Объятия от Обито

Обито бежит навстречу, резко останавливается. Его немного заносит, впрочем, как всегда. Были бы очки, обязательно свалились бы на шею, как уже происходило несколько раз — у них уже разносилась резинка. Наконец-то решил их снять. Да и не солидно как-то их носить — четырнадцать лет скоро. Обито разводит руки, улыбается во всё лицо, жмурится и уже хочет заключить своего возлюбленного в крепкие объятия, но Какаши вдруг перехватывает его ладони, подходит на свой маленький шажок. Обито широко распахивает глаза от удивления, но через мгновение всё понимает; сжимает тонкие пальцы Хатаке, переплетая их со своими. Какаши аккуратно забирается на сандалии Обито, встаёт на носочки. Теперь их лица — на одном уровне. Они так близко, что чувствуют прерывистые вдохи и выдохи, расходящуюся мелкую дрожь в коленях и быстрое биение сердец друг друга. Одновременно хочется подольше насладиться этим моментом, и безумно хочется большего. Обито чуть отклоняется в сторону, ощущая, как его возлюбленный затаил дыхание, и мягко, нежно, невесомо, трепетно — будто и не он хотел только что кинуться на Какаши с объятиями — касается губами щеки чуть выше над маской. После — останавливается, отстраняется на мгновение, смотрит, как Хатаке не открывает глаза, как ждёт, как дрожат длинные белые ресницы, как пляшут тени на бледном, таком бесконечно красивом и бесконечно любимом лице. Обито целует чуть выше, целует так, что у Какаши подгибаются ноги — он чувствует, будто вот-вот упадёт, хочет что-то прошептать, но не может — не может ни пошевелиться, ни сказать что-либо — в голове всё путается. К счастью, Учиха быстро отпускает ладони Какаши — так, что у того на мгновение чувство бабочек в животе усиливается мимолётным ощущением падения, однако его предотвращают обещанными крепкими объятиями. Хатаке чувствует на шее шумное дыхание, и окончательно шалеет от всего происходящего. Когда делал свой маленький шажок к Обито, уж не думал, что всё зайдёт так далеко. А теперь и думать-то не может. — Сними её, — говорит Какаши, заливаясь краской, неверным от смущения и сбившегося дыхания шёпотом. У Обито в висках кровь стучит шумно-шумно, а в голове пусто-пусто. Он и почти не слышит, и не верит своим ушам, и думает, что ему, такому счастливому, это показалось, думает, что уже не может быть чего-то лучше произошедшего только что, поэтому переспрашивает таким своим глупо-влюблённым и будто извиняющимся голосом: — Что? — Сними мою маску, — пытается говорить чуть громче — не выходит, он сам не верит в то, что творит, в то, на что решается и ещё больше шалеет от своей решительности и предвкушения. Обито снимает и замирает, засматриваясь. Дыхание перехватывает, а думать совсем становится невозможным. Он теряется во впечатлениях. И смотрит-смотрит-смотрит, не может отвести взгляд. «Красивый. Красивый. Мой». И не может понять, говорит ли он это вслух или нет. Обито чувствует, как его спины невесомо касаются пальцами, как смотрят выжидающе, и до него наконец доходит, почему Какаши впервые позволил опустить маску именно сейчас.