Игра отражений

Часть I

Иногда оба пути ведут прямо в пропасть. Поступок финалистов Семьдесят четвёртых Игр не понравился президенту. Очевидно. Неизбежно. Ясно и без чужих подслушанных разговоров. Правительство безжалостно к тем, кто нарушает правила. Оно безжалостно даже к тем, кто пытается им следовать. Разве предыдущие победители — не живое тому доказательство? Лавиния знает, что происходит за закрытыми дверями. Участь безвольной игрушки, товара, который покупают и продают — вот и приз за послушание. Так бывает, когда вся власть в стране сосредоточена в руках одного старика. Нет тормозов. Нет границ вседозволенности. Подчиняйся, не подчиняйся — всё равно проиграешь. Одинаковые дни сменяют друг друга быстро и бессмысленно. Сырой матрас в большом полуподвальном помещении, общий холодный душ, сборы, работа, работа, работа, работа, попытка не упасть с ног от усталости, подобие еды, работа, работа, снова сырой матрас — и так без конца. Рядом влачат своё существование другие: мужчины и женщины, молодые и постарше, новички и опытные. Все одинаково боятся пошевелиться лишний раз даже во сне. Все одинаково держатся за жизнь, несмотря ни на что. Говорят, безгласые — люди третьего сорта, но это не так. Они, скорее, предметы. Невзрачные элементы окружающей среды. Трибут любого дистрикта в порыве ярости может разбить как вазу в спальне Тренировочного центра, так и лицо тому, кто прибежит убирать осколки. И не увидит разницы. Почти никто в стране её не увидит. Удивительно, но всё это быстро становится привычным. Сознание искажается, прежняя личность умирает по частям. Начинаешь радоваться каждой мелочи: скудной пище, короткому сну, тому, что сегодня не высекли. Прошлое и настоящее словно разделены стеной, и лишь иногда эта стена исчезает. Например, когда лицо девчонки из Двенадцатого кажется тебе смутно знакомым, или когда кто-то по-настоящему знакомый находит тебя сам. Не считая сезон Игр, когда всё время занимает работа в Тренировочном центре, практически каждое утро приходится встречать в больших залах да длинных коридорах Музея Тёмных времён. Надзиратели здесь строги. Малейшая соринка в дальнем углу, один развод на зеркале в туалете — и к вечеру чья-то спина будет в мясо. Лавиния натирает злополучное зеркало уже примерно в двухсотый раз, когда одна из посетительниц музея заходит в помещение, становится рядом и странно замирает. Запрещено смотреть в глаза свободным гражданам Панема. Ну, этих мифических существ никто никогда и не видел, а потому на вошедшую девушку Лавиния поднимает взор без всяких зазрений совести. И стена вновь рушится. Они, как всегда, сильно отличаются друг от друга. Одна румяная, в светло-голубом платье, что почти сливается по цвету со стеной. Вторая бледная, с кругами возле глаз, резко выделяющаяся на общем фоне в своей тёмно-красной униформе. — Здесь есть… к-камеры? — тихо-тихо спрашивает девушка в голубом, почти не шевеля губами и дрожа всем телом. Вот же трусиха. Лавиния качает головой. И тогда эта девица буквально набрасывается на неё, сжимая в объятиях. Остаётся только ответить тем же. Лицо щекочут чужие мягкие локоны, ощущается какой-то свежий морской аромат. Это как долгожданный глоток свежего воздуха после того, как твою голову долго держали под водой во время пыток. А потом за дверью слышатся чьи-то шаги, и нарушительница правил обращения с рабами выскальзывает прочь. Уходит быстрее, чем вода сквозь пальцы. Губы сами растягиваются в улыбке. Что-то остаётся неизменным. Вечность назад ходили в одну школу две подружки. Одна была скромной и милой блондинкой с большими светло-голубыми глазами, любимицей учителей, а вторая — рыжеволосой и конопатой занозой у всех в заднице. Одну звали Лавиния, и другую тоже звали Лавиния, но в младших классах их в шутку называли Хорошая Лави и Плохая Лави, недоумевая, как они вообще смогли найти друг с другом общий язык. Первая девчонка была младшим ребёнком в большой дружной семье, любимицей родителей и старших братьев, цветком, оберегаемым от всех невзгод. Вторая осталась без родителей давным-давно в результате массовой аварии на трассе, а потому росла под опекой холодной и строгой бабушки, от которой постоянно сбегала. Блондинка делала домашку за обеих, а Рыжая защищала зазнайку от нападок. Так и жили. Шло время, подруги росли, но себе не изменяли. Первая оставалась всё такой же послушной и прилежной, почти идеальной. Вторая продолжала демонстрировать свой нрав, обратив его уже не против слишком строгих учителей, а в сторону чего-то большего. И это было совсем не безопасно. Тут и разногласия начались. Плохая Лави не боялась поднимать в разговорах запретные темы, каждый раз приводя в ужас Хорошую. Последняя тут же переходила на встревоженный шепот, даже если они находились одни в квартире. «Хватит… — говорила она. — Не надо об этом! Да, в нашем мире много несправедливых и… неправильных вещей, но мы ничего не можем с этим поделать. К тому же, не всё так очевидно. Просто перестань думать о чём не надо, не нарушай закон и живи своей жизнью. Пожалуйста…» Только невероятная сила давней дружбы не дала подобным разговорам рассорить их. Они продолжали общаться, пусть и не так тесно. Знали, что у кого твориться в личной жизни. А творился там у обеих полный бардак. Хорошая Лави переняла весьма старомодные взгляды на отношения от своих бабушек и дедушек, хотела скорее завести семью и детей, да побольше. Парней такой расклад, как правило, не устраивал, но спустя все разочарования она встретила своего принца, умного и скромного сына папиной подруги. Плохая Лави тоже успела потрепать кое-кому нервы, а потом познакомилась с Риксом — оптимистом, авантюристом, таким же придурком как она и душой плохой компании. Катиться по наклонной вместе стало веселее. Рикс знал всё и всех. Оказалось, сопротивление в этой стране всё-таки существовало. Не такое сильное, как хотелось бы, но не унывающее. Словно тайный мир, скрытый от глаз обывателя. Его члены держали друг с другом связь повсюду, извилистыми цепочками передавали информацию, которая могла оказаться ценной, распространяли запрещённую литературу и видеоматериалы, помогали политическим преступникам. Лави и Рикс не подозревали, как скоро им самим понадобится такая помощь. Они чувствовали себя бессмертными и непобедимыми. К тому моменту живых близких родственников ни оказалось уже ни у одного из них, а это чертовски развязывало руки. Прежде чем сделать человека безвольным государственным имуществом, система его ломает. Долго, эффективно. Но мысль о том, что терять уже нечего, всё равно может прийти в чью-нибудь голову, поэтому время от времени для особенно упрямых проводятся «экскурсии». В том месте всё кругом светлое, стерильное, неестественное. Оно словно сон при температуре. «Прошу, дамы и господа!» — каждый раз произносит кто-нибудь в форменном халате, улыбаясь и издевательски обращаясь к небольшой группе безгласых так, будто они вновь стали полноправными гражданами. И ведёт вперёд. К небольшим клеткам, где сидят, лежат или мечутся туда-сюда под действием препаратов жертвы научных экспериментов. Голые и избитые тела некоторых из них ещё похожи на человеческие, у других от себя прежних остался в лучшем случае один только взгляд. Почти обезумевший, но осмысленный. Ночами Лавиния так и видит эти образы перед собой. Кровавая чешуя пробивается сквозь кожу женщины со змеиными глазами. Мужчину с длинными щупальцами вместо кистей бьют током в наказание за истерический смех. Серое существо со склизкой кожей, безликое, но с огромным зубастым ртом, скулит и умоляюще протягивает руки на звук. Клешни, цепляющиеся за прутья клеток, бивни, раздвоенные зрачки, оглушительные вопли… После такого даже те, кому выпало трудиться в самых тяжёлых условиях, чувствуют себя счастливчиками и почти благодарны государству за милосердие. Хорошая Лави и её замечательный жили уютно, спокойно. В роскоши не купались, но и в долгах не сидели. Всего им хватало, всё устраивало в их собственном маленьком мире, полном гармонии. Пожалуй, этому можно было даже позавидовать. Тем временем без того беспокойная жизнь парочки врагов народа оказалась под угрозой. Где-то просчитались, чем-то выдали себя, или, может, просто не повезло. Из своей переполненной запрещёнными материалами квартиры Лавиния и Рикс успели смотаться до того, как к ним ворвались с обыском. К счастью, такой исход событий они предполагали заранее: давно подготовили рюкзаки со всем необходимым, включая оружие, давно договорились с кем надо. Переночевав в подвале у знакомого, почти без приключений добрались до нужного места, и вскоре товарный поезд уже уносил их прочь. Джетт — машинист из Шестого — был давним членом сопротивления и весьма угрюмым человеком. Беглецы ему не нравились. Он называл их идиотами и говорил, что они зажрались. Спрашивал, чего их не устраивало в Капитолии. Признавался, что на их месте никто нормальный никогда бы не полез куда не надо. Но всё равно помогал. Предстояло сначала проехаться больше суток в не слишком подходящем для путешествий вагоне, а затем выскочить в одной из пустошей и уже пешком отправиться на поиски полумифического Тринадцатого по видавшей виды карте. Убийственный план. Лавиния и Рикс сидели, обнявшись, на грязном полу посреди трясущихся коробок, через щели смотрели на проносящийся мимо мир. Они были одни друг у друга. Странно, но та дорога оказалась лучшим временем. Кульминацией жизни. Наконец-то стало ясно, что по-настоящему значит «свобода». Подруга больше не смеет приближаться, но то и дело появляется в музее, чтобы взглянуть издалека. В очередную такую встречу становится понятно, что она ждёт ребёнка, ведь даже просторная одежда не скрывает очевидного. Что ж, можно порадоваться за неё, хотя время для пополнения в своей семье она выбрала явно не самое лучшее. Что-то происходит. Квартальная бойня с её абсурдными правилами знаменует агонию режима, отчаянную попытку вновь взять всё под контроль. Никто даже и не удивляется финалу этих игр. Зато Лавиния очень удивляется, когда её бросают за решётку. Сперва думает, поймали на чём-то. Она порой общалась с другими безгласыми с помощью записок и совершала прочие мелкие нарушения. Но нет. Их с Дарием просто решили принести в жертву. Использовать для показательной казни. Обычное дело, в общем-то. Не они первые, не они последние. В камере холодно и сыро — привычно. Собрат по несчастью уселся в углу и смотрит в стену. Он из новеньких, а потому не успел растерять надежду на освобождение и нормальную счастливую жизнь. Ему тяжелее. Хотелось бы сейчас поговорить. Как никогда хотелось бы. Но не выйдет. По многим причинам. Остаётся лишь предаться воспоминаниям. Беглецы выбрались из поезда и отправились в путь через заросли. Останавливались редко и ненадолго, экономили скудные запасы еды как могли, костёр могли себе позволить только днём и только крошечный. Опасались диких животных. Ночами было весьма тесно ютиться в одном спальном мешке на двоих, зато относительно тепло. А ещё было красиво. Плотнее прижимаясь к излишне широкоплечему, зато такому уже родному телу Рикса, Лавиния не могла отвести взгляда от неба. Без светового загрязнения и облаков оно выглядело прямо как в кино! Чёрное полотно, усыпанное бриллиантами. Нет, даже бриллианты так не сияют. Необъятная вселенная. Когда-то, по слухам, люди умудрялись выбираться за пределы самой планеты: запускали спутники и орбитальные станции, выходили в открытый космос. А теперь посадили себя в клетку. Как же так? Последняя ночь тоже была полна лунного света, шелеста листвы, стрёкота сверчков и тихих разговоров обо всём на свете. А потом всё кончилось. Утром их ждали погоня, много крови и смерть. Жалеет ли она о своём выборе? Надо бы. Рикс мёртв. Она — бесправная государственная собственность, которая скоро умрёт тоже. Вот такая история с плохим концом. И ведь вовсе не обязательно было обрекать себя на муки. В отличие от участников Голодных игр, которым приходится выбирать между мучительной смертью и пожизненной золотой клеткой, у Лавинии была возможность просто сидеть тихо и не высовываться. Легко. Просто. Однако, каждый раз, когда она пытается представить другую жизнь — без сомнительных поступков и знакомств, без опасных действий — она понимает, что представляет уже не себя, а её. Блондинку с большими и вечно испуганными глазами. Правильную Лавинию. Совершенно другого человека. Нет, она бы точно не смогла иначе. Зачем существовать, вечно притворяясь кем-то иным? Вместо того, чтобы сожалеть, она думает о звёздах. О таких далёких, недосягаемых и невообразимо ярких. О планетах, галактиках… Погружается в собственные мысли глубоко-глубоко и не выныривает обратно, даже когда её хватают за волосы, рывком поднимают на ноги, тащат по длинному коридору и приковывают к стулу. В лицо светят лампы. Впереди — бледное лицо несчастного парня по имени Пит, позади скулит Дарий. Один из кретинов в белой форме подсоединяет провода и задаёт тупые вопросы. Играется, будто ждёт ответа. Вот же конченный. Но представление длится недолго. Один невыносимый разряд — и всё тело как будто вспыхивает, дышать невозможно, разрывающая боль в груди достигает своего пика. А потом сияние звёзд становится слишком ярким, и большая чёрная дыра поглощает весь мир.

Часть II

Более десяти лет спустя. Золотистые лучи садящегося солнца отражаются в окнах высоток, люди в блёклом и чёрном снуют туда-сюда. Она медленно бредёт по центру, сжимает в трясущейся руке ремешок своей облезлой сумки, приковывает презрительные взгляды. Ничего удивительного. Лавиния легко может представить себя со стороны: фигура угловатая, старая блузка немодного цвета морской волны вся измята, жидкие светлые волосы спутаны и висят совсем не красиво, лицо опухшее, а под глазами тёмные круги. Здесь таким не место, но ей всё равно. Хочется лишь скорее домой и выпить. Уже не слишком жарко, порывистый ветер заставляет развеваться многочисленные синие флаги, торчащие на каждом шагу. Впервые приходится возвращаться с работы пешком. Жаль, что нужный автобус отменили. Поддерживать чистоту в ресторане быстрого питания — весьма утомительное дело, после которого не до прогулок. Платят мало, зато начальству плевать, когда от кого-то из сотрудников разит перегаром. Жаловаться не на что, но… чёрт, как же далеко ещё идти. Очередной переход. Какой-то скользкий мусор под ногами. Не удержав равновесие, Лавиния падает на колени посреди дороги. А спустя секунду едва не попадает под колёса. Серебристый кабриолет останавливается почти вплотную, сердце бьётся словно бешеное. — Смотри под ноги, алкашка! — раздаётся юный голос с сильным говором какого-то далёкого дистрикта. Молодой человек в белоснежном пиджаке сидит за рулём и жжёт взглядом. С ним в машине две девушки и ещё один парень. На всех идеально скроенная одежда светлых тонов в классическом стиле и минимум аксессуаров. Судя по всему, это очередные везучие дети из семей, внезапно ставших богатыми и влиятельными после революции. В Капитолии такие живут давно, но их речь по-прежнему сильно отличается, так как общаются они исключительно в своём круге. — Дави её! — весело предлагает миловидная пассажирка с ослепительно сверкающими серёжками в ушах. — Хоть одной недобитой тварью меньше! В ответ водитель грозно ревёт двигателем, пока Лавиния поспешно поднимается на ноги и отскакивает в сторону за секунду до того, как машина уносится прочь. Нужно отдышаться. А ещё надо закупиться. Прямо сейчас. Магазин с полупустыми полками попадается на пути довольно скоро. Две бутылки дешёвого виски там находятся, и Лавиния открывает одну из них, как только выходит, выпивает немного прямо из горла, а затем поспешно прячет в сумку. Люди в форме тут повсюду. Не хватало ещё, чтобы арестовали. Улицы сменяют друг друга, становятся менее людными. Попадаются всё более обшарпанные дома. Дворы, перекрёстки, мусорные баки. Ноги болят. Проходит вечность, прежде чем появляются первые признаки того, что дом близко: сгоревшая старая машина, пустые флагштоки, на которые давно перестали что-либо вешать, валяющаяся на земле разбитая камера видеонаблюдения, какой-то помятый мужчина с безумно выпученными глазами, который идёт, смеётся и разговаривает с несуществующим собеседником, размахивая руками. Привычная картина. Добро пожаловать в неблагополучные кварталы. Говорят, гости столицы терпеть не могут центр. Всё, мол, там такое лживое-фальшивое-поддельное-ненастоящее. Местные клоуны раздражают их своей чрезмерной вежливостью, подхалимством, сомнительным раскаянием за всё на свете и вымученными слезами. Но районы вроде этого — совершенно иной мир. Во время войны здесь в последнюю очередь объявили эвакуацию, отчего все, кто жил в неудачливых кварталах, оказались в самой гуще событий. С тех пор царят здесь честность да искренность. Никаких лицемеров кругом. Только разной степени сумасшедшие, наркоманы, алкоголики, а также множество отморозков, которые вычислят, изобьют и ограбят чужака быстрее, чем он поймёт, что заблудился. Все фонари, кроме сломанных, резко вспыхивают. Лавиния снова прикладывается к бутылке. Домой до темноты она всё-таки не успела. Тусклое освещение выхватывает из мрака лишь некоторые части широкой улицы. Несколько компаний молодёжи проводят время, сидя или стоя возле облупленных стен зданий. Слышатся голоса и громкий смех. У одной из компаний стоит и светится неоновым светом старая колонка, аз которой довольно громко играет музыка. Под звуки электронной композиции с высоким женским голосом, поющем о любви, трётся друг о друга какая-то парочка. Лавиния прошмыгивает мимо, стараясь держаться в тени. Крепкий парень в расстёгнутой малиновой рубашке с бледным как у призрака лицом вдруг вырастает впереди. — Добрый вечер! — говорит он. Надо ответить. И она пытается. Напрягается и тихо хрипит, но её не слышат. У тех, других, слишком громкая музыка. Паника сдавливает грудь тисками, и уже невозможно соображать. Тело само ускоряет шаг чуть ли не до бега. Естественно, это оказывается плохой идеей. Парень остаётся на месте, зато какая-то рослая девица с синими узорами на бритой голове вылетает из неоткуда и впечатывает беглянку в стену на освещённом участке. — Здороваться не учили? — рявкает девчонка, скалясь, и её неровно нанесённая чёрная помада отпечатывается на желтоватых зубах. Лавиния дёргается, касаясь рубца на шее. — Эй, отвалите! Это моя соседка! — раздаётся звонкий голос откуда-то справа. Там, прислонившись к другой стене, стоит Клеона и курит, лениво накручивая прядь разлохмаченных волос на палец. Из-за тёмного цвета кожи и одежды её едва видно, лишь блестят жирные тени на веках да длиннющие неоново-зелёные ногти-сабли ярко светятся. Лавиния знает её давно. Долгое время была уверена, что милая девятилетняя болтушка, которую часто приходилось встречать на этаже, погибла вместе с родителями во время войны. Их квартиру обчистили все мародёры в округе, а потом опечатали. Но спустя много лет Клеона вернулась из детского дома — повзрослевшая, истощённая и невероятно агрессивная. — А какого хрена твоя соседка не отзывается? — задаёт резонный вопрос бледный парень. — У неё травма голосовых связок, — говорит Клеона. — И что? По-другому как-то пояснить не дано? — возмущается бритоголовая девица. — Нафига бежать сразу? — Погоди-ка, это случайно не та чокнутая, которая притащила к вам в дом бомжа с помойки и поселила у себя в квартире? — интересуется парень. — Она самая, — отвечает Клеона, безмятежно стряхивая пепел и снова затягиваясь. — У-у-у, понятненько… — В голосе парня теперь звучит презрительная жалость. — Ну, ты извини, подруга, — добавляет он, несильно хлопая Лавинию по плечу. — Бомжу привет! Отделавшись от компании, она спешит к дому. Кивком здоровается с парой стариков на креслах-каталках, что пьют да перебрасываются в карты возле входа. Тусклый холл, медленный маленький лифт, падающий из рук ключ — и вот, наконец, безопасность. Маленькая плохо убранная гостиная с голубыми стенами встречает привычной тишиной. От слишком яркого света болят глаза. Лавиния опускается на диван и пытается успокоиться. Выпивает ещё, гонит лишние мысли прочь, прикрывает глаза. Не помогает. Ничего уже не помогает. Малейшее эмоциональное потрясение — и прошлое вновь настигает её. Было холодно. Шуба, в спешке накинутая прямо на ночнушку, промокла от снега и согревала мало, но приходилось лежать в ней на ледяной земле, усеянной битым стеклом. Лежать и не двигаться. Притворяться мёртвой. Делать вид, что ничего не видит, не слышит и не чувствует. Ничего сложного. Разве не этим она занималась всю жизнь? Ледяной ветер то и дело приносил запах гари и чьих-то вывалившихся наружу внутренностей, пальцы леденели, а предательский пар наверняка вырывался изо рта. Оставалось лишь надеяться, что не заметят. В идеале следовало бы лечь лицом вниз, но большой живот позволял лишь оставаться на боку. Она обязана была выжить. Спасти себя и ребёнка. Она уже потеряла в толпе абсолютно всех, но тогда ещё наивно надеялась, что они живы. На той улице уже не было ни взрывов, ни криков, ни столпотворения. Лишь тяжёлые шаги множества ног и редкие выстрелы, иногда сопровождаемые чьими-то мольбами. Следовало переждать. Пока всё обходилось. Всё шло гладко, пока невероятной силы удар вдруг не пришёлся прямо на живот. Лавиния взвыла, широко распахнув глаза, и перевернулась на спину, тут же получив второй удар. Казалось, всё внутри взорвалось и превратилось в кашу. У мужчины в серой форме, что стоял рядом, было залитое кровью лицо и самые страшные глаза на свете, ещё более мёртвые и пустые, чем у трупов кругом. Он ничего не говорил, не ухмылялся и не злорадствовал, как остальные. Он даже не стал тратить лишнюю пулю, просто поднял с земли осколок побольше, рывком приподнял свою жертву за волосы и полоснул по шее. А потом ушёл, оставив хрипеть и хвататься за горло. В принципе, на этом всё могло и закончиться, но кровь почему-то хлынула не так сильно, как должна была, а дышать оказалось хоть трудно, но всё ещё возможно. Что-то пошло не так. «Лавиния, дорогая, мне так жаль! — намного позже говорил психиатр на любезно предоставленном государством бесплатном сеансе, куда пришлось пойти просто для того, чтобы выговориться хоть кому-то. — Но боюсь, что ты смотришь на ситуацию с неправильной стороны. Признай, что просто заплатила за свою жестокость и бездействие. Сразу станет легче!» Тяжёлая лампа на его столе так и манила. Хотелось схватить её и с размаху обрушить на голову клоуна из центра, а потом ещё раз и ещё, пока мозги не растекутся по полу. Но вместо этого пациентка лишь кивнула и вежливо продолжила беседу. В конце они с доктором пришли к выводу, что во всех её нынешних страданиях виноват Капитолий, потому что коварные врачи, вздумавшие её спасать, были местными. Что-то касается плеча, заставляя распахнуть глаза — Мар бесшумно опускается рядом. Кожа на его ещё молодом, но вечно усталом лице кажется серой. Большие глаза с воспалёнными белками смотрят обеспокоенно, а рот, из которого торчат острые зубы пираньи, слегка приоткрыт. Огромная клешня, заменяющая ему правую руку, безвольно лежит на коленях — он практически ничего не может ей делать. Плечо Лавинии он трогает своей более функциональной левой конечностью — щупальцем, длинным и гибким, как у гигантского осьминога, но покрытым бледной человеческой кожей, с кроваво-алыми присосками. Сюда его привело чувство голода. Пару недель назад он рылся в мусорном баке возле супермаркета неподалёку — скорее всего, искал выброшенные продукты с истёкшим сроком годности. Поиск не увенчался успехом. Сейчас, когда еда везде в дефиците, невостребованные товары встречаются очень редко. От незнакомки, внезапно решившей помочь, бездомный сперва шарахался, но потом всё-таки решился пойти с ней. Позже пришлось угадывать, как его зовут: сперва букву, а потом — само имя. Когда получилось, он даже сумел криво улыбнуться своим деформированным ртом. Приводить сюда неведомо кого — безумие и безрассудство. Откуда вообще взялся этот странный порыв? Возможно, его навеяли воспоминания об одной рыжей девчонке, которой когда-то очень хотелось помочь, но не получалось. — Я в порядке, — тихо хрипит Лавиния. Мар не верит. Осторожно обхватывает её своим щупальцем и прижимает к себе, даёт положить голову на собственное измученное плечо. Лавиния знает, что хоть новый мир и был жесток к Мару, он всё равно никогда не променял бы его на ужасы старого. А Мар явно знает, что хоть Лавиния и любит обниматься с безгласыми, она всегда бы предпочла старый мир ужасам нового. Получается, они враги. Им бы глотки друг другу грызть, но вместо этого они всё сидят и обнимаются. А какая уже разница? Всё равно все пути ведут в пропасть.