Лунный просвет

Ветки срастаются с костями путника Листья и ростки прорезаются из ногтей узника бутоны процветают из глаз юноши Линни, как единственный рельеф тоскливой пустоши А в другой раз он был в горах Звал хрипло и колко, почти уснув в снегах Замёрзли пальцы, бледные и болезненные Ноги отступили, заберу сапожки резненные Клыками врезался зверь и мать в лике одном Бездольный в страхе отбивался с факелом, огнём Поджег цепуру, в глазах потух и стих отступая Разделит зверьё падаль почти единого зверья Лавиной защемили пальцы, заползал в уши бред По рту гуляли осы, и умирая оставляли по смертный след Муравьи по глазницам, уплывали в слезах Мухи слетелись после всех, когда уже остыл в стезях В подвале палками изменали, подсыпали в еду Рождённому Луной после каши молочной виделось в углу А образы молили, порой ласкали Какой-то мог рассказать, иные в страхе сами И даже под алтарь сбегая Тот трижды падал не вставая Тогда крик становился кровью Обращался прошенной любовью В углу стояли люди, тянули руки, ноги даже Выворачивали их чумазые, измазанные в саже И висела лента, красная и крепкая В узор завязанная, такая терпкая Кто-то ложкой бьет по трубам, мне жаловался Михаил В ванной, бьет и бьет похоронный марш, где ты любим Я захожу, вода выливается из-за бортиков Сразу позабыл обидные слова своих сторонников А глаза у Михаила с мешками, потому что плакал всю ночь А лицо у Михаила опухшее, потому что рыдал во всю мочь А нос раздражённый и сопливый, потому что сморкался, сбегая прочь А голос у Михаила дрожит, потому что никто так и не смог ему помочь Телевизор стоит, Михаил его не включает, он сам Ночью, даже выключенный из розетки, так что не слышен храп А если Михаил присядет посмотреть, пульт превратится в мыло А диван в петлю, что слышны будут истязания для всего мира