you're so golden

      минки открывает глаза и видит солнце.       каскад палящий ослепляет блеском — взглядом не ухватиться, танцуют цветные конфети в дымке, слишком.       минки фокусируется и видит хонджуна.       золото в волосах, он перебирает струны — одна за другой в порядке звенят сквозь помехи и туман, бодрая, звонкая, цепляющая, ухватить и тихо подпевать в такт. на хонджуне цвета пастельные, апельсиновые цветы на рубашке, цветные джинсы ручной кройки и подсолнух в волосах; цветёт. слишком яркий для глаз.       минки закрывает глаза.       так бывает, когда любишь. минки любит. и не хочет быть одинок. хонджун будто вывел его на яркий свет из тьмы и пустоты, под струящийся водопад новой цветной жизни, когда он был разбит, уничтожен. у минки в сердце была дыра гниющая прелью, и любовь хонджуна как исцеляющее противоядие.       хонджун в принципе человек любвеобильный. хонджун считает — у каждого человека внутри золотое сердце. минки мог похвастаться разве что позолотой, и то, потертой. совсем ничего не осталось.       перед руками — чужое горло, перед глазами — пелена слез с кровью. что-то бьется под ладонями, металл, свинец спирает воздух, легкие — не продышаться. сон не видит. ослеп. кто-то кричит. вокруг темно и внутри тоже. стагнация. назад, назад, на свет.       совсем.       хонджун буквально спас его, и других, кажется, тоже. они собрались вокруг всей комунной — разные, цветные, с ровным блестящим загаром лета, распивающие травяную бурду в бутылках, неухоженные, босые, все родные. минки не сочетается. наружный мир оставил след, несводящийся след на душе — он до сих пор носит рубашки и стогие штаны, как папа учил. почему он ещё тогда сбежал с ними на цветном фургоне — не ясно. диковинные индийские рисунки на покрытии действуют лучше наркотиков. минки вроде скрывается от отца, а вроде от неизбежного будущего. и немного от себя.       они давно поняли, что философию он не разделяет. он не подходит. у них у всех всё общее: одежда, комнаты, бутылки с колой, проекторы с пластинками, капиталы, трава и даже отношения. свободные. поэтому минки не подходит. и поэтому хонджун такой любвеобильный.       они лежат и смотрят в потолок. под спиной лохматый восточный ковер из психоделических завитков и кружащих по орнаменту узоров геометрических цветов вырвиглазных. минки полон лсд, воздух вибрирует. хонджун валяется на ковре, рядом — сон кожей чувствует — перебирает пластинки с проигрывателями и кассетами. «я покажу тебе», говорит: «я покажу тебе солнце». и сон смеется — зачем, на потолке синей краской намалевано небо. жестяное глухое небо с разводами. как дома. хонджун включает проигрыватель и тянет за руку минки на ковер. падает бессильно. спадает треск и шум. голова плывёт. уши заложило на секунду, а затем течёт — каждый усилитель, каждый объемный звук, каждый этнический цвет, каждый звучащий инструмент. хонджун сплетает их пальцы. окна выжигаются рыжим закатом белым. действительно, солнце.       хонджун ничейный. он боится чего-то — это минки чувствует. может революции, может опрессии, может войны — он не говорит, а лишь улыбается, и улыбка у него фальшивая до тошноты. минки бы ударил всей злостью, но он завязал. не хочет потерять. и высказывать беспокойство тоже — хонджун ничейный, и у него есть свои границы. не имеет значение, как они близки. вообще ничего не имеет значение — это первое, что минки хорошо у них усвоил. что и сколько стоит, какого ты пола, раб ты или пан, когда война и какой длины твой чек в банке — земной прах, заботиться о нём не нужно, надо развлекаться и строить мир с цветами в руках. минки заботит. очень даже. и пусть он этого не говорит, неужели хонджун не видит?       лиловые призраки пытаются убежать вдаль, но лишь ползают цветами по траве. в фанарях — космический свет ламп докторских, холодный и прожигающий, как ледяная вода. они среди толпы, трава танцами давно измята, а на сцене ещё кто-то выступает — минки плевать, он сбился с десятого выступления. у хонджуна в глазах плещется океан — красный, зелёный, синий, пурпурный, розовый. и минки налюбоваться не может. воздух под героином, всё тяжёло и тягуче, как в замедленной съемке — промотай вперёд пленку да пропусти душевные терзания внутри, сон. в огнях миражей и фейрверках ночи, хонджун — золотая икона на бархатном небосводе, и они, кажется, слишком близко. совсем-совсем, нос к носу. хонджун заинтересованно смотрит. бесстыдно улыбается. он знает, он всё прекрасно знает, что играет — трезвый минки поразмыслил, что это больно, пьяный решил, что красиво. пальцы горят в желании дотронуться. минки накрывает град эмоций.       целует. хонджун смыкает руки за его шеей в тонких браслетах и подаётся вперёд. берёт контроль. всегда так. цунами накрывает, топчутся люди — до них никому дела нет, все пьяные и опьяненые, пахнет духотой и горечью. хонджун смелый и слишком податливый, под руками словно тает., а минки сумасшедший и ужасно боится: сердца умеют разбиваться.       минки не хочет быть один, когда всё закончится.       — присоединишься?       он открывает глаза.       хонджун сидит рядом, при руке — изрисованная гитара, на кромке штанов расцвели лили с колосьями, минки помнит, как они их вместе рисовали.       он смотрит.       он будет молчать. как бы это не было больно. в хонджуне целый мир, фантазия, антидот душевный, он — один на миллион и миллиард сверху, минки ни за что его не отдаст.       в мире, где над головами в небе черном разрываются бомбы. в мире, где за ними гонятся отголоски прошлого кровавого столетия. в мире, где минки сам себя потерял: то, кто он такой и что-либо знал. в мире, где не знаешь, за что сражаться — он будет молчать, если это даст ему шанс держать хонджуна за руку.       хонджун — злая в своей открытой доброте фигура из солнечного золота, которая сводит его ночами с ума похлеще любой эйфории в кислотном стакане. и от которой он не может отказаться.       — да.