Заплутавший

— Бери слева! — Обходи его! — Да не с той стороны! — Ринк! Ринк пропустил удар. Тяжёлый кулак Медведя врезался ему в живот. В глазах замелькали чёрные мошки, а мерзкий ком подступил к горлу. То тут, то там мелькали напряжённые тифлинги. Они, заскучав по зрелищам, улюлюкали, свистели, оживлённо делали ставки, подбадривали своего родича. Едко пахло потом и зверобоем, сухим песком. Ринк закашлялся, вновь опасливо отступая, смотря на мир исподлобья и меча злобные взгляды. Рослый, но худой. Сухой, но гибкий. Он упёрся спиной в подгнившую бочку с тёплой водой, и фиолетовая рогатая махина по прозвищу «Медведь» направилась прямо к нему, виляя хвостом и победно усмехаясь. Однако гитьянки никогда не сдавались так просто, этому учила история и слухи, переданные из уст в уста. Бочка с хрустом развалилась, когда вся сила дьявольски мощного удара пришлась на неё, и вода, булькая и шипя, полилась на землю. Ринк уже был в нескольких шагах от своего противника. Его горделивая поза бойца изменилась: раньше он вздёргивал показательно подбородок, держался расслабленно и уверенно, теперь же голову он склонил пониже и скакал на месте, сжав кулаки. Ждал, специально стоя с солнечной стороны, чтобы ядовито-белый свет слепил чужие изжелта-зелёные глаза. — Да разберись ты уже с этой соплёй! — выкрикнула Ремира, подсчитывая монеты на ладони. — Сопля? — вмешался Барт. — Скорее блоха. Ты посмотри, как он двигается! — Побереги личико, Ринк! — как мог, поддержал его Астарион. — Оно ещё может нам пригодиться. В исключительно корыстных целях, разумеется. Шаг, ещё один, третий. Неповоротливый Медведь вознамерился прикончить его очередным решительным ударом. Наивный. Ринк поднырнул под тяжёлую руку и попытался резко выбить его ногу, лишить равновесия, но силы это сделать у него не хватило. Он быстро отпрыгнул назад, избегая мгновенного ответа и стискивая заострённые зубы. Стиль боя противника был ясен как день. Давить массой. Давить силой. С шелестом листвы, когда босоногий ветер взметнул пыль и покачал венценосные лимонные головы зверобоя, Медведь двинулся навстречу, потрясая тёмно-фиолетовыми кулаками, но больше не улыбаясь: «А ты, оказывается, вёрткий сукин сын, гит, — выдохнул он почти уважительно. — Бьюсь об заклад, в танцах тебе нет равных, но в бою... твои удары — это укусы комара на болоте». Ринк поморщил свой маленький нос, но пока не сорвался. Только следил за чужими тяжёлыми сапогами с металлическими набойками: они шаркали по земле, оставляли гигантские следы после себя, звякали при каждом шаге. Не самая практичная обувь. Они снова кружили друг напротив друга под свист, кричалки, далёкий стук кузнечного молота и задорную песню: «Жила-была девочка с завитыми рогами, о, с завитыми рогами». Ринк то отступал, то отскакивал назад, то пытался зайти за широкую спину Медведя, но тот следил за ним во все свои дьявольские изжелта-зелёные глаза, в которых плескался азарт, задор, интерес. Не было заминки. Не было спасительного упущения или неосторожности. Даже солнце спряталось за металлическими облаками, оставляя пятачок земли, сдавленный кольцом рогатых зрителей, на растерзание серым теням. «Ну и куда же подевалась вся твоя бравада? — с насмешкой протянул Медведь, сам сокращая дистанцию. — Перед боем ты строил из себя незнамо кого, а на деле так — мелкий кусачий клоп, — он показательно сплюнул и показал зубы. — Скажи, и все вы, гиты, такие трусы?». Слова огрели не хуже хлыста — Ринк вспыхнул. Ощерившись, он кинулся вперёд, жалея лишь о том, что вооружён одними ногтями да зубами, и выпалил: «Я вырву твой гнилой язык голыми руками». Его больное сердце стучало с удвоенной скоростью, набирало обороты. Оно пульсировало в глотке, в груди, в ушах, готовое вырваться из своей костяной крепости. Жёсткая жёлто-зелёная кожа горела, костяшки пальцев горели, виски горели, а каждая мышца была напряжена, как струна на лютне, — от любого прикосновения она могла запеть. Чёрная злоба, мешавшая ровно дышать, распирала лёгкие. Победа, такая привычная и пьянящая, манила золотой ладошкой, звала, дарила загадочные улыбки... Любой воин гитьянки чувствовал её вкус и редко терпел сокрушительные поражения. Всё во имя великой Влаакит. Сколько бы раз Ринк ни делал подножки, как бы ни подсекал ноги, как бы ни пытался надавить на коленный сустав, ужалить болевые точки особенно ощутимо — всё выходило боком. Он словно вёл битву с бесчувственной каменной глыбой, с гранитной скалой. Что-то не сходилось. Любая грязь из Фаэруна в прошлом никогда не могла сравниться с ним, даже будучи в несколько раз больше. Никогда. Его удары всегда находили цель, кулаки оставляли после себя синяки, трещины, переломы, если не лишали жизни... Ринк, подобно молнии, ускользнул от нового взмаха, но не успел среагировать достаточно быстро, когда выпрямился и понял, что взмах был ложным. Смотреть следовало за ногами, за теми проклятыми сапогами с набойками на носках... Он ощутимо стукнулся позвоночником и затылком, оказавшись на земле и едва не прикусив язык. Медведь играть в догонялки больше не намеревался. Навалился всем весом, придавил сухую грудь громоздким коленом, слушая проклятия на причудливом языке гитьянки. Мерзкая желчь подступила к горлу Ринка. — Тебе всего лишь нужно сдаться, — серьёзно сказал Медведь, его голос был низким с искорками презрения. — Ты уже проиграл. — Да пошёл ты, — просипел Ринк, пойманный и придавленный к земле. — Я могу бить, пока ты не сдашься сам, — продолжал Медведь. — Мне несложно. — Иди к чёрту, — Ринк с дерзостью плюнул ему в лицо, за что тут же получил удар в левое куцее ухо, и весь мир зазвенел. Он едва успевал закрывать лицо, на его заострённых зубах скрипел песок, покуда судья, молодой полурослик Калеб, бегал вокруг них. — Блоха попалась, — послышался сквозь звон голос Барта. — Давай сюда мои денежки, — говорила Ремира. — Ему конец. Захрипев, Ринк кое-как попробовал вывернуться, однако всё было бесполезно. Оглушённый, он упрямо цеплялся за сознание, которое пыталось покинуть его. — Побеждает Тавр, — как из другого измерения пропищал Калеб. — Это безоговорочная победа! Очередная победа! Лишь после этих слов Ринк почувствовал болезненное облегчение, точно с него сползла неподъёмная гора. Тело всё болело. Он открыл лицо и заметил, что Тавр, Медведь, фиолетовый здоровяк-тифлинг, стоял над ним и гаденько усмехался, забирая свой выигрыш — пять сотен золотых. Пять сотен золотых, которые отряд планировал потратить на провиант, лекарства, на починку брони и оружия... Монеты в кошельке прощально зазвенели. Проигрыш. Это был сокрушительный проигрыш с привкусом крови, сочившейся из разбитых губ. Ринк с уязвлённым чувством собственного достоинства хотел подняться на ноги, но дважды почувствовал, как те его подводили. Слабость. Обида. Головокружение. Резкая боль в левом ухе, в предплечьях. Тавр, продолжая улыбаться, протянул ему грубую руку — ту самую руку, которой до этого лупил со всей дури. Ринк презрительно скривил рот, решив не опускаться в чужих глазах ещё ниже. Кое-как, покачиваясь, медленно, но всё же смог встать. Небо было омерзительно синим, и солнце, которое обманчиво поддерживало его в самом начале боя, теперь насмешливо слепило глаза. Толпа тифлингов рассыпалась, но притоптанная площадь до сих пор гудела от их смешков и переговоров, которые текли в воздухе, как горные ручьи. «А не такие уж страшные эти гитьянки», «Да, вполне уязвимые», «Их так же, как и нас, возьмёт любой меч и любой кулак. Только бы они были без этих своих... драконов». Встряхивая головой, как побитый пёс, Ринк приблизился к Калебу — это был русый полурослик с золотым загаром, который периодически заикался. Тот сразу потупил голубые глазки, замялся, зазвенел связкой ключей. — Мои вещи, — Ринк рыкнул и протянул руку. — Моё оружие. — Д-да, да, конечно, — Калеб засуетился, отпирая сундук со снаряжением. — В-вам бы к лекарю. — Со мной всё... — он едва не покачнулся, прикусил до боли нижнюю губу, устоял, —  в порядке. — Вот, — Калеб старался не смотреть ему в глаза. — В-вы... неплохо держались. — Рот захлопни, — рявкнул Ринк, замахнувшись, но почти сразу опустил руку. Злость брала своё. Песок на зубах до сих пор скрипел. Каждая мышца болела. Ещё маячила впереди широкая спина Медведя, который уже активно с кем-то беседовал. Он втянул воздух носом, медленно, очень медленно, нацепил на кожаный пояс ножны, свой драгоценный кинжал и почувствовал себя всего на каплю менее паршиво. — А вот и наш победитель, — с нажимом протянули у него за спиной, пренебрежительно хлопая в ладони. — Ну, как самочувствие после того, как тебе отбили печень на глазах у целой толпы? Ринк моргнул, досчитал до трёх и развернулся. Перед ним, точно призрак, возник Астарион со своей фирменной кривой усмешкой: «Ты снова вляпался в дерьмо, и я этому свидетель». Холёный, чистый, с белым воротничком, выглядывавшим из-под аристократической кожаной брони. Белые волны его волос горели чистым серебром, а невероятная бледность дополняла образ эльфа, который выполз из какого-то древнего склепа. Глаза его тоже смеялись, сверкали ярче кроваво-красных рубинов. За два дня Ринк до тошноты насмотрелся на него. Он изучал его недоверчиво, хмурясь, оценивая каждое слово, мельчайшую мимику на невероятно чётком лице и теперь, снова рассматривая малокровные и, наверняка, мягкие губы, хотел выругаться, осыпать его оскорблениями, довести всё до скандала, но быстро прикусил язык. Ещё не хватало устраивать сцены перед тифлингами. Не второй раз за день. Глубокий вдох. Выдох. В запасе у него ещё остались крупицы самоконтроля, которые таяли быстрее льдинок в пустыне этого странного и непривычного мира под названием Фаэрун. Отвратительное непонятное место. Астарион сложил руки на груди, ожидая несдержанного ответа. На всякий случай даже приготовился закрыть лицо — а именно оно бы и пострадало, как и в их первую встречу. В тот раз он отделался сломанным носом. — Сгинь, эльф, — прошипел Ринк. — О, я бы с радостью сгинул, честно, но разве ты не заскучаешь без хорошей компании? Я ведь просто душка за слоями всей этой брони, — Астарион улыбался, да и весь он был одной сплошной улыбкой, едкой, с издёвкой. — К тому же что-то мне подсказывает, что ты даже до нашего лагеря не доползёшь в одиночку, не после того, как тебя избили, как маленького глупого щенка. — Ты... — Ринк закашлялся и ухватился за опору небольшого синего навеса, под которым прятался сундук, были подставки, висели на крючках ключи, накидки и большой пояс с красивой надписью на непривычном языке. — Да-да? — Астарион по-прежнему с интересом наблюдал за потугами Ринка держать серьёзную мину при плохой игре. — Знаешь, ты выглядишь сейчас так жалко: ну, действительно, побитый щеночек. Зелёный и до жути вредный, — он показательно стряхнул невидимую пыль со своих наплечников. — Я бы не стал говорить тебе ни слова... нет, стал бы, но это не отменяет того факта, что ты умудрился прошляпить все наши скупые сбережения. Я, конечно, никогда не был против хорошего развлечения, даже когда это приводит к кровавым последствиям... но в этот раз ты превзошёл самого себя, да ещё и как следует опозорился. Ну что, больше корона лучшего бойца отряда не жмёт? — Я не собираюсь оправдываться, особенно перед тобой, — Ринк кое-как поймал равновесие, болезненно скривившись, когда попытался отряхнуться. Сильная резь в плече заставила его прикусить язык. — Я верну все деньги до последнего гнутого гроша. — О, и как же ты собираешься это сделать? — удивился Астарион, когда они двинулись вверх по ступеням. Вёл Ринк. Шёл, прихрамывая. — Только не говори, что возьмёшь реванш. — Нет, — Ринк оскалился на молодую парочку тифлингов, которые начали активно перешёптываться, открыто его рассматривая. Он привычно стиснул левой рукой рукоятку своего кинжала. — Я просто перережу ему глотку. — И на тебя накинутся все тифлинги, — заключил Астарион, проведя пятернёй по волосам. — Мне, конечно, импонирует твой запал, если бы не одно жирное «но»: это совершенно, м, безвкусно и непрактично. Шишек ты набил себе уже по полной, а я насладился занимательным зрелищем дороже любого золота... Нет, умнее было бы просто его обокрасть. Оставить без последних подштанников. Кража — разве это не весело? — Весело? — Ринк остановился, быстро погоняв мысли в голове: он искал любого отмщения, мечтал хотя бы поставить фингал под глазом самодовольному тифлингу, но мысль о краже... она всё-таки звучала разумнее, как бы ему ни хотелось признать обратное. — В таком случае у него не останется ни монеты. — Такой настрой меня тоже более чем устраивает, — Астарион понизил голос. — Осталось только либо придумать блестящий план, либо гениально сымпровизировать, а остальное — детали и уточнения. Но сделать это нужно в ближайшее время, пока мы не покинули рощу. Желательно сегодня же, — он хрустнул своими длинными, совершенно эльфийскими пальцами. — Не думаю, что, став кальмарами, нам будет дело до денег. Но сначала, — приостановившись, Астарион порылся в своём рюкзаке, вытянул оттуда предпоследнее зелье лечения и передал его Ринку. — Выпей. В таком виде ты не страшнее злобной жабы, которая только и может, что надуться. — За злобную жабу можешь и получить, — Ринк сжал рукоятку кинжала, потом подумал, устало вздохнул и с жадностью опрокинул в себя красную вязкую жидкость с травянистым запахом. — А в этом я сильно сомневаюсь, дорогой, — рассмеялся Астарион. — Идёт уже второй день нашего несомненно полезного знакомства, и, судя по твоим словам и обещаниям, я уже давно обязан кормить червей на какой-нибудь солнечной полянке. Правда состоит в том, что я до сих пор живой и относительно здоровый. Ещё ни разу ты не пытался перегрызть мне глотку. — У меня ещё будет шанс, так что смотри в оба, — предупредил его Ринк и мигом отмахнулся, наслаждаясь тем, как зелье приносило с собой прохладу в этот жаркий день, умиротворение, облегчение, тихое торжество: срастались трещины, выцветали синяки... Он прикрыл глаза, останавливаясь и делая глубокий вдох. Какое бы облегчение ни приносило своевременное лечение, гордость гитьянки, втоптанная в землю сапогами с металлическими набойками на носках, была болезненно расцарапана в клочья.