Шмель и Орхидея-11. Je t'aime, maman

Роуг очнулась и долго не могла понять, что происходит вокруг: презрение ко всему и всем, кроме себя, заполонило её разум, и больше всего хотелось понять, где же ошибка и как исправить её… Вот, к примеру, сидит перед нею всклокоченный человек и как-то нервозно играет своими устрашающими стальными когтями. Его природное оружие, усовершенствованное при помощи технологий, идеально, но вот излишек звероподобных черт, которые, вроде бы, и не бросаются в глаза, но всё же выделяют его из общечеловеческого рода, – это мерзко. Роуг удивилась своим мыслям. А почему они, интересно бы знать, удивляли её? Разве они должны быть какими-то другими? Другими?.. Шельма несколько раз моргнула и чуть приподнялась. Она лежала на… на чьей-то вонючей куртке. Да кто додумался до такого?! Уже вскочив, чтобы прояснить это дело, она поднялась, тряхнула головой и… начала осознавать что-то иное, что до сей поры вертелось на краешке сознания, словно планета на дальней орбите, но всё никак не давалось. Горы трупов вокруг и залитая кровью сырая земля… Рядом двое мужчин, и оба бородатые… Девочка лет восьми вся в слезах бьётся во что-то полупрозрачное, висящее в воздухе, а рядом с нею полнотелая молодая женщина: одной рукой пытается придерживать ребёнка, а второй утирает влагу с округлых, веснушчатых щёк… По другую сторону от Роуг две девушки склонились над женщиной лет пятидесяти пяти, которая, стоя на коленях, к чему-то или к тому-то тянет трясущиеся, посиневшие руки и что-то еле слышно причитает, кажется, по-французски… «Mon garcon, mon fils»… О ком это она? Шельма тряхнула головой и едва не застонала от боли в ней. Однако именно это и привело южанку в чувство окончательно. Собственное сознание, наконец, смогло вытеснить чужое, и Роуг сообразила, кто она и как здесь очутилась. Однако последние перед обмороком воспоминания были столь ужасны, что захотелось вернуться в небытие. Не любила она это – окунаться в чужой разум, тем более, если то был разум чудовища… Роуг кашлянула, будто желая выхаркнуть из себя остатки никчёмной, омертвевшей при жизни души, но так до сих пор не узнала, куда так стремятся и не могут попасть Мадемуазель и странная незнакомая француженка. Угрюмый – угрюмее обычного – Росомаха как будто нарочно загораживал ей обзор, но когда она попыталась встать, не воспрепятствовал этому. Будучи в горячке, она поднялась с трудом и почти тут же наткнулась на муть, висящую в воздухе. Там, за пеленой этого непонятного марева, мешавшего не только пройти, но и разглядеть всё отчётливо, среди прочих недвижных тел лежал некто очень знакомый. До боли знакомый… Роуг вскрикнула, не желая верить. - Реми! *** - Papa, papa! – Кристина уже почти оглохла от этого отчаяния, так и рвущегося из груди бедной Мадемуазель. Девочка дёргалась в её руках, хотя в этом и не было никакого смысла. Не было смысла… Всё кончилось для того, кого они обе любили. Так внезапно и нелепо, с той стороны, с какой и не ждали. Кристина и сама не меньше девочки хотела бы протиснуться сквозь проклятую преграду и хотя бы дать ему в последний раз почувствовать, что он не один, что он любим и что никто его никогда не оставит. Но вместо этого приходилось стоять на месте, навсегда теряя нечто бесценное. - Мадемуазель, милая, мы с тобой, - опустилась она перед девочкой на колени, развернула несчастным, заплаканным лицом к себе и крепко-крепко обняла. Никудышное, конечно, утешение, ничего не дававшее ни осиротевшему ребёнку, ни самой Кристине, которая так и не успела выйти замуж, а уже, в каком-то смысле, стала вдовой. Но что же она ещё могла сказать и сделать? Только это и оставалось. - Pour quoi, Кристин? Почему его убили? Он же был хорошим… - продолжала рыдать маленькая целительница, но у её воспитательницы на этот вопрос не было ответа. – Нельзя убивать! Ce mauvais! Плохо, плохо, плохо! Кристине на это оставалось лишь вздыхать, прижимая к себе безутешную девочку. Она вообще отовсюду слышала всхлипы и похожие вопросы без ответа: «За что?», «Как так могло получиться?», «Что теперь делать?»… А что теперь делать? У несостоявшейся мадам Лебо не было на этот счёт никаких мыслей. Боль от утраты заволокла всё, отодвигая будущее даже не на второй – на последний – план, как нечто, не имеющее никакого отношения к реальности . Невозможно было поверить и принять то, что больше не будет рядом этого замечательного человека – такого необыкновенного и жизнерадостного, всегда готового пошутить, сделать комплимент и поцеловать ручку, такого… такого, какого больше нет на всём белом свете. Да неужели ж его и впрямь больше нет? И никогда не будет... Кому теперь Кристина с улыбкой заглянет в чудные красные глаза под щегольской каштановой чёлкой и глупо, махнув рукой, ответит на его бесконечные выёживания: «Скажешь тоже!»? Боже! Да когда ж уже спадёт эта дрянная пелена, чтоб можно было подойти к нему и дотронуться в последний раз? Крепясь изо всех сил, опустошённая Кристина прикрыла глаза, как вдруг Мадемуазель резко отпрянула от неё и… побежала. Пелены больше не было. Не стало её внезапно. Впрочем, появилась она точно так же, но пока все вокруг приходили к этому немудрёному выводу, девочка уже со всех ног неслась к отцу. Кристина рванула следом, но пока она достигла того места, где лежал то ли ещё живой, то ли уже мёртвый Гамбит, целительница приступила к тому, что умела лучше всего на свете: прильнув к окровавленному отцовскому телу, она замерла, закрыла глаза и впала в некое подобие транса. А молодая женщина, лишь добежав до своего неподвижного жениха, аккуратно перевернула его на спину и прижалась ухом к груди. - Не дышит он, и сердце не бьётся, - раздался сверху хриплый и грубоватый мужской голос почти без интонаций, разве что с плохо скрываемой усталостью. Росомаха. Он слышал биение сердец на расстоянии, и тут ему можно было полностью доверять. Только не хотелось. Кристина, чтоб не пускать страшную мысль в сознание, принялась делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, как обучали всех на занятиях по оказанию первой помощи. Однако Логан, отстранив её, одним рывком разорвал одежду на груди Лебо, левой рукой прикрыл нижнюю часть грудины, а правой, сжатой в кулак, нанёс удар в область сердца. Прекардиальный удар. Кристина слушала лекции Зверя об этом, но сама, наверное, не смогла бы произвести его. - Делай дальше то, что делала, - велел Хоулетт, отстраняясь, и Кристина вновь принялась за работу. Она готова была хоть до бесконечности вдыхать воздух в рот любимого и надавливать на его грудную клетку, если был хоть какой-то, хоть бы крохотный шанс услышать, как бьётся его сердце. *** Роуг стояла у неподвижного тела, которое тормошила уже покрасневшая и запыхавшаяся Кристина, и чувствовала, как из-под ног медленно уходит земная твердь, а небо вместе со всей вселенной гибнут. Для неё – уж точно. Всё бесполезно. Они опоздали… Мадемуазель может вылечить больного, но оживить мёртвого – вряд ли. А все эти реанимационные упражнения тем более ничего не дадут. Реми… Ей хотелось прижаться к нему. Обнять и больше никогда не расставаться. Всё без разницы, всё. Лишь бы дотронуться. Теперь уже можно… Роуг покачнулась, но кто-то поймал её, не дав упасть. Логан. Шельма ухватилась за его руку. За голое запястье голыми пальцами. Он пристально глянул на неё и молча обнял. С ним ничего не происходило, и с нею тоже. Просто невзначай прикоснулась. И всё. Злыдня выкачала до капли, потому что имела такое намерение – покончить с ним. А до Росомахи просто дотронулась. Как дотрагиваются все люди… Роуг вновь повело, но сильные мужские руки и в этот раз спасли от падения. Хотя какая теперь уже разница?