этого хотел.       — Тогда не проси отставки. Не бросай меня.       — Не брошу. Ты мне друг. И за это спасибо.       У меня потеплело на душе от его слов и улыбки. Мы отошли от офицерских казарм, прогулялись по лагерю, я закончил чистку своего оружия, проследил за рядовыми, затем был обед. После Чередовский забрал лейтенанта по делам в штаб, а я от скуки гулял и болтал с народом. Но болталось не очень, все в этот день были будто сами не свои. Да и я после разговоров с Рассветом чувствовал себя напряжённо, постоянно вспоминал его слова и задумывался, пытаясь то опровергнуть их, то подтвердить. В конце концов растерянно остановился перед своей кроватью, за мыслями не заметив, как сюда пришёл. И раз уж оказался здесь, решил написать письмо родителям. Выдернул лист из тетради, достал из кармана огрызок карандаша, покусал его и взялся излагать им про лейтенанта, потому что в последнее время вся моя голова занята им одним, мы много времени проводим вместе, пока он осваивается.       «Здравия желаю, дорогие мои отец и мать» — официально начал я и сам этому рассмеялся, но решил не исправлять. «У меня всё хорошо, спокойно. Недавно был тяжёлый бой, в котором прошли первое боевое крещение новички. У меня среди них появился друг, лейтенант с позывным Рассвет. Ему это очень подходит, он светлый и добрый, даже верующий. Из-за него я сейчас это пишу. Он хочет понять, разобраться в том, что здесь происходит. Он считает, мы здесь не нужны и воюем зря. Я считаю, что зря ничего не бывает, тем более ценой стольких жизней. Но я ничего не знаю о политической ситуации. Вы смотрите новости, читаете газеты. Что там? Есть ответ, почему? Напишите мне, пожалуйста, всё, что знаете. Для нас это очень важно. Я боюсь, что лейтенанта уволят, если он продолжит спорить с командирами. Я хочу убедить его в том, что всё нормально, и всё так, как должно быть.       Скучаю за вами и жду отпуска. Как там тётя Люба? Как Маша? Как все? Приходит ли ещё к нашей двери рыжий кот? Дети не разбили скворечники?       Ваш Федя»       Отправив письмо, я уже было понадеялся, что всё это разрешилось и устаканилось, но тут ко мне примчался штабной писарь и срочно потребовал с ним в штаб. Моё дурное предчувствие зашкалило, мне даже показалось, что я никогда ещё так сильно не волновался. Могло быть что угодно, от отставки лейтенанта до общего трибунала, если он сказал, что это я ему о некоторых фактах рассказал. Но вроде бы ничего такого я не рассказывал, что было бы военной тайной или каким-то секретом. Он офицер, ему должны были всё рассказать в штабе и без меня.       Взбежав по ступеням, мы пронеслись сумрачными коридорами и, постучав да спросив разрешения войти, ворвались в кабинет. Присутствовали сам генерал, полковник, капитан Чередовский и лейтенант, мрачно глядящий куда-то в пол и кусающий губу. Он поднял на меня взгляд, и мне почему-то стало спокойно, не страшно, хоть я и понимал, что сейчас что-то будет. Генерал стоял, опёршись спиной о стол и скрестив руки на груди, остальные, понятно, тоже стояли. Всё это походило на семейную сцену, когда нерадивый ребёнок принёс очередную двойку. Я чуть улыбнулся, глядя на провинившегося Рассвета, он был очень милый, но тут генерал обратился ко мне, я вытянулся и прекратил улыбания.       — Старшина Даль, — спокойно произнёс он.       — Я! — отозвался я.       — Ты как считаешь, мы здесь зачем воюем?       Я ждал подобных вопросов, и всё равно растерялся и долго не мог собраться с мыслями, всё лезло в голову то капитанское сравнение с кастрюлей, но в его присутствии я не мог этого повторить.       — Мы воюем за порядок, — уверенно ответил я.       — Так, хорошо, — усмехнулся генерал и повернулся к лейтенанту. — А что же в этом плохого?       — В чужую хату со своим уставом не ходят, — тихо пробормотал Рассвет.       Мне хотелось схватиться за голову, потому что так разговаривать с генералом было немыслимо, но я продолжал стоять по стойке смирно.       — Ты что же, выходит, прикажешь сидеть и смотреть в окно, как в соседней хате всё горит, детей и женщин калечат, стариков расстреливают?       — Я не знаю. Я этого не видел. Зачем им так поступать с собственным народом? И почему этот народ сам не восстал против них?       — На этот вопрос мы уже ответили. Вербовка мужчин в разные группировки, занимающиеся преступной деятельностью. Кто по-твоему должен был восстать? Женщины и дети? Старики? Здесь не было армии. Здесь были только преступления, наркотики, работорговля, терроризм и тотальное насилие. Если бы не мы, этот пиздец продолжался бы бесконечно и только усугублялся. Не у всех была возможность всё бросить и переехать в Россию. Мы не могли остаться в стороне. Да, может быть, политически это имело выгоду в виде нефти, но это не причина, это следствие, считай — благодарность за помощь.       — За то, что мы города и сёла разнесли?       — Ну что ты в самом деле всё каком к верху переворачиваешь. Мы разносим зло, которое позорно прикрывается городами, сёлами и гражданскими. Ты вспомни, как они обращаются со всеми, кто не разделяет их мотивов. Со своими же аллаховцами, это я молчу сейчас про наших парней, которые к ним в плен попадают. Ты ещё зелёный, казней не видал и того, что они за собой оставляют. Надоело мне это всё, но комиссовать я тебя не стану, нам бойцы нужны. К тому же я уверен, что, разобравшись в ситуации получше, ты сам всё поймёшь. Старшина Даль, это уже тебя касается. Пригляди за лейтенантом, пока он освоится, чтоб без дела не сидел, и мысли всякие не лезли. В разведку сходите, в зачистке на горе поучаствуйте. Ты хороший боец, и лейтенант себя уже показал, нечего вам в казармах прохлаждаться. Капитан, проконтролируешь. Всем всё ясно?       — Так точно, — хором отозвались мы.       — Тогда вольно. Все свободны, кроме тебя, Витя, нужно ещё тот вопрос с аулом разрешить.       Полковник остался, а мы с лейтенантом и капитаном вышли и спустились с крыльца.       — Не знали бы все твоего отца, никто бы вот так с тобой церемониться не стал, — сказал Чередовский.       — Раз уж со мной церемонятся, я постараюсь разобраться во всём.       — Саня, ты что, журналюга? Ты офицер!       — Верно. Я присягал Родину защищать, а не убивать чужой народ в его же стране.       — Неверно! Ты не должен копаться в этом. Ты должен делать то, что Родина считает нужным. Всё, что ты должен знать здесь, — они неправы. Они головорезы, Саня! Они!..       — А мы?       — Что мы? Мы защищаем от них гражданских. Мирный народ, который хочет жить при мирном правительстве и вместе с нами двигаться вперёд, если уж ты хочешь это выслушивать сотый раз. Я тебе не политрук, Саня. Делай своё дело и оставайся в живых. Больше от тебя ничего не требуется. Бывай.       Капитан вернулся в штаб, а мы побрели пешком к казармам. Я размышлял о том, что теперь жить станет веселее, если нас действительно начнут гонять по разведкам и зачисткам. Не то, чтобы я был этому рад или испугался, эмоции были смешанные. Во всяком случае хорошо то, что я буду рядом с хорошим человеком. И мы, может быть, действительно во всём разберёмся и найдём какую-то правду. Лишь бы не найти смерть. Об этом лучше не думать.       — Вы давно знакомы с капитаном? — спросил я.       — С детства, — ответил Рассвет. — Он старше, и мы не особо дружили, знакомы были наши отцы, иногда навещали друг друга и нас приводили.       — Вон как. Они тоже служили?       — Да.       — В каких же званиях ваши отцы?       — Мой полковник посмертно, отец Димы генерал службы безопасности в отставке.       — Ого, большие птицы. Когда-нибудь и ты до них долетишь.       — Ты тоже.       — Только как твой помощник, на большее я не согласен, оно мне надо?       — Ты извини, что я это всё затеял. Мне не пришло в голову, что они приплетут и тебя.       — Да ладно тебе, я же понимаю, благие намеренья.       — Теперь тебе лишние проблемы, лишний риск. А так сидел бы спокойно в казармах.       — И помирал со скуки. А мы здесь не за этим. Я рад, что нам найдётся дело.       — Правда? — он с робкой улыбкой заглянул мне в глаза.       — Конечно. Не парься, вместе со всем справимся, и правду найдём, и справедливость наведём.       — Спасибо, мне с тобой повезло, — сказал он и протянул мне руку.       Я сжал её, чувствуя что-то особенно радостное. Как в детстве, когда у меня ещё были друзья. С ним меня почему-то действительно ничего не пугало, а только раззадорили будущие приключения. Хоть я и знал, что он относится ко всему совершенно по-другому. Для него это будут вовсе не приключения, а резня в чужом краю неизвестно за что. Разве что, как рассчитывает генерал, он увидит всё изнутри, все эти преступления и казни, и поймёт всё как положено.       И тут я задумался, почему же у меня до сих пор нет хорошего друга. Вернее, я чувствую, что он есть, только теперь. В детстве я очень дружил с ребятами со двора, но все почему-то куда-то исчезли, разъехались, изменились и прекратили общаться. Школьные друзья исчезли с окончанием школы. Армейские были уже не такие близкие, как-то все сбились в компании, а я остался сам по себе, больше внимания уделял службе и успехам, пошёл на повышение, отделился от рядовых, а с командирами и офицерами всё равно был не в одной колее. Всем им, как мне казалось, чего-то не хватало. Чего-то такого, что было в Рассвете. Доброты и честности, и храбрости эту честность проявлять и добиваться правды. Это меня в нём восхищало, а ещё, конечно, его спокойствие, чистота и собранность мыслей и поступков. Мне очень хотелось стать ему хорошим другом, каким я уже начал считать его.       Вернувшись в городок, мы за разговорами не заметили, как оказались возле боксов, а это было чревато. Водилы не просыхали, и у нас в руках тут же оказались стаканы. Рассвет поначалу пытался отказаться, но разве от этих отобьёшься? Тем более нам после всей этой ситуации не помешает расслабиться. Через пару часов нам было уже хорошо и спокойно, и всё по барабану, я сидел с гитарой, и мы хором распевали наши песни, некоторые из которых были мною лично написаны. А потом мы пошли гулять, бродили среди палаток, здоровались со всеми и разглядывали звёзды, сочиняя новые созвездия. Мне показалось, что именно в тот самый вечер мы с ним стали друзьями. Столько всего было друг другу рассказано, столько раз открыто гляделись в глаза друг друга, как в зеркало души, и я видел в его глазах себя его другом, он видел себя моим. Запомнил я с того вечера одну фразу, которую мы почему-то чаще всего повторяли друг другу заплетающимися языками — мне надо поговорить с тобой. И мы говорили обо всём.       В один из дней наши отбили аул в горах и заняли позиции, но далось это дорогой ценой. Было много трёхсотых. Те, кто смогли, вернулись за помощью, но остался десяток тяжело раненых. Мы с Рассветом в штурме участия не принимали, так как на нас тогда была возложена разведка, издалека слушали сухой грохот канонады. А когда вернулись из похода по горам, нас тут же направили отвести отряд медиков в тот аул. Командование принял Рассвет, до проверенной территории нас довезли на БТР-е, а дальше пришлось идти пешком. До этого туда пытались направить медиков вертолётами, но две вертушки сбили неизвестно точно откуда, и рисковать больше не стали, отправили нас по земле.       Мы были вымотаны разведкой, но ничего не поделать, больше в то время отправить было некого. Было жарко под солнцем в полной экипировке. Безветренно, пыльно вокруг, под сапогами ворочались камни, впереди и по сторонам возвышались серые и жёлтые скалы, поросшие жесткими зелёными кустарниками. Была ещё весна, но чувствовалось лето, холодно только по ночам. Рассвет периодически останавливается, оглядывается и прислушивается. В поднебесье перекликаются орлы, ястребы и соколы.       — Эта дорога тысячу раз прохожена, — говорю я. — Всё будет нормально. Волноваться стоит пятью километрами дальше.       — Мало ли кто мог сбежать из аула и спрятаться в окрестностях, — резонно замечает он.       — Это верно, — соглашаюсь я и, преодолевая ленивую усталость, тоже обостряю внимание.       И не зря. Мне буквально только показалось, сперва я подумал на птицу или зверя, а Рассвет уже скомандовал в укрытия, и следом загремела стрельба. Одного из наших успело зацепить пулей.       — Там где-то снайпер, — сказал я. — Слышишь? Далёкие громкие и редкие выстрелы.       — Попробуем его найти.       Предупредив бойцов, мы поползли среди камней и кустов на звук снайперки. Эти гулкие одиночные выстрелы периодически перемещались, приходилось замирать в укрытии и прислушиваться, чтобы не попасться. И вдруг Рассвет замер в очередной раз и поднял руку.       — Вижу его. На расстоянии выстрела. Сейчас сниму.       Он какое-то время целился, потом выстрелил. После чего посмотрел в бинокль и поднял большой палец. Дальше мы поползли, собирая пыль и обдирая экипировку о камни, искать удачные позиции для устранения врагов, стреляющих по нашим бойцам и медикам. Они активно отстреливались, и мы боялись, что появятся раненые и убитые. Наконец нам повезло найти хорошее место и перебить троих оставшихся душманов, не ожидающих нас с этой стороны. За нашими выстрелами, разлетевшимися последним эхом, повисла сухая горячая тишина. Пролежав какое-то время, прислушиваясь и выглядывая, мы поползли вперёд в разведку. Осмотрели трупы, забрали у них оружие и патроны, чтобы не достались другим, спрятали в кустах, чтобы не таскать на себе, и вернулись к своим.       — Что тут у вас?       — Двухсотый из медиков и два трёхсотых.       Рассвет отряхнулся от пыли и попытался связаться по рации с командованием, чтобы доложить о происшествии. Связь трещала, но не ловила. Мы медленно пошли дальше, пока не дошли до того места, где лежали трупы чеченов. И снова по нам открыли огонь, и мы расползлись по укрытиям. А ведь была чистая, проверенная дорога. В этот раз мы положили их около пяти. Лейтенант приказал нам убрать убитых подальше от дороги и вьющихся от неё тропинок. И так было весь день. Постоянно натыкались на разрозненные группы и отдельных снайперов. Нас постепенно становилось меньше.       — Кто придумал эти войны… — проворчал Рассвет, когда мы волокли в заросли очередное тело. — Люди Бога не достойны. Потому в ответ он нам молчит.       Подумал и добавил:       — Хоть мы не убиваем без причин.       Я невольно раскрыл рот и завис, прокручивая в голове его слова. Меня сразил не столько их смысл, сколько поэтическая складность. Он поднял на меня холодный взгляд и спросил, что со мной такое.       — Ничего, — отмер я. — Просто ты стихами заговорил.       — Да? — удивился он и натянуто улыбнулся. — Не заметил. Ладно, надо заканчивать здесь. Много времени теряем. Убирайте скорее, я попробую ещё раз связаться.       Я махнул рукой бойцам, и пока мы стаскивали на обочину тела, прислушивался к треску рации.       — Череда, приём. Это Рассвет. Как слышно?       — Приём. Череда на связи. Докладывай.       — Идём по маршруту. На двадцать втором километре снова обнаружили врага. Снайпер, несколько групп по три-пять человек, вооружены, положили всех. У нас ещё два двухсотых и три трёхсотых. Двое возвращаются, один остаётся.       — Понял. Держитесь там. Боеприпас как, хватает?       — Да. Дима, послушай, нужны вертушки, нужна нормальная разведка. Сколько ещё нам здесь бродить? Со сколькими бандами и засадами мы ещё столкнёмся, сколько нам убивать? Скольких ещё медиков потерять?       — Ну тихо, тихо! — Чередовский на том конце связи повысил голос. — Нет вертушек, не дают, что я могу поделать? Я тебе не комбат, полномочий мне не прибавилось оттого, что в штаб посадили. Я бы лучше рядом с тобой там был, ты меня знаешь. А зачистка местности от террористов входит в наши обязанности, так что не начинай. Ты и так первым не стреляешь, даже если видишь их.       — Откуда тебе знать, что я здесь делаю?       — А правда, Саня, что ты там делаешь? Откуда столько времени на болтовню?       — Дорогу расчищаем от двухсотых. Тут ведь местные тоже ходят, пастухи, гражданские, дети. Зачем им на это смотреть?       — Блядь, Саня, не трать время на ерунду. Меня тут нагибают за вас, мол, где аул, где бойцы, а ты там в дворника играешь. Бросайте всё и двигайтесь по маршруту.       — Есть, товарищ капитан.       — Вот и ладно. Удачи вам, Рассвет.       — Отбой.       Положив очередного убитого за камни, я выпрямился и подождал, может быть, он бы сказал нам прекратить это и продолжать путь. Но Рассвет ничего не сказал, только смотрел вдаль мрачным тяжёлым взглядом, пристёгивая рацию к разгрузке. Справившись, мы собрались и отправились дальше до темноты. Если бы не тратили время на разведку, перестрелки да уборки, могли бы успеть. Но ко всему прочему мы, кажется, слегка заблудились. Очень трудно ориентироваться в сотнях горных троп, даже имея карту и опыт. У нас же не было даже толковой карты, одни кроки и заметки неразборчивым почерком, разбираться приходилось прямо на ходу. Забравшись подальше в заросли, мы сделали привал, раненым необходимо было отдохнуть, да и мы вымотались за весь день. Опускалась холодная ночная темнота с яркими россыпями звёзд.       Рассвет сказал, что хочет подышать воздухом, и куда-то исчез, будто здесь ему воздуха не хватало. Прошло около получаса, я стал волноваться и отправился его искать. Рацию и оружие он оставил. Мало ли что ему могло прийти в голову, он к концу дня стал совсем мрачным, бои на него всегда действовали удручающе, он ненавидел убийства, тем более это противоречило его религиозным убеждениям. За весь этот рабочий день я успел соскучиться по его доброму тёплому взгляду. Во время вылазок у него всегда были холодные острые глаза, как у дикого волка. Я не мог звать его, потому что могли услышать враги, и бродил кругами по зарослям и камням как потерявшийся пёс, до отчаяния и полного душевного упадка. Сказывалась тяжёлая усталость. И наконец мне удалось его найти на небольшом утёсе над обрывом. Он стоял на краю, сцепив руки за спиной. Мне показалось, что он может прыгнуть, но я тут же отбросил эту страшную мысль. Нет, он не может так поступить, бросить всех. Тем более для него самоубийство — страшный грех.       — Саня, — окликнул я. — Ты чего там?       Он обернулся и подошел ко мне. Было темно, но ясно видно благодаря яркой луне, звёздам и светлой скальной породе.       — Дышу ветром. Что-нибудь случилось?       — Я хочу поговорить с тобой. Но я так устал! Не знаю. Не так телом и головой, как… душой.       — Да, — отозвался он. — Я тоже.       — Но я очень хочу поговорить с тобой!       — О чём?       — О чём угодно. С тобой хорошо говорить обо всём. Но теперь нет сил и слов.       — Ну, давай поговорим без слов, — он посмотрел на меня и улыбнулся, тепло и будто чуть смущённо.       Должно быть, он имел ввиду переглядки, но я, рассматривая его улыбку, вдруг поддался спонтанному порыву. Это был порыв нежности и любви, потому что я вдруг осознал, ощутил, насколько одинок и не нужен был в мире до этого, что бы ни делал, а теперь… Теперь есть тот, кто понимает меня, кто нуждается в моём обществе. У меня в голове зазвенел его мягкий голос, каждое «Феод, подойди, ты мне нужен». Я к нему привязался с первого дня, хоть он и показался мне тогда… не военным, а потом просто отморозком… Смешно вспомнить. Но я на «кажется» не полагаюсь, я чуял в нём хорошего человека. Конечно, среди военных таких немного. Но такой, как Саня, вообще один. Я подошёл к нему вплотную, он отступил назад, напряжённо глядя мне в глаза, но я не остановился, пока не прижал его к стене скалы. Тогда он опустил взгляд. Сдался. Я обнял его, такого худого, прижал к себе, осторожно коснулся губами, пробуя, проверяя его реакцию. Но остановиться уже не смог, хотя он был слишком напряжён и замкнут, но всё же обнимал меня и целовал в ответ. Правда, потом отстранился и тяжело вздохнул, низко опустил голову, сжимая мои плечи.       — Что с тобой? — спросил я.       — Эта война меня убивает, — выдавил он. — И ладно бы только меня. Или хотя бы за правое дело, ради защиты, а это… Это не то… Не должно быть. Ты знаешь.       — Знаю. Но мы же ничего не можем сделать. Ты — лучшее, что есть в этой войне. Ты наше спасение. Поэтому, пожалуйста, держись.       Я снова обнял его, он скользнул руками мне за спину, нервно сжимая пальцами форму, а потом вцепился в лопатки, как орёл когтями, и замер. Только дышал тяжело и медленно, и всё тело было напряжено в камень. У меня сердце разрывалось оттого, что он так страдает. На войне всем плохо, в основном от страха, но почему совесть мучает самого доброго и честного человека? Как ему помочь? Я не знаю. Все слова кажутся глупыми. Я не нахожу их. Душевная усталость притупляет всю выдумку. Но тут вспоминаю, что есть ведь много чужих, уже подобранных слов. Вслед за этим у меня в памяти всплывают всякие глупости, из которых я выбираю самую, наверное, странную в данной ситуации.       — Не для тебя ли в садах наших вишни рано так начали зреть? Рано весёлые звёздочки вышли, чтоб на тебя посмотреть… — напел я.       К моей радости он расслабился, поднял голову, улыбнулся и тихо рассмеялся, смотрел мне в глаза несколько секунд, а потом положил голову на моё плечо и обнял крепче.       — Спасибо. Спасибо, что ты есть.       Я заметил, что при всём его ужасном состоянии, слёз в глазах не было, у него хватило силы справиться с собой. Он признавал, что я старше и опытнее, но это не отменяло того, что он офицер, командир, честь и достоинство имели для него значение. Наобнимавшись вдоволь и наговорившись о всяких глупостях, пока не поднялось настроение, мы вернулись к своим и взяли первую смену дозора, потому что при всей усталости было не до сна. Ходили кругами вокруг спящих, свернувшихся под кустами, как зайцы. В один момент где-то очень далеко раздался одиночный взрыв, раскатившись эхом по горам. Наверно, кто-то подорвался на мине. Этот грохот разбудил чутко спящих, и старик-медик заставил нас смениться и лечь спать.       Не знаю, как Рассвет, а я долго не мог уснуть, у меня колотилось сердце и скакали мысли. Я их гнал взашей, а они лезли да лезли. На губах горел поцелуй. Сейчас я ощущал его даже ярче, чем в тот самый момент, меня не отпускало ощущение его мягких губ, это возникшее между нами тепло, крепкие объятия. Я понимал, что это всё. Я люблю его. Пусть как друга, пусть нельзя доводить до чего-то серьёзного, я отчего-то наверняка знал, что он не согласится, но я люблю его как человека так сильно, как никогда ещё никого не любил, даже родителей. Кощунство, наверное, так думать, и всё же это правда.       С рассветом мы проснулись от очередной стрельбы издалека. Перекусили пайками и двинулись вперёд, пытаясь разобраться в кроки, но, кажется, запутались ещё больше, потому что я был уверен в одной тропе, а лейтенант в другой. Но командиром был он, поэтому пошли мы по его дороге. Солнце ещё не поднялось над горами, и было дико холодно, до стука зубов, но от ходьбы под грузом экипировки и оружия скоро согрелись. Через час нам повстречались сидящие у края дороги замотанные в арафатки чечены без видимого огнестрельного оружия. Они встали и преградили нам путь в количестве восьми человек. Мы приготовились к обороне, но целиться без команды не стали, люди выглядели как гражданские. Рассвет попытался с ними заговорить:       — Сур дик дуойл! Бехк ма биллахь… Хьун орсийн муот биц хаьи? Сун вуон хаэ нохчин муот.       Ситуация была нисколько не весёлая, но слышать его попытки выговорить чеченские слова было немного смешно. Не со злорадства, конечно, сам бы я лучше не смог, да и вряд ли пытался бы. Он приветствовал их и вежливо обратился с вопросом о знании языка. По глазам чеченов было ясно, что подлизаться не удалось, и хорошей беседы не будет, а тем более они не станут нам помогать. Но лейтенант как всегда до последнего надеялся на мир. Он поднял руки, сделал шаг вперёд и обратился с просьбой о помощи, признавая, что мы заблудились:       — Сун глуо дир дацар ахь? Тхуо тилдела.       Ещё шаг навстречу, и вдруг чечен, стоящий к нему ближе всех, замахивается. Рассвет при всей своей скорости и быстроте реакций успевает только попятиться и вскрикнуть:       — Сац! Ма де и!       Но уже свистит лезвие штык-ножа, в следующую секунду лейтенант успевает применить боевой приём и уложить «духа» на землю. Все мы уже встали на места и держим на прицелах остальных. Стрелять не решаемся, потому что они не нападают, а Рассвет запретил стрельбу без приказа. Но противник ему попался резвый и отчаянный, тут же вскочил, стремительный, беспощадный. Чечи с холодным оружием прекрасно обращаются, у них это в крови, с детства обучены. Только что-то ножичек у этого «духа» плохонький. Ломается о бронежилет лейтенанта, и вот уже враг сгорблен в захвате. Но каким-то образом умудряется извернуться и выхватить из кармана гранату.       — Аллах Акбар! — разрывает на миг повисшую тишину ломкий пацанский голос.       Остальные вдруг тоже с громкими криками срываются с мест и несутся на нас, ощерившись блестящими ножами. Где-то в этом оре тонет щелчок вырванной чеки.       — Не стрелять! — звенит чёткий металлический голос Рассвета. — Дети! Не калечить!       Отбиваясь прикладом от бросающихся пацанов, я быстрыми взглядами фиксировал, как лейтенант такие долгие и страшные пару секунд боролся с упрямым и дюжим пацаном, пока наконец не вырвал гранату, которую тут же швырнул подальше за каменные выступы. Грохнул взрыв, на нас слетела пыль и просыпалась каменная крошка. Пацанов скрутили и повязали довольно быстро, но их внезапная атака показала свои результаты. Злобно ругался матом Кулима, пока один из «шприцов» бинтовал ему вспоротую ножом руку. Рассвет периодически просил его заткнуться и продолжал попытки о чём-то договориться с чеченским пацаном, но они плохо друг друга понимали. Я разглядывал новые царапины на автомате.       Тут Рассвет обернулся и огляделся, и я увидел, что с губ у него стекает кровь. Меня это будто током ударило, я сам толком не понял, что почувствовал, но захотелось поубивать на месте всех этих уродов, хоть они дети, а хоть кто. Я подошёл к нему, он поднялся и улыбнулся, глубокий вертикальный разрез слева поперёк губ разошёлся и выпустил новые капли крови. Я буквально ощутил на себе эту боль и сжал челюсти. Я знал, что он не приемлет злобы, но что я мог сделать с собой? Они его искалечили, они хотели его убить!       — Прекрати, — сказал он мне, читая по глазам. — Ничего страшного. Вот что хорошо — мы почти на месте. Детвора из нашей деревни. Что там по ситуации непонятно, но были бы там моджахеды, не пустили бы этих в такую авантюру. Всё равно надо быть готовыми ко всему. Сейчас их там нет, через минуту появятся. Предварительно так — проверяем деревню, занимаем оборону. Нужно уйти как можно скорее, как только медики всех поднимут.       — Выведем? — спросил я, почему-то вдруг усомнившись.       Пока он говорил, я представил всю ситуацию, прикинул так и эдак — что делать с тяжело ранеными; а если там боевики; а если нагонят по пути или устроят большую засаду; а если… Спихнув меня с пути, к Рассвету подошёл Знахарь и взялся обрабатывать его порез.       — Спасибо, дядь Толь, — пробормотал лейтенант, щурясь от боли и одновременно улыбаясь блестящими от невольных слёз глазами.       — Не болтай, — буркнул Знахарь. — Щас шить буду, приготовься.       — Зачем это? Не надо шить. Времени нет…       — Не болтай, сказал! Болтаешь много, времени у него нет. Не срастётся оно так, края расходятся, только заразу подцепишь. Я лучше знаю, что тебе надо. Ты мне скажи, зачем эту болтовню с душманами затеял? Стрелять их всех к чёртовой матери! Видишь, что творят, нехристи…       — Да нет, они же…       — Не болтай, сказал! Рот зашью щас, поболтаешь у меня тогда.       Мы весело переглянулись, потешаясь повадкой забавного старика. Заштопав всех, «шприцы» сложили инструменты, и мы продолжили путь вместе со связанными пацанами. И вскоре наконец дошли до деревни. По ней трудно было сказать, что она наша. Встретили нас двое дозорных, в остальном было тихо и пусто. Но едва мы вошли, нам навстречу вышли несколько местных мужиков, без огнестрела, но с холодным оружием. Лейтенант отпускает плечо пацана, подталкивает его вперёд, и мальчишки переходят за спину старших, которые освобождают их от верёвок, проволоки и изоленты — мы вязали всем, что было в подсумках. Дальше он снова пытается что-то говорить на чеченском. Но мужик неожиданно бросается на него и с размаху рубит большим тесаком. У меня обрывается сердце и падает куда-то вниз. Не соображая, что творю, на одних рефлексах, я хватаю автомат, снимаю предохранитель и вжимаю в плечо, уже надавив пальцем спуск.       — Не стрелять! — крикнул Рассвет, отбиваясь от нападающего.       Резко выдыхаю, даже голова кружится, — он жив. Но как не стрелять, если они бросаются на нас? Без огнестрела, конечно, но большие кинжалы, тесаки и топоры в руках сильных и умелых бойцов — серьёзная угроза. Это уже не дети. Делать нечего, отбиваться приходится врукопашную. И это правильно, потому что мы в деревне, хоть гражданские и попрятались по хатам, возможно всякое. Крики, ругань, удары. В этой всей свистопляске пару раз на мгновение успеваю заметить окровавленное лицо командира. Достал-таки его, падла. Через несколько секунд мой противник валится без сознания, я успеваю обрадоваться, что каким-то образом справился без увечий для него и себя, но вижу перед собой лейтенанта и понимаю, что это был его решающий удар куда-то в основание бородатой челюсти моджахеда.       От вида лейтенанта у меня второй раз падает сердце, болезненно колотится, загнанное боем. Чёртов чечен разрубил ему переносицу до того, что нос на одних лоскутах кожи держится, отвисая и открывая жуткую рану. В ней сколотая носовая кость, заливающееся кровью мясо, в хрящах и мышцах которого я не разбираюсь, но выхватываю взглядом обрывки и становится дурно. Не потому, что ран не навидался, а потому что это сделали с моим другом. С дыханием через рану вырывается хриплый присвист, хотя дышит он ртом, сквозь зубы. Окинув быстрым взглядом всё вокруг, он возвращает глаза ко мне, чуть улыбается рассеченными и зашитыми губами, прикрывает нос рукой, пытаясь прижать его на место, отворачивается.       — Всё в порядке, не волнуйся. Свяжите их. И будь готов принять командование. На меня плохо действует Промедол, могу вырубиться.       — Могу принять его прямо сейчас, — сказал я и огляделся в поисках «шприцов». — Знахарь! Эй, нужна помощь!       — Не кричи! — шикнул Рассвет и зашёлся клокочущим хрипом, пошатнулся, продолжая прижимать руку к лицу. — Они там… Они раненым нужны. Их четыре дня ждали.       — Дурак, Саня! Ты жить хочешь? Бегом за помощью!       Я схватил его за руку и потащил к дальним хатам, куда дозорные отвели медиков. Знахарь разматывал чью-то рану, но, увидев лицо лейтенанта, схватился за голову, а потом за инструменты. Он усадил меня на лавку около дома, а Рассвета на землю передо мной, чтобы он отклонился головой мне на колени, и я мог держать его от лишних движений. Обработав инструменты и рану, Знахарь принялся сшивать её края. Лейтенант периодически терял сознание, я пытался привести его в себя и отвлечь болтовнёй, но отвлекал больше Знахаря, он злился на меня, но тут же сам велел продолжать. Когда лейтенанта зашили и забинтовали, я перенёс его в дом, пропахший ранами и спиртом, и уложил на матрас в дальнем углу.       Нам оставалось дождаться, когда медики всех приведут в чувства и поднимут, и когда Рассвет достаточно оклемается. Я сидел около него, уже не зная, что говорить, и только сжимал его холодную руку, разглядывая пыльный бронежилет в свежих пятнах крови. Он открыл усталые глаза и долго смотрел на меня. А потом сказал страшно слабым голосом:       — Я хочу с тобой поговорить.       — Тебе бы лучше молчать. Хочешь, что-нибудь ещё расскажу?       — Бедная… — с трудом проговорил он.       — М?       — Бедная… Эля…       — Кто? Ты лучше не напрягайся, не говори.       — Моя жена. Всё в порядке. Хочу с тобой поговорить.       — У тебя есть жена? — удивился я и почему-то сильно расстроился.       — Не знаю… — пробормотал он. — Зачем… Что ей теперь делать с уродом…       — Не волнуйся, сейчас медицина не то, что раньше. И не таких собирают. Всё у тебя срастётся и заживёт. Но если что, мне ты любой нужен. Приезжай тогда ко мне, во Владивосток. Я тебе адрес оставлю. Оставить?       — Оставь, — улыбнулся он, осторожно прерывисто вздохнул и прикрыл глаза.       Через несколько часов поднялись все, кто могли идти, и подняли на руки тех, кто идти не мог. Им предстоял тяжелейший для измученных ранами поход до безопасной дороги, где их заберут БТР-ы. Рассвет, как трёхсотый, ушёл с ними, хоть и порывался остаться здесь со мной, но мы со Знахарем уговорили его идти, потому что с такой раной необходима профессиональная хирургическая помощь в госпитале, а не здесь, в полевых условиях, наспех. Мне было ужасно грустно и тяжело с ним расставаться, и я мог только утешать себя мыслями о том, что он жив, и я жив, а значит, когда-нибудь, возможно, мы ещё увидимся.       Позже я получил от него письмо, в котором он писал, что жена его не бросила, не смотря на рану через всё лицо, и у них родился сын. Мне было приятно, что он скучает за мной так же, как я за ним. Также он обещал скоро совсем выздороветь и вернуться сюда, в Чечню. Я был рад и ходил, окрылённый надеждой, хоть меня и угнетало то, что у него есть семья, и значит его любовь может принадлежать только им. Но я написал ему в ответ, что он мой лучший друг, и я буду одинаково рад, если он приедет снова, и если он останется там, и больше не будет рисковать собой. И ещё много чего там было написано. Как и каждое наше письмо, оно начиналось так: «хочу с тобой поговорить».