Люсь, я иду к тебе

– Зин, а ты думаешь, правда в меня кто-нибудь влюбится? – глаза у Люськи огнём горят, в них надежда целым океаном плещется, и мне совестно даже сказать, что гадание – антисоветчина чистой воды и пережиток буржуазного строя. Я ведь не Горя, промолчу, лишь бы Люська подольше эту улыбку свою сохранила. – Интересно, кто? – спрашивает она, видимо, принимая моё молчание за положительный ответ. Хочется сказать: «Я, Люсь». Волосы её светлые на палец накрутить, в ямочку на щеке поцеловать. – Может, Сашка? – тыкаю наобум в первого попавшегося парня. Люська расцветает вся, улыбается несмело. Уши её пунцовыми становятся, и меня вдруг нестерпимо тянет открыться перед Люсей, высказать всё, что на душе лежит. «Что ж, Людмилка, – невесело усмехаюсь про себя, – в одном твои гадалки точно были правы: в тебя действительно кто-то влюбился. Только толку-то?». Люся такая счастливая, такая красивая, и я обещаю себе, что признаюсь ей после похода. А там – будь что будет. Справлюсь. У меня, в конце концов, есть всё время этого мира. *** Я держу её на руках, она всхлипывает тоненько, а у меня даже дрожать сил не осталось. Счёт уже идёт не на часы, на минуты. – Держись, – шепчу ей куда-то в область виска, – прошу тебя, только держись. У неё губы уже посинели от холода, ресницы белёсые слиплись в ледово-волосяную кашу. – Зинк, уходи, – Люся не говорит уже, шелестит почти неслышно. Я её тело только крепче сжимаю. – Я люблю тебя, кажется, – тихонько продолжает она. – Ты должна уйти. – Я тоже тебя люблю, Люсь, – улыбаюсь ей, по волосам провожу окоченевшими пальцами, в ямочку на щеке целую. Через пять минут и тридцать две секунды Люся засыпает навсегда. Смотрю на неё в последний раз. Теперь мне терять нечего. Встаю. Делаю шаг, другой, третий. Иду сквозь метель, боль, страх, и снег кажется таким мягким, манящим. Падаю, глаза закрываются сами собой. Снова улыбаюсь. Люсь, я иду к тебе.