Рождество в Австралии

— Мы не слишком рано оставили его одного? — послушно отступая в ванную под натиском Билла, я почти висла на нем, чтобы не упасть: не только потому, что двигалась спиной вперед, но и от усталости. В соседней комнате — той самой, где я жила в детстве — сейчас крепко спал наш сын. Он отключился у Билла на руках, так и недорассказав бабуле о Карин, одной из своих подружек, которая занимается гимнастикой и «самая красивая». Когда гордый папа, сотрясаясь от хохота, нес его наверх — младший еще планировал что-то на ее счет, сонно бормоча об этом по-шведски, но бабуля-Чикбоунс уже не понимала ни слова.  — Эмма, он спит. Ему сейчас абсолютно без разницы, рядом ты или нет, — прислонив меня к запертой двери, Билл оперся на нее вытянутой рукой, а другой требовательно приподнял мой подбородок. — А вот для меня разница имеется. С ангельски невинной улыбочкой он опустил взгляд на мою грудь, затем, чуть склонив свою бесстыжую голову в сторону, изволил заценить бедра и ноги в новых джинсах, и, наконец, заглянул мне в глаза, хлопая ресницами как бабочка крыльями — быстро-быстро. Я старалась не засмеяться, честно старалась, но дрожащие губы сами растянулись в ответной улыбке, уж не знаю, такой ли невинной. Потому что даже делаясь наглым и шкодливым, Билл оставался богом. Я не могла надышаться им за то время наедине, что оставляли нам работа, ребенок и быт. Сумасшедший внутренний трепет, который я испытала на парковке съемочной площадки, впервые ощутив на плечах упоительную тяжесть его руки и прижавшись щекой к кожанке, пропахщей его парфюмом и сигаретным дымом — спустя годы брака никуда не исчез и не утих. Да, наши отношения менялись и эволюционировали — были трудности и компромиссы, появился сын, любовь к которому порой затмевала для меня все вокруг, но я сходила с ума по Биллу ровно так же, как прежде. А в последние пару месяцев, когда гормоны вновь открыли филиал американских горок — сходила с ума в буквальном смысле. — С чего ты взял, что потные усталые шведы — это хоть сколько-нибудь сексуально? — кивнула я на майку, прилипшую к его груди большим мокрым пятном. — Не нравлюсь тебе таким, детка? Не нравлюсь? — подыграл муж, ничуть, впрочем, не обманываясь: я горела и плавилась рядом с ним, как свечка. Все еще придерживая за подбородок, он с нажимом провел по моим губам большим пальцем, смазывая помаду. — Ненавижу, когда ты красишь губы. Выглядит дико пошло. Наклон головы, одно уверенное движение, и он присосался к моим губам медленным, болезненно-крепким поцелуем, оттягивая их, пока ни раскрылись, вспухшие и покорные. Я сглотнула, переведя дух, и уставилась на его шею, потому что в глаза, когда они так близко и такие голодные — это целое испытание. Он еще только разогревался, но я уже чувствовала себя голой и умирала от томительно-сладкого предвкушения: когда Билл был настроен поиграть, вот как сейчас, секс превращался в марафон крайностей, о которых всегда стыдно вспоминать после. Стыдно, жарко и мокро. А у меня было как минимум три причины, почему стоило остановить все это, пока было возможно. Во-первых… — Он наверняка проснется посреди ночи и не поймет, где нас искать, — я редко уворачивалась от Билловых поцелуев, но ради того, чтобы почувствовать как его губы льнут к моей коже, захватывают и покусывают, когда сам он, не реагируя ни на какие возражения, расстегивает на мне джинсы — пожалуй, иногда стоило… — А ты не кричи, — прижимая затылком к двери, он закрыл мне рот ладонью. — Шшш… — и показательно любовно чмокнул в кончик носа, обозначая, что не совсем еще свихнулся. — И услышишь, если он проснется. Биллу вполне хватало одной руки, чтобы продолжить сдергивать с меня одежду кое-как, прерываясь лишь на откровенно развратные ощупывания. Когда я попробовала покачать головой, шумно и часто дыша носом, его пальцы нахально протолкнулись в мои трусики и, несколько подавляюще-глубоких движений спустя, выскользнули, чтобы шлепнуть поверх разок-другой. Я едва не сползла на пол от возбуждения. Тело не слушалось, предательски выгибаясь и умоляя о продолжении.  — М-м, — но титаническим усилием, вновь отрицательно покачала головой.  — Нет? — длинные мужнины пальцы вновь надавили, нарочно так, чтобы пульсирующему на пороге взрыва клитору досталось сильнее всего. — Ты уверена, Эмма?  — Хм, — подтвердила я, и та его ладонь, что закрывала мне рот, медленно отстранилась.  — Не услышим, — объяснила я виновато. — У нас гостевая спальня, здесь слишком хорошая звукоизоляция.  — Ооххх, — Билл упрямо качнул головой, будто не желая слушать. — Ты зачем это сказала, негодяйка? — глубоко вздохнув, он смерил меня душераздирающим взглядом, полным боли и страданий — ровно таким же, каким смотрел сын, когда я запретила ему лопать конфеты, припасенные для Хэллоуина. Билл попятился, чтобы стянуть с себя взмокшую майку, но раздраженно осадил, как только я попробовала снять свою.  — Я сам, — парировал он, остерегающе на нее указав.  — Но ты будешь держать себя в руках? — уточнила я, примирительно улыбаясь.  — Я буду держать тебя в руках. Но приставать не стану. Вторая причина, по которой я не могла увлечься нашей любимой постельной игрой, обычно изнуряюще долгой и потому редкой — джетлаг. Сегодня я ходила и говорила на автопилоте, готовая рухнуть без сознания в любой момент: здесь, в Мельбурне, закат только начинал розоветь, а дома, в Стокгольме, шел четвертый после полуночи час. Билл выносливее меня, летает чаще и потому смену часовых поясов переносит легче.  — Ты ведь не сердишься? — ластилась я, обняв мужа и почесывая по спине щекотно, как он любит. — Я знаю, что нарушаю правила, но…  — Вот да, — буркнул он, но притянув меня лбом к своей груди, чмокнул в макушку. Хвала небесам, я прощена.  — …но это больше не повторится, честно. В следующий раз, когда мы сюда прилетим, Биллу будет уже далеко за двадцать…  — Ха! Никто не «любит» свою семью так нежно, как ты, Эмма. Если бы я не знал их, решил бы, что тебя воспитали сектанты.  — Ты моя семья. Ты и Билл.  — Ты не думаешь, что порой и сама к ним малость несправедлива, детка? — осторожно начал муж, продолжая раздевать уже меня, методично и уверенно, но без посягательств, как обещал. — Я могу понять, почему тебе сложно с Чарли и Джеком, но что не так с Шарлоттой? Судя по тому, как она встретила внука, вам с сестрой недоставало ее ласки в детстве, я прав? Все дело в этом?  — Маме Билл очень понравился, я не об этом переживаю. Ты же видел ее глаза, когда она жала ему руку… И когда расспрашивала его о доме и друзьях… И как она пошла за тобой, когда ты понес его наверх. Это больше, чем когда-либо перепадало мне. Просто она не такой человек, чтобы… Ну, не может она нежничать. Наверняка Шарлотта хороший друг или коллега, но…  — Плохая мать?  — Не хочу осуждать ее. Я не в праве…  — Ты ее уже осуждаешь, это очевидно. Но объясни вот что, — выпрямляясь во весь рост, Билл подхватил меня на руки, теперь совершенно голую, так, чтобы я обняла его ногами. — Почему, спустя столько лет, уже сама будучи отличной мамой и вредной несговорчивой женой, ты не можешь ее простить? И почему, замужем за таким милым, заботливым и — позволю себе заметить — чертовски горячим парнем, как я, ты до сих пор не можешь простить сестре, что та увела у тебя богомерзкого мямлю Джека? Ткнувшись в Биллово плечо носом, я разразилась сдавленным хохотом. И хоть немного отвлеклась от других ощущений — тактильных и очень чувственных, ибо хоть и самовлюбленный донельзя язва — мой муж в самом деле горяч, и нечасто позволяет мне забыть об этом.  — Всё совсем не так. Сестру я давно простила, а любить не переставала и вовсе. Я рада, что у них с Джеком все хорошо. А Шарлотта… Она передо мной ни в чем и не провинилась, чтобы ее прощать. Просто она такая, какая есть. Мы недостаточно близки, чтобы мне хотелось летать сюда регулярно. Теплые ручейки воды потекли по лицу из душа, и волосы занавесили обзор. Билл отодвинул их пальцами и поглядел мне в глаза пристально, будто сыщик.  — Мама любит тебя, Эмма. Ты ведь знаешь об этом? Она только не умеет это правильно показать. Я не нашлась что ответить. Потому что если бы сказала то, что Билл хочет услышать — слукавила бы, а если бы сказала правду — он счел бы меня капризным ребенком, которому в свои тридцать неплохо бы подрасти. Так что растянула губы в согласной улыбке и бодро кивнула — так бодро, как было возможно в вареном состоянии. А затем мягко, аккуратно стряхнула его руку со своей задницы. Третья причина, почему любые игрища этим вечером — плохая идея, заключалась в том, что мне отчаянно хотелось, чтобы Билл нагулял аппетит перед завтрашним сочельником. Я приготовила ему особенный подарок и дико волновалась, что что-то может пойти не так. А атмосфера дома, с которым связаны мои детские воспоминания — не самые счастливые и радужные, не слишком располагала к тому, чтобы расслабиться. Как и наличие в доме моих родственников.