Часть 1
8 декабря 2020 г., 16:44
«пейте кровь Мою и ешьте тело Моё»: о чём это Иисус?(с)
У императора Тасянь-Цзюня неимоверно чесался нос, но — несмотря на весь испытываемый этим достопочтенным праведный гнев — перец чили все ещё был перцем чили на его руках. Поэтому пришлось почесать нос о плечо, и от этого движения гнев выкипел через край глубокой сковороды шапкой вспенившегося масла. Ебаный Чу Ваньнин! Вообще-то и не ебаный нихрена, потому что в последнее время его благородная бледность стала отливать нехорошим сине-зелёным оттенком, а попытки оттолкнуть императора смертных и бессмертных превратились в какую-то игру с двухмесячным котёнком. Весь Чу сделался подозрительно дохленьким: терял сознание после первого оргазма, а иногда и не дожидаясь его, позволял себе ломко пошатываться при ходьбе, оставлял сухо-потресканными, шершавыми губами кровянистый след на дворцовых ступенях... И ведь Тасянь-Цзюнь принял меры! Во-первых, несколькими ночами подряд он милостиво навещал покои императрицы, во-вторых визгливые вопли императрицы ему надоели, и он сходил ещё на неделю в маленький и победоносный военный поход, вырезал два подозрительных (первых попавшихся) клана, то есть — в-третьих — обеспечил учителю своего сердца и чресел период отдыха для сердца и чресел. По возвращении этот достопочтенный рассчитывал если не на душевное признание (в духе «о, как я скучал, мой повелитель»), то, хотя бы, на порозовевшие кончики ушей и бесстрастно-бесстыдную твердость тела в своих руках, а получил... Вытащенный откуда-то из подвала (судя по взлохмаченному и ошалевшему виду) лекарь мялся как девственница у алтаря, и этому достопочтенному пришлось лениво опереться на меч для ускорения его мыслительной и целительной деятельности. Трогать Чу Ваньнина, без движения лежащего ничком — на той же кровати в павильоне Алого Лотоса, на которую Император соизволил самолично притащить подозрительно лёгкое тело — трогать его у лекаря позволения не было. Поэтому тот боязливо шерудил руками в воздухе, что-то там отслеживая в духовных матрицах... — Ну, — негромко рявкнул Тасянь-Цзюнь, — или тебя можно возвращать на... — Налицо, — лекарь торопливо подавился словами, — налицо сильнейшее истощение, мой император, мы можем наблюдать, что складка кожи... — До его складок... кожи, — Мо Жань внутри всесильного императора всех людей поднял голову и полузабыто (тревожно и жадно одновременно) тявкнул, — тебе не должно быть ровно никакого, блядь, дела, говори по существу — отчего это и как это исправить? Если что, я его и пальцем не касался с полмесяца, не то чтобы чем другим, понятно? Лекарь изобразил всем телом грех подобострастия и сказал: — Этот вид истощения, мой император, лечится регулярным приемом такого целительного средства как пища — не менее чем три раза в день и... Этот достопочтенный открыл и закрыл рот. Чувствовать себя дураком было привычно другому достопочтенному, тому, который ходил у бледного, тощего... все ещё необъяснимо и сильно пахнущего яблоней в цвету, самого невыносимого, упрямого, блядского учителя в учениках, теперь он вырос, возмужал, надел Учителя на хер и не собирался с бухты-барахты узнавать, что кое-кто решил перехитрить этого достопочтенного. Уморить себя голодом! Разумеется, отличный план, охуенный и надежный, блядь, как барьер от мира демонов, Тасянь-Цзюнь пинком прогнал лекаря в направлении подвала, а потом наклонился к чужому безмятежно-белому лицу с угрожающей ласковостью: — Сука, я тебе устрою «истощение»... Валяйся, пока можешь. Я скоро вернусь. Ну как «скоро». Слуги, повара и замызганные подмастерья-поварята вылетели из кухни как пробки из бутылочных горлышек, но этот достопочтенный уже не обращал никакого внимания ни на что кроме отборнейших свиных ребрышек и блядского красного перца, чтоб ему треснуть вдоль и поперёк. Стручок укоризненно нашептывал императору, что было в его жизни время (императора, не стручка), когда... Когда Учитель Чу не ел острого, а ел только тофу с овощами да детские бульоны с рисом. «Он тогда и на хуе у меня не плакал, — резонно возразил Мо Жань (всегда — Мо Жань) кипящему соусу, — все течёт, все меняется, наебать меня вздумал, ты смотри, а?» — Ты мне смотри, — уж таскать полные тяжелые подносы, заставленное так плотно, что между тарелками и мисками не проскочит и таракан, Император наловчился в юности, хуй разучишься-то, а на что Ваньнину надо было «смотреть» он не придумал, потому что расстроился. Потому что этот дорогой хитрожопый страдалец даже не повернул головы и не моргнул (тяжело, медленно, слипшимися от слез ресницами... тьфу, блядь, не в ту сторону начал думать). — Ешь, а я буду смотреть, — скомандовал Тасянь-Цзюнь, подпуская в голос бодрости и уверенности в завтрашнем, послезавтрашнем и каждом вообще дне, — и чтобы все съел, этот достопочтенный пиздец как упарился над мясом! Но Чу Ваньнин не то чтобы почтения не проявил — он даже не повернул головы. Жалкий, слабый, запястья легко помещаются у Мо в ладони, остро тыкаются косточками и бессмысленно напрягаются жилками, последняя ниточка с «там и тогда», самодовольным петухом Мэнмэном и запахом яблонь в цвету... Этот достопочтенный заводился слишком быстро, но в мире больше не осталось людей, способных поставить ему в упрёк... хоть что-нибудь. Поэтому он продавил коленями подозрительно скрипнувшую постель, поймал одной рукой опасно накренившуюся миску с дымящейся свининой, а второй поймал чужое плечо, притягивая к себе и заставляя дорогого учителя сесть. Эта акробатика требовала от этого достопочтенного всего напряженного внимания и напряжения почти что всех мускулов в теле, а вот третьей руки — чтобы взять палочки и запихать мясо в упрямца — у него не было. Несмотря на всю живописную слабость и бледность, голодающий Чу Ваньнин крепко сжимал губы и больно тыкался затылком в императорскую переносицу. А ещё он оборонялся худыми коленями, локтями, веками, полуприкрытыми с выражением презрительной усталости, и в конце концов (спустя пятнадцать секунд) Тасянь-Цзюнь заебался от этой хуйни. И его осенило. — Если ты не хочешь сидеть смирно на постели, — сказал он с предвкушением, остро переживая миг собственной гениальности, — то я помогу, мне несложно, тебе приятно. Император слез на пол как благовоспитанный пёс и начал раздеваться. Несмотря на всю тщательную и выдержанную стилистику «я труп не трогай меня» Чу Ваньнин почему-то слегка порозовел ушами и еле заметно стиснул пальцы на бёдрах. — Не стоит особо предаваться мечтаниям, — остудил его пыл этот достопочтенный и полез в изголовье, перетягивая ломко-неподатливое тело к себе на колени, задирая подол длинной белой тряпки, в которую Учитель за каким-то хером постоянно пытался спрятать свою красоту, — то, что я буду тебя ебать, не означает... ох, бля... Красота оказалась тугой и нежной, как в первый раз, и тщательно запустивший в неё пальцы этот достопочтенный на секунду сбился с мысли, туго, жарко, гладко, о чем это он говорил... А. Коленом император чуть не перевернул на пол (нахуй) с такой любовью заполненный поднос — еда. — Не означает, что ты не будешь есть, — закончил он глубокомысленно и толкнулся — пока только головкой, чудовищно медленно насаживая задрожавшего мелко и приятно Ваньнина на свой хер. Терпения на плавное и постепенное проникновение у него, в общем как и всегда, немного не хватило, поэтому Чу все-таки умудрился открыть рот в беззвучном коротком выдохе, когда приземлился на бёдра этого достопочтенного до конца. Буквально этого Тасянь-Цзюнь и добивался — он с молниеносной скоростью (и прямо ладонью, одна палка в учительском теле уже торчит, похрен уже) зачерпнул из миски пару свиных кусков с жирным, густым соусом и плюхнул эту аппетитнейшую (конечно, сам достопочтенный обжаривал на высоком огне, сам, своими этими руками добавлял тонко нарезанный имбирь, сам пробовал на сладость) смесь между чужих приоткрытых губ. Несмотря на императорскую смекалку дальше размазанного по лицу Ваньнина (а в основном, почему-то, вся порция оказалась на животе самого императора) первый пельмень (комом) не прошёл. Чу Ваньнин сидел у него на бёдрах, максимально отклонившись назад, чтобы как можно меньше соприкасаться с телом самого ненавистного ученика, измазанный блестящим от подстывающего жира соусом подбородок придавал его лицу одновременно комичный и пугающий вид. — Какой ты неряха, Учитель, — Тасянь-Цзюню все ещё было весело, но чужое упрямство как будто ставило целью вывести его из себя за несколько жалких секунд. — Хочешь, чтобы я макнул тебя в миску за волосы? Или нет... тебе определённо нужен дополнительный стимул, не так ли? Он поддал бёдрами и сказал, не меняясь голосом, так же весело и деловито, каким тоном обычно спрашивал «сколько раз шлюха Чу кончила за ночь?»: — Если ты прямо сейчас не начнёшь есть мясо, которое этот достопочтенный приготовил для тебя со всем кулинарным искусством и дохуя огромным сердцем, я за пару дней притащу сюда Сюэ Мэна. И буду ебать его в жопу своим мечом — не этим, на котором ты удобно устроился, а тем, который не носит имени — до тех пор, пока этот болван не кончит... Или не сдохнет. Ваньнин шумно (и мокро, носом у него пошли непонятные слёзы, этот достопочтенный и не делал ничего толком, просто держал его на хуе и время от времени гладил по щеке вымазанными во вкуснейшем соусе пальцами) засопел и понятливо дернулся в правильную сторону. То есть вслепую потянулся за свиным рёбрышком. Чтобы наградить его усердие, император просто вынужден был поменять их позицию (этого достопочтенного, Учителя этого достопочтенного и еды для Учителя этого достопочтенного). На четвереньках Ваньнин оказался очень удобно — лицом как раз напротив миски. — Не хотел есть как человек, — Тасянь-Цзюнь шлепнул его по ягодице, оставляя жирный отпечаток, — попробуй как соба... Обсасывай каждое ребрышко до конца! Помнишь, — он наклонился и почти улёгся грудью на чужую худую спину, содрогавшуюся от мощных, таранящих движений, ласково обхватил горло Чу Ваньнина, пальцами прослеживая путь каждого кусочка, — как ты смотрел на этого достопочтенного, когда он «слишком непочтительно» ел? Как презирал его, как сводил брови на переносице, как одергивал рукава — ослепительно белый и недосягаемый старейшина Юхэйна, в вечном трауре по отсутствующему в заднице крепкому хую... Ваньнин давился, но послушно продолжал пихать в себя мясо. Тасянь-Цзюнь ненавидел его больше собственной ублюдочно-собачьей жизни, но давал ему короткие передышки, оставаясь глубоко внутри и только сжимая чужие рёбра в собственническом, жадном, до синяков и трещин . —Попробуешь сблевать, — доверительно и интимно шептал этот достопочтенный в чужое ухо, — соберу и запихаю обратно. С двух концов. В конце концов, на экстремальность методов лечения жалоб он не принимал. И вообще не принимал — только давал. Своё тело, свою еду, свою сперму, свою самую искреннюю ненависть, и этот Учитель не смел... отказываться. Ни от чего из вышеперечисленного.***
Чу Ваньнин слишком долго прожил, подпитываясь энергией ядра. Настолько долго, что забыл, как оно бывает с оставшимся ему в жалкое владение-пользование слабым и смертным телом без малейшего остатка духовных сил. Забыл, что этому телу постоянно требуется что-то есть и где-то спать, потому что его жизнь превратилась в одну слипшуюся холодными рисинками полосу из боли, яростных животных случек, унижений на глазах у толпы, неправильной, поломанной похоти, красных шелковых простыней, холодных и очень твёрдых каменных ступеней, он просто забыл и не должен был так жестоко расплачиваться за... Он удержал в себе все. Мясо со свиных рёбер и сперму любимого ученика, острый (но не слишком, а в самый раз, еле-еле, как старейшина Юйхэна любил в прошлой жизни) соус и какой-то травяной отвар, который чужие жесткие руки вливали ему в рот, больно сжимая подбородок. Достоинство Чу Ваньнина не позволило ему извергнуть наружу ни капли прихотливой императорской любви, а слёзы... Слёзы не в счёт, потому что Мо Жаню нравилось трогать их языком (Мо Жаню, потому что в такие моменты в чужом хищном лице не оставалось ничего императорского — почему-то это был все тот же слишком своенравный, талантливый, беспутный, единственный ученик). Мо Жань на прощание вылизал его от заплаканных глаз до кончиков поджавшихся пальцев на ногах — по-собачьи широко, настойчиво, мокро. — Этот достопочтенный будет самолично следить за твоим... насыщением. Живот Чу Ваньнина в ответ предательски заурчал, Чу Ваньнин в ответ постарался умереть, но у него не получилось.
