устали бешено где-то поровну

«Я всегда был фантазером и мистиком, и, признаюсь вам, Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. Я ходил по улицам, присматривался к иным, совсем незнакомым прохожим, изучал их лица и угадывал, кто они, как живут, чем занимаются и что особенно их в эту минуту интересует… И многие лица мне казались какими-то странными… Это город полусумасшедших., и это действительно так!»  — Ф.Достоевский — Теперь с самого начала. Повторяя заученные движения, Юри практически не обращал внимания на ноющую боль в ногах, на то, как они становились буквально каменными, еще немного — не сможет шевелиться. Хочется уснуть. Виктор почти даже не смотрел на него. Глядел в окно, куда-то вдаль, на бело-серый пейзаж, здания, будто нарисованные углем, слегка растертые по краям. На снегу люди, похожие на будто неосторожные отпечатки испачканных пальцев на белой бумаге. Холодный ветер громко свистит, заглушает мягкий скрежет коньков о лед, Никифоров даже вздрагивает, ощущение, будто неприятные резкие порывы вот-вот сдуют. Юри хочет сказать: «Смотри на меня». И, конечно же, молчит. Иногда Виктор чувствовал комкающую изнутри боль, когда на секунду ловил перечно-коричный взгляд с легкой поволокой усталости в зрачках. Юри не вписывался в Петербург, по крайней мере, так думал Никифоров. Слишком теплый, слишкомй светящийся, со слишком искренним смехом, со слишком наивным сердцем. — Ты уставший. — Я ничего не делаю, — Витя кутается в теплую куртку, прячет лицо за шарфом и смотрит вниз, чтобы не дуло в шею. Жуть как холодно. — Если кто и устал, так это ты. Натяни нормально шапку, дурак. Простудишься же. *** Никифоров не был таким уж напыщенным в жизни. Может быть, сказывается возраст, как он сам говорит, «стареет». Юри нравились мелкие, чуть заметные морщинки в уголках глаз, можно было бы сказать, что он любил его за мелкие недостатки только больше, но недостатки ли это? Не знаю. В жизни Виктор редко улыбался так же широко, как на публике. Нет, он смеялся, мог пошутить, толкнуть, все такое, но делал это по-другому. Спокойнее, как-то домашне. Кацуки припоминал ему этот распространенный стереотип, вроде «Россия для грустных». Стереотип? Не знаю. — Какой у тебя натуральный цвет волос? — Блонд. Я просто немного осветлил их. Убрал желтоватый. Раздражает. — А мне кажется, тебе и с желтым было бы ничего. Они мало говорили тем вечером. Спали раздельно, правда Витя совсем уж замерз, даже теплые носки с каким-то детским рисунком нормально не согрели. Виктор считал себя ужасным учителем. Он припомнил себе это, когда в два часа ночи пытался заснуть, вслушиваясь в размеренное дыхание в паре метров от себя. Он, честно говоря, совсем не хотел любить. *** — Питер плохо на тебя влияет. — Это мой дом. — Сути не меняет. *** Иногда, в дни непреодолимой бессонницы, Юри просил читать перед сном на русском; Виктор никогда не мог отказать, даже когда для виду предлагал пустырник или валерьянку. *** — В декабре бывают белые ночи? — Конечно нет, балбес. Только когда тепло. — Здесь и тепло бывает? *** Иногда Виктор специально говорил, что он ужасный учитель. Это значило ровно то, что он просил себя обнять или поцеловать в родинку под ключицей. Не то, что бы Никифорова возможно было переубедить хоть в чем-то, но Юри даже радовался порою этим жалобным интонациям. Он просто хотел дарить нерастраченную нежность, будто бы для этого нужен повод. Никифоров не говорил: «Я люблю тебя», — а говорил: «Оденься теплее». Виктор до одури любил акцент Юри, так что учил иногда его отдельным словам (в основном, кстати, нецензурной брани), а еще просил перед сном на русском сказать «я люблю тебя», никогда не объясняя значения. А Кацуки, хотя и нашел давно эту фразу в интернете, строил из себя дурака. Юри все реже носил очки, заменив их на линзы, а Никифоров никак не мог сказать, как любил его наивный, чуть детский «четырехглазый» вид. А Кацуки думал, что он выглядит привлекательнее. Впервые Витя обнял просто так неожиданно для второго: когда тот пролил на себя полуостывший химозный чай со вкусом фруктов, Юри не вырывался, даже несмотря на неприятную влажность на животе. — Знаешь, я вряд ли когда-то стану на лед. — Почему? — Не желаю видеть в тебе соперника. Лучше умереть. У Виктора из-за голубизны глаз на белках выделялись капилляры, и Кацуки иногда думал, что тот недавно плакал. Впрочем, это не так важно, Юри бы отдал все, чтобы раз увидеть его, эмоционально расшатанного и незащищенного. Иногда Никифоров чувствовал себя младше своего ученика. Он и не против. Вечером четверга Кацуки попросил спать вместе. Виктор молча отодвинулся от края кровати, освобождая место. — Почему ты так тосклив?  — Я зимой обычно всегда такой. — Неправда. — Правда. — Просто, — Юри повернулся к нему лицом, приложив руку к впалой бледной щеке. — Я боюсь, что я тебе в тягость. Что не даю тебе развиваться и торможу, заставляя прятаться от мира и…гроблю твой потенциал? Я не такой талантливый и привлекательный, как ты. Я нелеп. Я часто думаю, что ты достоин намного большего, чем учить меня. — Придурок, — Никифоров вздохнул и поцеловал кареглазого в ямку над верхней пухлой губой. Юри замер, боясь вздохнуть. — Придурок. Придурок. Выцеловывая россыпь родинок на животе, Витя не сказал больше ни слова на английском. Только на русском. Стыдно, а Юри будто бы и так все понимал. Виктор засмеялся впервые за долгое время. Каждую ночь они спали вместе.