Ich brauche dich

Кэйа роняет голову на руки, прикрывая глаза и облегчённо вздыхая. За сегодня это единственный раз, когда ему довелось посидеть чуть больше десяти секунд: усталость затапливает его, заковывая ноги в свинец, а сцепленные в замок пальцы заставляя мелко-мелко подрагивать. Сегодня обычный день, ничего выдающегося. На редкость… Трудный и полный дел, где он снова был как будто бы нарасхват: потерянные коты, нападения хиличурлов, разграбленные повозки торговцев и огромная гора документации, разом свалившаяся на него с рук других рыцарей Ордо Фавониус отбивала всякое желание улыбаться каждому, кто не может решить свои проблемы самостоятельно. Кэйа терпел, скрипел зубами и делал, делал и делал: усердно заполнял бумаги, от которых пухла голова не хуже, чем от вина из одуванчиков, усердно делал вид, что умеет перемежать активность физическую и умственную, а под конец плюнул на все и сбежал. Аккуратные стопки подписанных, вычитанных и рассортированных бумаг покоились на его столе в штабе с незаметным листком сверху: «Кот мисс Маргариты найдётся силами путешественника, по всем вопросам к нему». Не дождавшаяся ответа на собственный стук в дверь Джинн лишь только покачала головой, понимающе улыбнувшись. Совсем недавно подобным зачастую приходилось заниматься ей. Кэйа усмехнулся сам себе. Крепкий деревянный стул сейчас казался ложем богов, а стол рядом — спасительной опорой. Он лег на него грудью, укладывая голову на руки и с невероятной эффективностью игнорируя больно врезающийся в уставшее тело край. Голод беспокоил его не так сильно, как отсутствие сна, и стремительно тяжелеющие веки были тому доказательством. Он прикрыл их, кажется, всего на пару секунд — просто для того, чтобы в глазах не рябило от свечей, расставленных повсюду, — как тут же провалился в глубокий, нервный сон. Никого из обитателей таверны особенно не волновал капитан кавалерии, периодически вздрагивающий и жалобно хмурящий брови во сне: все они были слишком заняты выпивкой и пьяно-громкими разговорами о проблемах рыцарей, хиличурлах, девушках, путешественниках и разной прочей чепухе, набравшейся за день. Кэйю не беспокоило ничего из вышеперечисленного: он сжимал собственные предплечья до боли, утыкаясь взмокшей от пота синей челкой куда-то в сгиб локтя, и что-то неразборчиво шептал, кусая губы. Он устал. Устал так сильно, что хотелось выть: даже спасительный отдых не мог успокоить его досады и лишить бесконечной слабости, с которой он ничего поделать не мог. Масла в огонь, конечно, подливали и всплывшие с чего-то вдруг воспоминания: он вновь лицом к лицу столкнулся с собственным юношеством, со смертью отца, с разбитым братом и потерей навсегда тех, кто был ему, казалось бы, бесконечно дорог. Мужчина сильнее вжался лбом в предплечье, стараясь уйти от колюще-ледяных — таких же, как его глаз бога — событий прошлого, зарыться в остатки собственного тепла и провалиться глубже в сон, но ничего не помогало. Перед глазами стояла лужа крови, труп и рукава белой рубашки, измазанные в алом, и от этого хотелось блевать. Он не выпил за сегодняшний вечер ни глотка, а в желудке было все также пусто: уж если и блевать — то только собственным гулко колотящимся сердцем, выворачиваясь от боли наизнанку. Чья-то рука мягко огладила его по волосам, а плечи тут же ощутили приятную тяжесть и тепло чужого сюртука. Он расслабился резко, закутываясь в тепло, пока пальцы не прекратили сжиматься, а голова не улеглась спокойно, открывая часть измученного кошмаром лица. Его вновь огладили по голове: так нежно, осторожно и аккуратно, чтобы не разбудить, что все мышцы, сами того не желая, мигом превратились в податливый кисель. Кэйа постепенно возвращался обратно в сознание, различая чьи-то шаги и звон стаканов где-то недалеко от себя. Через секунд двадцать он распахнул глаза, протирая их кулаком после сна, и поднялся со стола, распрямляясь и хрустя позвонками, суставами, разминая затёкшее от неудобной позы тело. Взгляд, сновавший по опустевшему помещению, быстро уперся в бокал, наполненный, судя по запаху, чем-то виноградно-сладким, и небольшую тарелку прямо перед собой. На ней красовалось миленькое пирожное и воткнутой в него горящей свечкой; воск еще не успел все закапать, но мужчина действительно растерялся, не зная, что с ним делать и для чего оно здесь вообще. Когда он начал озираться в поисках того, кто мог за этим стоять, прислонившийся спиной к стене за ним Дилюк устало вздохнул, в упор глядя на него. — Я ведь ничего не заказывал, зачем это?.. — обернулся на звук Кэйа, заглядывая в его красные глаза. — Сэр Кэйа так заработался, что забыл о собственном дне рождения? — хмыкнул Дилюк, складывая руки на груди, — Ну, в таком случае, с днем рождения. Ты мой последний клиент, поэтому доедай быстрее и уходи, мне ещё убраться здесь нужно, — он помедлил, прежде чем продолжить, — И да, не забудь вернуть сюртук. Он оттолкнулся от стены и уверенным шагом направился к барной стойке, чтобы протереть её в который раз за вечер, потом вернуть на место давно убранную посуду и подмести абсолютно чистый пол. Все самые мелкие делишки, вроде бы не раздражающие, пока их не слишком много, были, как назло, переделаны. Даже рыцари Ордо Фавониус (впрочем, как и гражданские) доставлявшие обычно… довольно много неудобств, сегодня, на удивление, не буянили. День был на редкость спокойный, и если бы не затянувшаяся работа — он был бы, пожалуй, самым спокойным и прекрасным в его жизни вообще. Скорее бы закончить смену, которую он сполна отработал уже пару часов назад… — Ах, день рождения, значит… Я и забыл, что он вообще существует, — еле слышно пробормотал капитан, уставившийся себе в тарелку, — ну, что ж… с днем рождения меня, — улыбнулся он, по-детски задувая свечу и загадывая что-то, о чем никто не должен знать. Желание, которое он вынашивал все прошедшие праздники и шептал в дым затухающих свеч, закрепилось за ним с самого детства: желание обрести настоящую семью, тепло и любовь не умирало в его сердце, как дань собственному незавидному прошлому. Он обещал самому себе, что не отступится от глупых и детских привычек, даже когда станет «скучным взрослым», и, несмотря на возраст, уверенно продолжал делать вещи, укоренившиеся в его жизни так прочно, что щипцами из сердца не вытащить. Наблюдающий за этим нехитрым ритуалом Рагнвиндр грустно улыбнулся, чувствуя, как больно колет в груди. Из-за чего бы? Неужели подхватил вирус одиночества, которым так и разило от буквально пропитанного им спящего Кэйи? Не дай бог. Лучше удавиться, чем постичь участь небезызвестного капитана кавалерии Ордо Фавониус. Дилюк отвернулся, чтобы не видеть ничего, кроме освещенной мягким, желтым светом барной стойки, провел по ней ладонью в черно-красной перчатке и бережно смахнул несуществующие пылинки. Позади было слышно, как не особо активно ковыряет ложкой пирожное сэр Кэйа, как абсолютно не реагирует на налитый ему виноградный сок вместо вина и ведёт себя тихо-тихо — то ли нарочно, то ли вовсе нет. Наконец доев, Кэйа встал из-за стола; дерево тут же скрипнуло, отозвавшись на его действия. Идти до стойки совершенно не хотелось: отсутствие отдыха в его теле и зияющие раны на душе, все ещё ничем не прикрытые, демонстрировать было бы верхом нелюбви к себе и осознанием собственной несамодостаточности. Он высыпал перед Дилюком на стойку щедрую горсть монет, не считая их, и слабо улыбнулся, силясь скрыть хотя бы немного собственное разбитое состояние под природным обаянием. — Спасибо за пирожное, — взглянул в глаза, стараясь быть максимально искренним в ничего не значащих словах, — Прости, что доставил неудобства. Надеюсь, этих денег хватит. «Перестань все это говорить, тебе здесь не рады» Дилюк поджал губы, всячески демонстрируя свою отстраненность от диалога. «Уйди уже наконец, разве ты не видишь, что ему ты нужен в последнюю очередь?» — Я пойду. Мужчина, вздохнув, развернулся на пятках и двинулся к двери. Шаги давались на удивление легко, но сердце… вновь безумно громко стучащее сердце не хотело уходить вот так снова, не желая делать вид, что между ними нет ничего, кроме прошлого, ранящего до сих пор. Он уже почти взялся за ручку, чтобы толкнуть дверь вперёд, перешагнуть порог и забыть о всех тех сказках, что он напридумывал себе с детства: о счастливой жизни, о крепкой семье и опоре. О Дилюке, как… том, кем он дорожил по-настоящему, и… — Постой. Его схватили за запястье, силой удерживая на месте. Бесполезный орган в груди пропустил удар, а в голову резко ударило осознанием тепла чужой ладони без перчатки. Как… непривычно? Кэйа приподнял бровь, разворачиваясь к Дилюку, и спросил: — Что-то не так? Рагнвиндр же, продолжавший держать его за руку, еле слышно проговорил, глядя прямо в голубые глаза: — Того, что ты дал, не хватит, Кэйа. А потом добил, одними губами произнося желанное: — Мне нужен ты.