Пурпур

      Черная юбка такая короткая, что ее и задирать не надо. Пальцы путаются в крупной сетке чулок, касаются жемчужной кожи. Дима пытается убедить себя, что не словил алкогольный трип, и что она реальна. Что она действительно податливо прижата к стенке крошечной кабинки женского туалета на третьем этаже общаги. Что она прижата им, что она размазала всю свою темную помаду, пахнущую черешней, по его губам и шее.       — Не порви, — шепчет хрипло и почти со смехом, тут же кладя на Димины руки свои узкие ладони с аккуратными ноготками под черным лаком. Дима опускает глаза: пальцы хватаются за сетку так, что правда, того и гляди порвут ее. Дима чувствует себя рыбешкой, попавшейся к рыбаку, и намертво запутавшейся в неводе.       И он совсем не против.       Она сама направляет его руки выше, туда, где на упругих бедрах, тонкой кружевной полоской, еще осталась узорная преграда.       Она смотрит с ухмылкой и уверенностью, с вызовом, и Дима, возможно впервые за всю свою жизнь, чувствует нерешительность. У нее глаза по цвету как дым от самого отборного косяка, и Дима чувствует себя обдолбанным, одурманенным и ведомым.       Кружева сползают легко, соскальзывают до самых коленей, прорешеченных чулками, и Дима опускается ниже вслед за ними.       — Оу, — чуть удивленно выдыхает она, когда его колени касаются пола, но тут же послушно расставляет ноги самую малость шире. Дима не уверен в том, что ему не подмешали чего-нибудь в напиток, потому что от простого алкоголя, еще и не самого крепкого, так вести не может. Не может в висках так бешено стучать, не могут пальцы, властно-желающе вплетенные в его волосы вызывать мурашки, прошивающие почти током его позвоночник, не могут перед глазами плясать багрово-пунцовые круги только от одних протяжных вдохов.       Он оглаживает кожу — живой мрамор, он готов молиться на эти бедра. Он готов умереть за первый тихий стон и стук, какой бывает, когда откинутая голова соприкасается с дверцей кабинки. Пальцы хватаются за его волосы сильнее, судорожнее. Одна рука нащупывает плечо, тянет наверх. Ее зрачки — черные дыры, космическая пустота, затопившая всю осеннюю серость в ее глазах.       — В моей сумочке, — выдыхает она ему в губы, не давая за ней потянуться, крепко держит за шею, и целует остатками черешневой помады, глубоко, жадно, не позволяя вздохнуть вдовль никому. Дима касается ребер под топом, потом задирает его. Она разрешает его снять — поднимает руки, открывая тусклому свету и спертому воздуху такое же черное кружево, как и то, что натянуто до предела между ее коленями. Над левой грудью — едва заметный и уже пожелтевший засос.       Дима оборачивается, кладет его на крышку унитаза, берет крошечную сумочку, открывает. В ней почти пусто — пачка тонких сигарет, телефон и несколько серебристых квадратиков. Разные, выбор покруче, чем в магазине, и Дима чувствует, непонятную обиду. Она лишь позволяет ему сегодня быть с собой. А завтра позволит кому-то другому. И послезавтра тоже.       Дима знает, какие ходят слухи, Дима знает, какими словами называют Олю. И знает, что на этот раз слухи почти не врут. Вытягивает презерватив почти наугад, рвет фольгу почти со злостью.       Она позволяет касаться себя без стыда и жадно смотрит за его рукой, которой он оглаживает кружевные узоры, она позволяет вжимать ее в стенку сильно и почти грубо — потому что она сама так хочет.       Так не хочет Дима.       Он выцеловывает каждый миллиметр ее молочной шеи, он двигается глубоко и медленно, он спускает лямки на плечи, и вдыхает сладкий запах ее крашенных волос.       Она стонет тихо и хватается за его плечи и спину, она упирается затылком в стенку, она дышит быстро и хрипло, она закусывает губу и матерится сквозь зубы.       У Димы перед глазами пляшут багряные всполохи, мешая смотреть на нее, и он чувствует все и сразу: ее дыхание на губах, упругость, жар, запах духов, басы от музыки из-за стенки, ее ногти на его затылке, бархатистость кожи, свои сдерживаемые стоны.       Багрянец меняет цвет на пурпурный, лишая обзора окончательно. Она стонет неожиданно громко прямо ему на ухо, почти дрожит, и Дима больше не может сдержаться: не с ней, с ней это невозможно.       Пурпур отступает, когда они стоят накрепко переплетенные, на ослабевших ногах, пытаясь отдышаться. Она тянется к нему и целует не так, как до: теперь медленно, благодарно и с обещанием повторить.       Дима чувствует себя избранным.       — Запиши мой номер, — говорит она шепотом, слишком громким для этой несчастной кабинки. Дима послушно записывает, пока она поправляет юбку и волосы, пока натягивает обратно топ и проводит по губе черешневой помадой. Ждет первого гудка, сбрасывает.       Оля проводит пальцами по его груди, целует в уголок рта и открывает дверь, выскальзывая из-за нее.       Дима закрывает защелку обратно и прислоняется к двери.       «Создать новый контакт».       «Та Пурпурная».