И до и после

В бункере день и ночь смешиваются в вечные сумерки разбавляемые легким миганием от старых, всегда включенных ламп. Где-то в глубине пощелкивает один из множества счетчиков, скрипит пол под стулом Сэма. Общая тишина, в которой эти звуки разносятся с утроенной силой, давит, не давая успокоиться, увериться в правильности принятого решения. Правильного отказа. Очередного. Сэм, совсем как в детстве, обижается на него и объявляет молчаливый бойкот, засев за книги. Дин начиная звереть, ходит вокруг него с места на место, уверяя себя, что поступает верно. Сейчас трогать Сэма нельзя. И тогда нельзя было, стоит только посмотреть на эти узкие плечи и тонкие запястья, но прошлого не воротишь. — Сэмми, я не могу, — в который раз повторяет Дин, в ответ на брошенный вскользь вопросительный взгляд. Сэм перестал реагировать на отказы бурно и спокойно продолжает читать. Жаль, что в настоящие, сколько там, семнадцать? восемнадцать? он не был таким спокойным. Но Дин знает — все это напускное, и стоит ему потерять бдительность, как этот паршивец снова примется за свои провокации. Сейчас он руководствуется исключительно подавляющими здравый рассудок гормонами. — Сэм?.. — Если не хочешь сказать или сделать что-то достойное моего внимания — молчи. Дин отворачивается и непослушной рукой берет со стола начатую бутылку пива. Нервно глотая, он едва не давится. Его мучит жажда совсем иного происхождения. Жажда, погасить которую может только Сэм. Но он не смеет. Тогда он не думал, он брал свое, не оборачиваясь на возможные последствия таких решений. Но сейчас он старше и, как ему самому кажется, мудрее. Вот только Сэмми... Этот Сэмми, заключенный гребаным проклятием в тело подростка, тело, которое так любил брать Дин много лет назад, сводит его с ума. Нынешний Сэм не его, он того Дина, давно исчезнувшего, сгинувшего под гнетом Ада, боли, смертей и разочарований. Он нынешний не имеет на него никакого права. На такого него. Его Сэм — взрослый мужчина, выше почти на голову, с крепкими руками и толстым членом. Дин никогда не признается вслух, насколько сильно он любит этот член. От Сэмми, сидящего перед ним, даже пахнет иначе, почти что невинностью, еще не забытой юностью. Дин скорее отрубит себе руку, чем прикоснется к нему так. — Сэм, я не сплю с малолетками, — выговаривает Дин между глотками. Черт бы побрал сумасшедшую ведьму. Он не может решить, за что больше ненавидит суку, за то, что достала таки их именно таким извращенным способом, или за то, что Сэм застыл именно в этом возрасте. От Сэма-пятилетки проблем было бы куда меньше. — Я твой брат, а не случайная девица в баре. И ты уже делал это со мной таким. — Ты сам-то хоть знаешь, сколько тебе сейчас? — Тридцать один, — Сэм сверлит его спину взглядом. Дин чувствует его по пробирающейся под кожу дрожи. — Сэмми... Твое тело крайне далеко от тела тебя тридцатилетнего. Дин не рискует повернуться и посмотреть на него. Слишком опасно, его терпение умирает прямо пропорционально снова рождающейся похоти. Как же он хотел его тогда. Как он хочет сейчас! — Посмотри на меня, Дин, повернись. Тебе нечего бояться, это все еще я. Сэм знает его как себя, он читает каждую эмоцию, даже не глядя в глаза — вот так, упираясь взглядом в напряженную спину. Сканирует, прощупывает, просто улавливает каждую мысль, каждое ощущение. — Нам нужно искать выход. Нужно срочно узнать, как избавить тебя от этого дерьма. — Я кое-что нашел. — Серьезно? — в голосе прорывается надежда, неужели эта пытка кончится, и он сможет, наконец, отпустить себя, наброситься на родное крепкое тело, впиться губами в шею, оставляя следы, до боли сжать плечи?.. — Но, знаешь, у меня сейчас гормоны так и бурлят. Не могу мыслить связно... Дин отлично это понимает. Он еще помнит, каким был сам, да и каким Сэм был вот в таком возрасте — неуправляемый, горячий и такой жадный до ласки. Сейчас в этот коктейль вмешались недюжинный интеллект и хитрость. Такое выпивать лишь залпом, не думая, или выливать сразу. Три дня Сэм изводит его, провоцируя всеми доступными способами. Он появляется из ванной в чем мать родила, аккурат когда туда нужно Дину, чрезмерно низко наклонятся поднять что-то, что сам нарочно и уронил, попеременно облизывает и закусывает нижнюю губу, он делает все, чтобы Дин лишился разума или сорвался, чего он позволить себе никак не может — уж лучше комната с мягкими стенами. После их первого раза Дин настолько погружается в самобичевание за собственную несдержанность, что на неделю уезжает с отцом в другой штат на охоту, ни разу за это время даже не набрав брата. Впрочем, по возвращении его ждет сюрприз: Сэм не злится, не игнорит, он ждет его... чтобы повторить и продолжить, чтобы больше не прекращать. Дин трет лицо, запрещая себе произносить вслух, то о чем сейчас думает. — Забыл как дрочить, Сэмми? — он просто не может удержаться от какой-нибудь колкости. — В шестнадцать ты едва ли не по часу торчал в ванной. Каждый день. — Ровно до семнадцати, пока ты не... — Заткнись! — Дина едва ли не колотит. Сейчас как раз «самое время» вспомнить, что и как произошло на семнадцатый день рождения Сэма. Он отлично знает, как вывести Дина из равновесия, заставить дыхание сбиться, сердце пуститься вскачь, он знает, как заставить его хотеть. Те воспоминания стремительно рвутся наружу — сладкие, горячие, и такие неуместные сейчас. — Сэм, нам нужно думать о том, как вернуть тебя в нормальное состояние! Так что если что-то нашел — говори! — Я же сказал тебе, Дин, я не могу сфокусироваться ни на чем, кроме тебя сейчас. Просто не могу... Помоги мне, а после мы вместе разберемся с этим. Дин слышит, как он встает и медленно подходит, обхватывая его поперек груди. Тяжелый грудной вдох, и на этом хваленое терпение Дина Винчестера лопается. У Сэма невозможно тонкие запястья, если сравнивать с Сэмом теперешним, каким он был еще три дня назад. Длинные пальцы смотрятся странно и непривычно; Дин вспоминает, как любил это все до тех пор, пока не влюблялся заново, в каждый новый сюрприз взрослеющего тела Сэма. Дин разворачивается и, схватив его за предплечье, тащит за собой в спальню. Где-то внутри продолжает биться в истерике совесть, но громче орет инстинкт, велящий оберегать Сэмми, защищать его, беречь. Тот, что твердит — с Сэмми нельзя сейчас так, как привык за много лет, на полу, у стены или на столе. Толком без подготовки, по одной слюне. Дин бы мог и подставиться, но он уверен, Сэм хочет не этого. — Сэмми... что же ты делаешь?.. — Дин спрашивает в пустоту, Сэм же падает на не застеленную с ночи постель и призывно раздвигает согнутые колени. Дин пьянеет от его взгляда, от неприкрытого желания в нем, там внутри живет взрослый, уравновешенный мужчина, который сейчас не в силах бороться с требованиями собственного тела. А Дин не может побороть себя. — Дин, не стой там, хватит тормозить! — он почти приказывает, и на секунду Дину кажется, что он слышит подзабытые капризные нотки в его голосе, но тут же отбрасывает эту мысль. Как бы ни изменился Сэмми внешне, его душа осталась взрослой и уже прошедшей сотни испытаний, его ум все так же светел, заточен годами, его движения — движения его Сэма — размеренные и выверенные. И все же… — Я не могу... — Дин делает шаг назад. Сэм подрывается с кровати и впечатывает Дина лицом в стену у двери. — А я могу. Дин понимает, что уже не сбежит. От себя, в первую очередь. Быть может, он и смог бы, но кто сказал, что Сэмми так просто сдастся? Так даже лучше. Рука, резко дергающая молнию на джинсах; ладонь, крепко сжимающая член; горячее дыхание в шею. Дин ощущает волны жгучего желания, исходящего от брата. Он пропитывается им, он хочет, чтобы Сэм взял свое. Чтобы не заставлял его ломать что-то в себе еще раз. Снова. — Так хочу тебя... Почувствовать тебя в себе, как в тот раз… Помнишь? — Сэм с силой сдавливает налитой член тонкими пальцами и ведет кулаком вниз, второй обхватывая яйца Дина. — Тогда ты так не ломался. — Сэмми... — Дин не может сказать ничего больше, только шептать его имя, пока руки так правильно, так знакомо касаются его. Он откидывает голову, упираясь Сэму в плечо затылком. Он не в состоянии сделать вдох. Неправильность происходящего душит его сознание, пока оно не отключается полностью под давлением рук на теле. — Ты кончишь для меня, Дин? — Да, — Дин чувствует подступающий оргазм, чувствует, как ловко Сэм пальцами сдавливает мошонку. Кончить — единственное, о чем он может думать и чего хотеть. Становится совершенно все равно, какой Сэм сейчас прижимается к его взмокшей спине. Все равно, как он выглядит. Это он — его брат, его плоть и кровь, тот, ближе кого не было и не будет в любом возрасте, в любой вселенной. Они существуют вне всякого времени, их отношения за границей любых условностей. И Дин падает в удовольствие, откровенно наслаждаясь тем, что сдался, что не устоял, но все-таки выиграл. От оргазма подгибаются ноги, в голове шумит от дыхания Сэма, смешанного со стонами. Приходится схватиться за косяк, не давая себе свалиться на пол, — этот Сэм его не удержит. — Д-и-ин!.. — Сэм прижимается всем телом, вздрагивает и кончает Дину на рубашку. — Отлипни, — Дин разворачивается лицом к нему и замирает. Это самое охуенное зрелище в его жизни. Новое, то самое хорошо забытое. Его выкручивает очередной волной желания, он до безумия хочет оказаться в Сэме, взять его, заставить кричать и комкать в кулаках сбившуюся простыню, хочет увидеть, как меняются его черты под прессом удовольствия. Он просто его хочет. Именно таким, каким видит сейчас. Он хочет его любым. — Нам нужно в душ… — Сэм, пошатываясь, отступает назад, пытаясь справиться с болтами на джинсах. — А после ты мне, наконец, поведаешь, что узнал. Но это после. И душ тоже. В один шаг Дин преодолевает расстояние между ними и толкает Сэма на кровать. — Поздравляю, Сэмми, ты выиграл. Но… только не жалуйся потом. Сэм довольно ухмыляется и тянется навстречу. Все остальное после.