Часть 1
10 декабря 2020 г., 23:39
Cavetown – Sweet Tooth Arctic Monkeys – 505 The Neighborhood – W.D.Y.W.F.W.
Когда Рюноске видит его во второй раз в своей жизни, ему кажется, что жизнь решила над ним жестоко посмеяться. Конечно, это был не первый такой раз и, видимо, далеко не последний, но сердце — по крайней мере, его несчастные остатки — на секунду замедляет ход. Он давится воздухом, когда видит на чужих губах нерешительную улыбку, и по инерции хмурится, желая дать самому себе оплеуху, ведь ну просто невозможно отреагировать еще глупее, чем он сейчас. Он идет прямо навстречу ему и пытается найти хотя бы одну причину, почему вообще сюда пришел. Пытается вспомнить, как все это пришло к чему-то подобному, но в голове звенящая пустота и хочется разве что закрыть глаза, неожиданно осознавая, что все это просто чертовски странный сон. Сейчас он проснется и жизнь продолжится в прежнем темпе с привычными декорациями. Снова будет много крови, темноты и ни единого лучика солнца. Черный на этом парне выглядит настолько элегантным и подчеркивающим легкую мальчишескую угловатость, что взгляд не оторвать. Он словно вышел из гримерки театра, только что отыгравший свою роль драматичного юноши, влюбленного в какую-нибудь наверняка недоступную барышню, готовый за нее жизнь отдать, да так и забыл выйти из образа. Такой очаровательный и неловкий в своей непередаваемой красоте. Взгляды его короткие, волнительные, искрящиеся, как солнечные лучи через призму росы в раннее утро. И эта улыбка, что подобна… Рюноске по-настоящему подвисает и внутренне очень сильно раздражен этой реакцией, но ничего не может с собой поделать. Просто смотрит на этого странного — буквально натурально оборзевшего — парня и едва ли не хочет инстинктивно дать по роже за такую наглость. Инстинкт самосохранения был рожден вперед самого Акутагавы, поэтому мысль свалить подальше себя тоже долго ждать не заставляет. «Убей или проваливай», — думает он и поджимает губы, когда Атсуши начинает что-то говорить о солнечной погоде и судьбе. Он тараторит о том, как вчера выгуливал соседского пса и как промокли его вещи, когда тот утянул его в озеро, смеется над мимо проходящим ребенком с перемазанными шоколадным мороженым щеками и выглядит совершенно счастливым в этом своем монологе. Акутагава честно не знает, почему он все еще здесь. Пытается придумать хотя бы одну причину, но отчаянно залипает на широкую улыбку собеседника и кивает невпопад. Между ними непреодолимая пропасть и он как никогда отчетливо это чувствует. Накаджима из совсем другого мира, из недостижимого для Рюноске мира. И впервые он чувствует себя таким жалким, безнадежным, изголодавшимся по нему. Из этого бы никогда не вышло ничего хорошего. Вот что крутится в его голове, когда он соглашается на третью встречу, и Атсуши выглядит совсем немного смущенным этим фактом. А потом он рассказывает о себе. О том, как родился в Токио и как переехал в возрасте трех лет в Киото. Как впервые влюбился в одноклассницу и как участвовал в спортивных школьных соревнованиях. О коте по имени Полночь, которого он нашел, когда возвращался от друга посреди ночи под ливнем, а потом как тот поцарапал ему ухо. На мочке, если очень приглядеться, можно было едва-едва различить белесый старый шрам. В пятнадцать он заболел ангиной и получил осложнение, из-за чего провел в больнице около месяца, а потом был вынужден с репетитором догонять школьную программу. Его даже оставили на летнюю школу, чтобы подтянуть некоторые предметы. А потом он поступил в Йокогаму в надежде найти себя в том, что ему нравилось больше всего, а еще из желания рассказывать людям правду. Колонки с новостями, политика и тематические журналы его совсем не интересовали. — И что, нашел себя? — Все еще в поиске, но, думаю, я уже близок, — с мягкой улыбкой отзывается он и отпивает из своей банки пива. Это не было романтичной историей о внезапной любви в большом городе со свиданиями в кофейнях и неловкими поцелуями на задних рядах в кинотеатре. Скорее, нелепой случайностью, где они выбираются ночью прогуляться по порту с банкой пива и соленым крекером, а потом к утру прощаться где-то у станции метро. Это было неказистой издевкой жизни, где Накаджима тянет мафиози за руку через толпу людей в парке аттракционов, чтобы выйти через дыру в заборе к закрытой пристани и просидеть на ней до двух часов ночи. Все эти нескладные отношения завязываются в тугой узел на бледной шее с такой скоростью, что Рюноске сам не понимает, где был упущен момент. Та точка, где он должен был остановиться. Атсуши совсем не милый. Он заливисто смеется и до раздражения шумный сам по себе в хорошем настроении. Он злится и негодует так, словно готов растерзать любого, кто перейдет ему дорогу. И иногда просто до простого туп в своем непонимании того или иного. Накаджима совсем не мальчик-главный-герой, в которого влюбятся все девчонки. Он не положительный с макушки до пят, но очаровательный в своей воле к жизни, в азарте и желаниях. И Акутагава не понимает ни черта, когда пытается объяснить самому себе нахрена ему вообще так рисковать. Что в этом неугомонном парне вообще такого, что взывает к давно погребенным под тоннами бездыханных тел чувствам мафиози. «Бездна взывает к бездне». У Атсуши губы сладкие от ликера и слегка горчит на языке послевкусие пары последних шотов в баре. Идиотский брелок с пушистым кроликом на ключах от квартиры звенит маленькими колокольчиками у самого уха Рюноске. И все это — концентрация большого провала. Он раскрасневшийся, запыхавшийся и не оставляет ни одного шанса, чтобы сбежать прямо сейчас. Все в той же истории о большой любви ему снова нет места, потому что «хороший мальчик» при всем своем амплуа безобидного кролика оказывается настоящим тигром, и его когти уже вонзились в беззащитную кожу жертвы. Расемону просто не угнаться за ним. Не при полной капитуляции хозяина. И Акутагава честно ведется, слизывая приторные выдохи с чужих губ, и выхватывает ключи. Тепло прижимающегося к нему тела отдает разрядом тока под кожей, ключ попадает в скважину не с первой попытки, дверь же хлопает уже где-то на периферии, стоит им ввалиться в темноту крохотной квартирки. Все это совсем не ощущается, как секс на один раз. Акутагава прекрасно знает этот привкус стали на языке, холод под кожей и безразличную грубость. Снять кого-то на одну ночь лишь ради разрядки — все равно что вынести мусор. Но он обламывается и здесь. Ловушка снова захлопывается, и он оказывается один на один с хищником. Невозможно быть очарованным настолько, чтобы искать пути отступления. Невозможно хотеть кого-то настолько, чтобы пойти против всего, что строил годами, на чем создал идеальную схему выживания. Но все догмы разбились у его ног в осколки, разлетаясь по черепной коробке отзвуком чужого дыхания. Эта связь закручивается с такой скоростью и крепнет так стремительно, что отступать оказывается некуда. Очередная дверь захлопывается прямо за его спиной с немым стоном, пускающим по коже мурашки. Именно в этот момент он впервые признается себе, что на самом деле это именно то, чего он хочет. Но лишь Атсуши достаточно честен между ними двоими, чтобы понять это настолько раньше, чтобы позволить этому произойти именно сейчас. Он позволяет Рюноске узнать себя первым. Рассказы о жизни — лишь малая часть огромной катастрофы. Между ними тактильность превращается в созависимость с первой же ночи. В какой-то момент даже взгляд начинает говорить больше, чем слова. В какой-то момент урвать одно касание, один поцелуй, один взгляд становится достаточно важным, чтобы необдуманно нестись на другой конец города в двенадцать ночи. Веская причина «хочу», и сонный Накаджима хрипло смеется ему в шею, встречая на пороге уютной, но безбожно маленькой квартиры. — Останешься? — Только если ты хочешь. — Ты хотел сказать «тоже хочу»? У Атсуши над пупком в районе солнечного сплетения геометрическая татуировка в виде тигра, и Акутагава думает, что это так чертовски иронично. Он касается чернильных линий, и кожа под пальцами, губами невозможно мягкая, теплая, пьянящая. За ней — едва различимое родимое пятно, которое он так отчаянно пытался перекрыть. Так у белоснежного тигра оказывается светло-бежевое пятно в области носа. И они продолжают изучать друг друга на протяжении мелькающих вспышками мимо них дней. Так проходит месяц, за ним второй, третий. Атсуши был его сокровенной тайной, которую так сильно бережешь не столько в страхе потери, сколько в наслаждении этого безызвестного островка реальности. Никто в целом доме, за стенами старой квартиры и не представлял, что таится в ее тенях. Какие кошмары приносил мафиози вместе с собой в это место. И темнота за окном, за спиной ночного гостя скрывала их от всего остального мира. Правда, и сам Накаджима не знал об ужасах, следующих по пятам за Рюноске. Не знал о руках по локоть в крови, о скалящейся смертоносной способности и горах трупов. Все это было спрятано в темном углу закрытой комнаты без ручки, и он отчаянно хотел, чтобы Атсуши ее не замечал так долго, как это только было возможно. Мысль о том, чтобы рассказать всю правду, даже не приходила в голову. Это даже представить было смешно. Не было ни единого шанса, что Атсуши бы захотел остаться с преступником, с по-настоящему опасным преступником. С человеком, имеющим способность подобно Расемону. Жизнь Накаджимы была некой легкой мелодрамой с вкраплением комедии, в которой совсем не было места хоррору. И едва дрожащее в слабых спазмах сердце Рюноске впервые откликнулось на зов извне, заставляя задуматься об этом. Может, не вся его жизнь была сплошным ужасом? Быть может, если попытаться разделить мафию и себя хоть в каких-то рамках, у него был шанс? Думать о чужой безопасности было непривычно и на удивление незнакомо сложно. Никогда еще в его жизни не было того, что так сильно бы хотелось сохранить. Что-то, что приносило и боль, и неосознанный трепет. Акутагава почти ломался от всех этих чувств, питающих когда-то непригодное к жизни сердце. Пока оно билось в конвульсиях восторга, мозг давил по тормозам, крича о том, что ему следовало бы уносить ноги. Только те так или иначе вновь приводили к одному и тому же месту. Губительные чувства в конце концов не оставили в нем места сомнениям. Он хотел этого так сильно, что был готов ко всему. Знал, что может однажды сильно об этом пожалеть, что ставит все на кон и впереди ничего, кроме катастрофы, ждать не приходится, но… — Что с твоим лицом? Накаджима в нерешительности коротко улыбается, и в этом прослеживалось все: от напряжения до нервного ожидания. Обычно отстраненный Акутагава казался враждебным, серьезным, напряженным. Словно сейчас должно было произойти что-то непоправимое. Что-то, чего Атсуши, вероятно, совсем не хотел видеть, слышать. — Нам нужно поговорить, — хмурится мафиози, поддевая пальцем пятку ботинка, чтобы разуться и пройти глубже в квартиру. — Это не может подождать. Атсуши лишь поднимает руки кверху в примирительном жесте, словно пытаясь сказать «как скажешь», после чего плетется за гостем на залитую утренним светом кухню. И это было самым непривычным из всего происходящего. Рюноске никогда не было в его квартире в восемь утра. В светлое время суток в принципе. Его бледное лицо кажется совсем плоским, синяки под глазами выдают с потрохами бессонную ночь, а искусанные до запекшейся в трещинках крови губы — нервозность. Солнечные лучи врезаются в болезненную кожу, почти оставляют ожоги, и Рюноске нестерпимо хмурится, отворачиваясь от окна, словно в самом деле мог на глазах истлеть. До глупого маленькая кухня едва вмещает их двоих. Атсуши остается в проеме, пока гость нервно оглядывается в поисках себе места, остановившись в центре между столом и плитой с тумбой. Выглядит он просто кошмарно неуместно в этом крохотном пространстве, сам это ощущает, но не решается на смену декораций. — Так… — Атсуши все же делает шаг вперед. Его движения становятся нерешительным, словно заражаясь чужой нервозностью. — Что случилось? Он все-таки находит себе место. Садится на стул, складывая сцепленные в замок руки на колени, позволяя гостю остаться в центре комнаты. Почти предоставляя сцену для предстоящего, но несостоявшегося по итогу монолога. Рассказчик и сам не знает, как облачить свои мысли в произносимые, разбираемые кем-то еще слова. Акутагава хмурится собственным мыслям, переводит взгляд со стены на Атсуши. Смотрит долго, словно впервые видит, почти критично. В попытках найти хоть одну причину уйти прямо сейчас. Но видит лишь глубокую озабоченность происходящим, различает волнение в светлых глазах и детское нетерпение на самом дне темного зрачка. Почти очаровательное зрелище убийственной причины катастрофичных последствий. Прозаичнее и не придумать. — Я хотел поговорить о происходящем, — неопределенно выдает он, и от сказанного градус напряжения только повышается. Атмосфера в комнате такая, словно Рюноске пытается сказать о чьей-то смерти. Что по большому счету не заняло бы у него и трех минут. — Я буду тебе благодарен, если ты начнешь чуть больше конкретизировать, — откидываясь спиной на стену, на выдохе просит Накаджима. За прошедшие месяцы при всей феерии эмоций и событий, они успели ни единожды крупно повздорить. Их характеры были просто идеальной комбинацией конфликта: один начнет — другой продолжит. Они обязательно доходят до точки, в которой либо остановятся оба, либо позволят разлететься всему в пух и прах. И в этой своей похожести они идеально противоположны, чтобы выбирать вариант, удовлетворяющий обоих. — Мне не нужны отношения. Пара брошенных в случайном порядке слов растворяются в повисшей тишине так же быстро, как если бы их и вовсе не произносили. Одно предложение вбивает в грудь Накаджимы гвоздь в один удар и из попытки узнать что происходит ему резко хочется теперь заставить замолчать своего гостя. — Каждый раз, идя на встречу с тобой, я вообще не понимал, зачем это делаю. Не понимал на черта выслушиваю твой треп ни о чем и почему в конечном итоге… Акутагава обрывается на полуслове, проглатывая вязкое «не прикончил тебя в самом начале». Все было бы гораздо проще, окажись труп этого взбалмошного парня в канаве. Может, его родителям бы даже повезло и его бы нашли. А, может, его изъели бы крысы, потом черви, а в конечном итоге о его существовании когда-либо напоминала бы лишь опустевшая квартира с личными вещами. Он переводит взгляд с магнита Микки-Мауса из Диснейленда на замершего Накаджиму. Тот напрягся так, что, кажется, едва дышал. Ошарашенный взгляд округлившихся в недоумении, непонимании глаз застыл на его все таком же бледно-болезненном лице. И вся эта немая сцена встает комом в глотке. — Но ты… — Продолжал приходить, я в курсе. И почему только никто не предупреждал его, что говорить о своих чувствах — это настолько сложная задача. Хоть в теории и было проще сразу озвучить итог своих размышлений, но что-то вынудило его рассказать хотя бы какую-то правду. Это все, что он мог дать Атсуши. Это было стартовой платой за возможность остаться. — Эти твои истории о котах, родителях, друзьях и студенческих днях… — Рюноске раздраженно хмурится, взмахивая неопределенно рукой, пытаясь словно молча тем самым дополнить фразу обреченным «незнакомо мне». Они прошли кардинально разный путь, но все равно оказались обречены встретиться в этой точке. Пока один пытался элементарно не сдохнуть, другой копался в грядках моркови, чтобы помочь соседской бабушке. Пока весь израненный мафиози силился доползти до врача в штабе после миссии, сонный первокурсник зубрил материал к своей первой сессии всю ночь напролет. Пока Атсуши стремился раскрыться перед ним, пускал в свою жизнь, как самого долгожданного гостя, Акутагава в нерешительности топтался у порога, придумывая миллион причин уйти прямо сейчас. Но Накаджима действительно очарователен во своей безграничной влюбленности. И будь проклят тот шутник, что позволил им пересечься, потому что у Рюноске не было ни шанса. Он был обречен упасть в эти незнакомые чувства с головой. — И пока я думал о том, как все это меня раздражает, пока пытался понять, зачем ты мне вообще нужен, зачем мне все это, — Атсуши подскакивает со стула, собираясь что-то сказать, но не успевает. Рюноске продолжает свой монолог. — Пока искал хоть какой-то смысл во всей этой истории, понял, что погряз в ней по уши. Накаджима выглядит одновременно рассерженным и сбитым с толку. Он злится от чужих слов, от той боли, что они ему причиняют. И вместе с тем не понимает, почему Акутагава все это говорит. Зачем пришел сюда, чтобы сделать ему настолько больно этой своей правдой, если мог молча порвать с ним все контакты. Это было проще простого, у Атсуши буквально был лишь номер его телефона, который не составляло труда поменять или просто заблокировать назойливого парня. — Ни у тебя, ни у меня не было ни единой причины оставаться рядом, — были ли они сейчас. Или, вернее, почему он так сильно хотел, чтобы они были. — Но я хочу, чтобы они были. Накаджима первые секунды, кажется, пытается понять, не послышалось ли ему вообще. Как монолог о нелепости происходящего подошел к этому и почему дыхание перехватывает так просто от пары слов. Каждая пауза в чужой речи пронизывала его напряжением, а каждое последующее слово меняло ситуацию с точностью до наоборот. — Подожди, хочешь сказать… — Хочу сказать, что несмотря на то, что периодически ты меня кошмарно бесишь, что общего между нам по пальцам пересчитать и я понятия не имею в какое дерьмо ввязываюсь, я хочу быть с тобой. Достаточно понятно? Заторможенный кивок следует ответом. Неловкая, неуверенная улыбка касается его губ, пока осознание доходит в полной мере, пока не перерастает в смех. Резко схлынувшее напряжение бежит мурашками по коже, и Атсуши держится одной рукой за живот, другой прикрывая рот в попытках пережить эту легкую истерику облегчения. Чужое недоумение веселит не меньше, и он все-таки пересиливает себя, чтобы подойти ближе и обнять Рюноске за шею. Прерывистое дыхание щекочет шею, но Акутагава почему-то тоже чувствует это титаническое облегчение после всего сказанного. Словно бы это освободило его от оков собственной жизни, и этого было достаточно, чтобы попробовать поделить свою с чужой. Однако, даже несмотря на то, что это таковым не являлось, произошедшее было хорошей причиной впервые подумать не только о себе. Все эти чувства, эти отношения были одной сплошной причиной. — Признаваться в чувствах явно не твое, ты знал? Мафиози на это лишь закатывает глаза и пытается отпихнуть Атсуши от себя, но тот лишь снова начинает смеяться, не поддаваясь на попытку себя оттолкнуть. Все это было так странно, так ярко, так серьезно. Если это было началом, то определенно чего-то необычного. Для влюбленного по уши Атсуши и для впервые захотевшего чего-то настоящего Рюноске.
