Юг/Север

На часах стрелка уверенно ползет к двенадцати, в комнату без занавесок нагло лезут солнечные лучи, ту затапливая желтым светом воскресного зимнего дня. Юнги проснулся уже давно… он, кажется, приболел, и в горле теперь из-за этого противно скребло, мешая снова заснуть, а потому он уже часов с шести на ногах. К тому же, легли они вчера достаточно рано. В руках у него зажата кружка с горячим чаем, он ставит ее осторожно на пол – не для себя сделал – и сам тоже присаживается, кое-как умещаясь на кусочке тонкого матраса, расстеленного на линолеуме. Скрещивает худые ноги, придвигаясь ближе к мирно спящему на матрасе телу, коленками почти касается сложенных у головы чужих рук. Юнги тянется было ладонью к сиреневым волосам… но в последнюю секунду передумывает, руку убирает, вместо этого на нее опираясь. Сидит и смотрит на расслабленные черты спящего друга. Чимин, когда вот так крепко спит, будто кукольный… еще и эти его яркие волосы теперь впечатление только усиливают. Они на ощупь с виду теперь кажутся очень мягкими, не то, что были раньше, не то, что у самого Юнги и сейчас. Переносица его аккуратного маленького носа совсем невысокая, а губы – еще пухлее, кажется, чем раньше… хотя, возможно, это потому так кажется, что Паку вчера по лицу прилетело и не раз. Скула стесана, и темная корочка крови потрескалась, немного осыпавшись на подушку. Ресницы у Чимина дрожат, но тот просыпаться, кажется, все равно пока не думает. Юнги вздыхает, но старается делать это как можно тише – не хочет он Чимина будить, просто еще немного посидит тут с ним рядом вот так, еще чуть-чуть, пока чувствует, как внутри у него что-то склеивается и заживает, наконец-то. Спустя целых полтора года… Ведь его маленький хен вернулся, наконец, домой. Юнги косится на чашку с дымящимся чаем. Такими темпами скоро остынет… но ничего, он еще сделает. Возможно, на этот раз не поленится и даже себе нальет кружку, потому что он за это утро успел уже основательно так замерзнуть, а горячий чай – то, что нужно в таких ситуациях. На улице сегодня холодно очень. И если бы не важное дело, Мин бы в такой мороз свою задницу за порог никогда бы не высунул. Но тут выбора просто не было, он должен был сам все объяснить, пока на то было мужество, пока хватало решимости, пока Чимин еще спал… – Юнги? – по голосу Чонгука, что слышен из трубки, понятно, что тот тоже не проснулся еще, когда Юнги позвонил. – Что такое? – Выйдешь? Юнги знает, что к Чонгуку домой нельзя – существует опасность нарваться на отца, а эта встреча непонятно как может обернуться – поэтому они встречаются за домом, в котором Чон живет, усаживаясь там на старых покрышках. Летом иногда они в этом месте зависают с пивом, чипсами и прочей херотой. Чонгука хорошо разукрасили, видно, что били со знанием дела, но тот успел хорошо себя подлатать или, может, мать помогла… все промыто и тщательно заклеено в нужных местах, даже шрамов, наверняка, не останется. Но смотрит Чон на Юнги очень устало. Молчит. Поэтому Юнги решает, что должен сам начать этот нелегкий для него разговор. Он не знает, чем тот закончится, но уверен: это им нужно, обоим нужно и, что более важно, нужно Чимину. Потому что тот ни в чем не виноват, никогда не был… И Мин вздыхает. – Чимин у меня. Еще спит. – Ему сильно досталось? – Так же, как и нам с тобой, думаю. Вчера, вроде, при смерти не был. – Понятно. Чонгук говорит мало, но его можно понять: что он может сказать еще? Зная версию, в какую сам Юнги его заставил поверить, ненавидя Чимина за то, чего тот даже не совершал! Юнги такой моральный урод, Господи… – П-Прости! – он выдыхает, будто кашляет, качая головой, взгляд опускает куда-то им обоим под ноги. – Блять… Гук-а, прости меня, пожалуйста… Голова сама по себе качается из стороны в сторону, никак не может остановиться, и от этого после побоев начинает мутить. – Стой, ты чего, Юнги… Юнги-я! Чонгук ловит его за плечи, приподнимает корпус и с волнением заглядывает, все же, в глаза, которые неожиданно для Чона оказываются блестящими от непролитых пока слез. – Это я во всем виноват, – шепчет чуть слышно разбитыми губами, больше, чем обычно, бледнея. Юнги трясет всего, он пальцами цепляется за чонгуковы предплечья и покрасневшим носом утыкается в ткань куртки, уже накалиться успевшую от мороза. Плачет. Но шептать не перестает. Рассказывает другу обо всем. Сколько они с Чонгуком вот так просидели, Юнги не сможет сказать. Продрог он до самых костей, а голос посадил к херам. Но зато Чон все теперь знал, все понял и… – Я на тебя не сержусь, Юнги-я, – вот, что Мин от него в итоге получил и от удивления буквально задохнулся. Не ожидал… ждал все, что угодно: удара, гневных слов, оскорблений – но не этого, не прощения. – Молодец, что все рассказал и позволил понять. Спасибо тебе. Его треплют осторожно по голове, заставляя капюшон смешно съехать на лоб, закрывая брови, в удивлении поднятые вверх. Чонгук ему грустно улыбается. – Правда не злишься? – спрашивает, не веря в происходящее до сих пор, ждет подвоха, потому что: ну не бывает у них тут все так просто. Забывает лишь одно: они лучшие друзья, и между ними возможно абсолютно все. Они друг другу простить могут даже самое страшное, ведь порознь просто не готовы дальше жить. – Не злюсь, – отвечает Чонгук. – Рад, что теперь для тебя все иначе выглядит. И что ты больше не гомофоб, а то, знаешь ли, в противном случае продолжать наше общение было бы сложно, ведь я… – Да не гомофоб я, заткнись! – Юнги морщится и пихает Чона, у которого на лице ухмылка, в плечо. Тот охает, потому что, видимо, попал Мин в больное место, и не удивительно: они все сейчас только из таких мест и состоят после стрелы. – Кстати, чем, все-таки, на пустыре дело закончилось? – Да ничем, кажется… копы, кого смогли, повязали. Чонсок, кстати, вошел в это число, если верить нашим, поэтому я даже доволен. Сам виноват, ебанутый… Они с Чонгуком несколько часов просидели на тех покрышках за домом, все разговаривали, пока не почувствовали: еще немного, и скоро от переохлаждения оба откинутся. Мин предложил, конечно, Чону к нему зайти, но тот скомкано отказался. Еще не готов. Сложно вот так сразу с Чимином взять и поговорить спустя полтора года тишины, он должен немного подумать. Короче, потом. Не сейчас. Юнги понял, не стал на Чонгука давить, и они попрощались, снова разойдясь по домам, но теперь у обоих полегчало на сердце. У Юнги так вообще такой огромный камень упал с груди, что казалось, еще немного – и он взлетит в небо как гелиевый шарик. Внутри было хорошо и тихо, так, как давно уже не ощущалось. И снова он теперь в своей комнате. Рядом с ним, сжавшись на полу в тесный беззащитный калачик, спит Чимин, такой расслабленный, доверчиво сопит в подушку, по-детски распахнув свои губы. И не скажешь даже, что этот милый и пушистый с виду хен в драке способен мочить всех, как психованый черт. Если б Юнги подобное своими глазами не видел, подумал бы, что брехня. Рука снова тянется к сиреневым волосам и на этот раз не отстраняется – зарывается в те осторожно, приминая взлохмаченную копну и расчесывая пряди. Чимин начинает шевелиться, хмурится, прежде чем приоткрыть глаза. Смотрит на Юнги из-под ресниц. – Привет, хен. Улыбается. – Доброе, Юнги-я… сколько уже времени? – Уже полдень. Твоя мама утром Джину звонила, но мы ее успокоили, сказали, что с тобой все в порядке и ты спишь. Она на работу пошла… – М-м, спасибо, – он снова закрывает глаза и зарывается лицом в подушку, еще сильнее сжимаясь в клубок. Юнги продолжает гладить его по волосам, потому что просто не может перестать это делать. А когда Пак, все же, переворачивается на спину, потягивается, окончательно просыпаясь, говорит: – Я принес тебе чай. Будешь? Они втроем – Юнги, Чимин и кружка с еще не тронутым чаем – перемещаются на кухню. В квартире, кроме них, больше никого нет: Сокджин утром отвел Мисо в детский сад, а затем отправился на работу в центр, наказав Юнги позаботиться о госте. Ну, вот Юнги и заботится, суетится у микроволновки, выставляя время, чтобы им обоим разогреть кашу. Чимин молча за ним наблюдает со своего места на стуле, прижав к себе ногу, согнутую в колене, и на то положив свой подбородок. Юнги уже и забыл, насколько тот может быть гибким, сам Мин не гнется от слова совсем, как старый дед с радикулитом. – Я поговорил с Чонгуком, – вдруг бросает, не решаясь повернуться к хену. Рука его так и замирает на табло микроволновки. – Как он отреагировал? – Нормально? Кажется, нормально… по крайней мере, сказал, что на меня не в обиде, и все понимает… – А на меня? Юнги на этот раз, все же, оборачивается. Не может о таком разговаривать вот так, повернувшись к Чимину спиной. Потому находит его глаза и в них смотрит. – Попросил дать ему время, чтобы разобраться. Он примет тебя, поймет… только не сразу, Чимин-а. – Обида просто так не пройдет, – бормочет задумчиво Пак, кусая губы. – Я понимаю. – Прости. – Кончай извиняться, Юнги. Мы, помнится, уже вчера все решили. Давай… просто пытаться жить, как и раньше, хорошо? – и старается улыбнуться младшему. И даже, вроде бы, получается… Юнги согласно кивает, когда каша уже стоит на столе, садится с ним рядом, и они едят молча. Никто из них не говорит о том, что как раньше, к сожалению, не сможет быть. Хотя бы по той причине, что Юнги любовь Чимина не принял и никогда не сможет принять. Хотя бы по той причине, что Чимин Юнги все еще любит. Но на фоне того одиночества, какое им с потерей друг друга открылось, причины эти кажутся несущественными, глупыми. Нужда друг в друге – она гораздо сильней, гораздо больше той боли, что за собой влечет недосказанность. С недосказанностью жить можно, без части собственного сердца – нельзя. Чимин получит то, о чем попросил. Они обязательно будут пытаться жить, как и раньше. Снова будут вместе встречать рассветы, смотреть фильмы на старом проекторе, красить друг другу волосы… Они снова станут семьей, соберут все-все осколки, некогда бывшие семейной фотографией, и те склеят вместе. И хранить отныне ту фотографию будут бережно, потому что знают теперь, насколько та хрупка. Вот так. Теперь все будет в порядке – Юнги обещает.

***

– Можно я поеду с тобой? – Но зачем тебе в центр, Юнги-я? Я же возвращаюсь в общагу. – Не знаю. Просто… позволь мне, ладно? Чимин смотрит на то, как Юнги опускает голову, пряча взгляд. У него плечи ссутулены, белая челка упала на лоб, а в руках со стесанными костяшками зажаты куртка и телефон. – Я к хену зайду… или в библиотеку… придумаю что-нибудь. Он говорит это неуверенно, а после вдобавок еще и носом шмыгает, заставляя сердце одного хена скрипеть от нежности. «Ты снова заставляешь меня влюбляться в себя, Юнги», – чуть не роняет он, чувствуя, что перед таким вот мальчишкой бессилен. Зачем Юнги хочет с ним увязаться, он, кажется, знает. По той же самой причине и соглашается. Говорит: – Ладно. А сам добавляет мысленно к этому «ладно»: «я тоже не готов еще расстаться с тобой». Потому что и самому Чимину все, что с ними случилось вчера, кажется чем-то нереальным. Будто все сон, будто попрощайся они сейчас, разойдись каждый по своим жизням, и просто лишатся последней веры в свою новообретенную дружбу. Нет, пока еще рано, пока еще нужно быть вместе. Рядом еще ненадолго, чтобы еще чуть-чуть чужим присутствием успеть подышать, впитать в себя то, чего так долго не было. И запомнить, как теперь правильно. Не забывать. Они ненадолго заходят к Чимину домой, чтобы тот собрал сумку, а затем садятся на электричку до центра. В вагоне тепло. Чимин полудремлет, съезжает медленно в сторону Юнги и оказывается головой лежащим у того на груди, почти-не-специально. Но от этого хорошо и как-то по-родному, потому все в порядке. Юнги забирается на сиденье с ногами, сгибая колени так, чтобы Паку было удобнее лежать, устраивает руки у него на плечах и придавливает несильно своим весом. Сам закрывает глаза, глубоко дышит, пытаясь тоже не уснуть. Он слышит, как рядом какая-то хальмони возмущенно шипит в их сторону: «Срамота, хоть постыдились бы!»… Но ему все равно, пусть весь мир, если хочет, к черту катится, а он намерен рядом со своим хеном теперь задержаться ровно настолько, насколько сможет. Он теперь знает, каково это – Чимина терять, и больше такого не хочет. Плевать на все остальное, семьи лишаться снова он не готов. И так бесследно слишком много уже потеряно… потеряны… Чимин в объятиях Юнги со сном бороться пытается, правда, не особо успешно. Выныривает из дремы на пару минут, а затем сознание снова подводит его, расслабляясь и ища покоя. Он так хорошо не спал уже целую вечность, и все месяцы с тех пор, как ушел Тэхен, страдает от бессонницы. А потому теперь, наконец, успокоившись, не может сопротивляться накопленной усталости. Он себя, кажется, до самого предела вымотал. Сквозь сон Чимин чувствует, как младший снова перебирает пальцами его волосы, осторожно гладя по голове. И шепчет тихо-тихо в самое ухо и так до боли привычно: «Глупый хен…» Чимин улыбается, обхватывая тощие коленки тонсэна своими руками, и довольно вздыхает. Но четко слышит и другие слова, тоже сказанные тем же Юнги, только днем ранее: «Это ничего не значит. Такого.» И в уме своем повторяет то же, что и вчера говорил: «Да, Юнги-я...я знаю.»

***

Сегодня пятница, но наплыв посетителей в кофейне пока что несильный – около часа назад только закончился ланч, а значит, у Сокджина есть как минимум время до шести вечера, прежде чем снова начнется фильм ужасов с полной посадкой в главных ролях. Впрочем, работать официантом гораздо лучше, чем тем же грузчиком, так что никто тут не жалуется. Джин пару раз делает кофе с собой для редких посетителей, протирает стойку, заходит на кухню, чтобы узнать, не нужна ли там какая помощь, а затем с чистой совестью решает ненадолго присесть, потому что ноги, если честно, после обеденного времени огнем горят. Проверяет сообщения, читает, что Юнги после уроков в школе еще на пару часов задержится, чтобы дать Чимину послушать написанную им музыку. Хмыкает, довольный тем, что Пак, вроде как, снова вливается в их жизни и делает это уверенно. Несколько раз он на этой неделе даже заходил к Сокджину в кофейню, сидел рядом за стойкой, потягивая латте и листая конспекты, тем самым наводя на самого Джина ностальгию по его собственным студенческим временам. Впрочем, за то время, какое прошло с момента отчисления, Джин научился травить в себе это. Все, вроде бы, шло неплохо… Даже Юнги взялся за голову и снова учится, с той просьбы Сокджина еще ни одного занятия не прогулял, даже факультативного! Джин всем своим сердцем надеется, что это у мелкого не затишье такое перед бурей, потому что если да, он оторвет ему голову и запихает в жопу. Ну а пока все тихо-мирно живут, вот и ладно… На двери звякает колокольчик, и Сокджин, блокируя и откладывая телефон в сторону, боковым зрением следит за тем, куда направились новые посетители. Их трое: двое мужчин и девушка – усаживаются за широким столом у окна. Джин дожидается, пока они разместятся, а затем выходит из-за стойки с комплектом меню для каждого и вежливой улыбкой на лице. Доходит, поднимает взгляд на гостей, замечает среди них постоянного посетителя – Господина Кима, который, вроде как, большая шишка в корпорации, офис которой находится неподалеку. Ему этот мужчина приятен, по крайней мере, гораздо приятнее, чем его друг, Господин Чон, который, вероятно, коллега (если не босс, потому что держится иной раз, словно индюк), и тоже захаживает сюда частенько. Второй мужчина, на удивление, для Сокджина тоже незнакомцем не оказывается по той простой причине, что является, на минуточку, министром образования. Надо же, кого только в их кофейне не встретишь… И когда в его руках остается последнее меню, он обращает свой взгляд на девушку, пришедшую в компании мужчин. По руке тут же проносится спазм, меню чуть не вываливается, но обходится, слава Богу, без эксцессов… по крайней мере, двое мужчин, увлеченных разговором между собой, едва ли замечают что-то необычное. В отличие от остальных двух человек. Девушка смотрит сначала на его руку, едва отпустившую меню, а затем по ней взглядом светло-серых глаз скользит выше, пока не находит его глаза. Тут же приподнимает бровь на своем миловидном лице с узким, словно кукольным, подбородком и чуть приплюснутым носом. Она высокая и худая, в темно-изумрудном костюме, очевидно, очень дорогом, и с каскадом черных волос, откинутых за спину. Она едва-едва заметно приподнимает левый уголок губ, у которых верхняя чуть пухлее нижней, и Сокджин снова вздрагивает. Потому что такие лица запоминаются. Кем-то. У кого есть причина запомнить. Но, к счастью, на двери снова звенит колокольчик, резкий чистый звук отрезвляет, и Сокджин заставляет себя оторвать взгляд от девушки. Старательно запихивает мысли о старой знакомой куда подальше, решая подумать над тем, с какого перепугу вообще так разволновался, как-нибудь потом. Принимает заказ сразу же, не отходя, потому что Господин Ким просит спутников положиться на его вкус, и мысленно благодарит его, а затем поспешно уносит себя обратно за стойку. Он передает заказ на кухню и тяжело опускается на стул, запрокидывает голову и вздыхает, а затем, когда снова возвращается в нормальное положение, чуть ли не вскрикивает. А напротив него, по ту сторону стойки – та же девчонка – Чанми – смотрит на него своими большими светло-серыми глазами, в которых застыли смешинки, улыбается уже более очевидно и лукаво. – Эм. – Хотела еще добавить к заказу вон тот десерт… «Ночное наслаждение», кажется? Сокджин сглатывает, потом кивает, давая понять, что запомнил, и, как только девушка с довольным выражением на лице удаляется, с чувством к своему собственному прикладывается обеими ладонями. Дожили блять… И чего он растекся… «Ночное наслаждение», – смеется он про себя, доставая десерт из-за витрины. – «А девчонка эта – не промах… хотя… как будто я этого раньше не знал.»

***

– Так и думал, что здесь тебя найду. Чонгук вздрагивает от неожиданности – в этом месте его никогда еще не тревожили, потому что о том знали, помимо него самого, буквально пара человек – но берет себя в руки достаточно быстро, поворачивается на голос и молча кивает, прежде чем опять отвернуться. Рядом с ним осторожно опускаются, как и Чонгук, свешивают ноги вниз, оставляя те в тяжелых зимних ботинках болтаться над пустотой, опускают руки на ограждение и тихо вздыхают. Слов больше никаких не произносится. Они смотрят на небо – то с этого заброшенного производственного моста видно так хорошо, будто на смотровой площадке. Красиво. Такое небо бывает только морозным зимним днем, когда на нем ни облачка, и все пространство залито лазурью. Вверху она гуще, насыщеннее, а к низу светлеет, будто в краску постепенно добавляют растворителя. Светлее-светлее-светлее… пока от яркости белого не начинает резать глаза. Солнца отсюда не видно, оно где-то за их спинами, перевалило зенит и теперь, неуверенно пока, клонится к Западу. Чонгуку это место очень импонирует, когда вот так, как сегодня, он нуждается в тишине, покое и одиночестве, чтобы посидеть и подумать. Юнги все еще в школе – сейчас время последнего урока, который сам Чон без каких-либо зазрений совести прогуливает, а Мин перестал, к счастью, на учебу класть хер. И, казалось бы, кто еще может Чонгука здесь потревожить? – Зачем ты пришел, Чимин-хен? – Не знаю точно, Чонгук-а, – отвечают ему, поворачиваясь и смотря в его сторону с расслабленной улыбкой. – Наверное, просто соскучился. Чертовски. Чонгук тоже поворачивается к нему, обводит взглядом такое знакомое лицо с мягкими чертами и глазами-полумесяцами, едва видными из-за улыбки. Так только Чимин улыбаться умеет – солнечно-солнечно. Сиреневые волосы тревожит сквозняк, неизменный на такой высоте и открытом пространстве, и Чонгуку хена вдруг хочется нарисовать. И с желанием этим приходит четкое осознание одного: – Я тоже скучал, – получается хрипло, и Чон кашляет, прежде чем добавить: – чертовски. Чимин притягивает его ближе к себе, одной рукой накрывая плечи, и Чонгук будто дома оказывается, позволяет себе в этом раствориться и поверить, наконец, что его хен вернулся. Он над этой ситуацией с Юнги и Чимином всю неделю думал, со своей обидой сражался, с тоской и злобой. А потом оно все само как-то прошло, растворилось лишь в одном: Чимин – его брат, и Чонгук его любит. Так какого, простите, черта? От Чимина приятно пахнет гелем для душа – значит, он только с тренировки, раз мылся. Что тогда забыл здесь? – Снова к маме приехал? – К Юнги, вообще-то, – отвечает Пак. – Он обещал дать послушать музыку, которую записал на школьном оборудовании. – А, точно, он говорил мне, что снова занялся песнями. – Что значит снова занялся? Он давно не писал? – С того момента, как ты ушел, ни разу. Даже сломал свое пианино… – Ох… Чонгук смотрит на него, сведя брови. Одна из них, рассеченная в драке, еще до сих пор как следует не зажила, да и все лицо тонсэна наполовину желтое из-за сходящих синяков. Хотя не Чимину на такое обращать внимание – сам не лучше. – Хен? – вдруг зовет Чонгук снова, и Чимин вопросительно собственные брови изгибает. – Ты знаешь… тебе Юнги говорил, почему насчет тебя передумал? Почему вдруг решил извиниться и… знаешь… – Почему смирился с тем, что я по парням? – помогает ему Чимин сам, лукаво улыбаясь, и в ответ получает заторможенный кивок. – Сказал, что это ты его как-то подтолкнул… – И хмурится… а потом вдруг… – Чонгук-а… ты что?.. А Чонгук не выдерживает и фыркает, смеяться начинает и весь от своего смеха трясется. Это нервное – понимает Чимин, и от того крепче тонсэна притягивает к себе, помогая успокоиться и давая понять, что он рядом. – Хочешь об этом поговорить? Знаешь ведь: я тебя пойму. – Хочу, – признается после нескольких секунд неудобного молчания. – Хочу… потому что я вообще ничего не понимаю. Раньше все так просто было: захотел – взял. Не любовь, так просто отношения, секс, популярность… это все всегда казалось взаимосвязанным, а теперь… А теперь, хен, я, кажется, чувствую. Впервые чувствую! – Эти чувства не к девушке, и поэтому пугают тебя, я прав? – кивок. – Боишься их, потому что не понимаешь, что с ними делать? – снова ему кивают торопливо. Чимин вздыхает, разминая уставшую от многочасовых тренировок шею. – Это нормально. – Как это может быть нормально? – Ты не представляешь, сколько раз я сам задавал себе этот вопрос, Чонгук-и, – снова вздыхает Чимин, смотря на него искренне и так, будто саму душу Чонгука перед собой обнажает. А Чонгук его слушает, с жадностью ловя каждое слово, потому что хочет больше всего в самом себе разобраться. В том, что внутри него разрастается с каждым днем все сильнее, но все еще такое чужое и пугающее. Он, как мотылек, летит к яркому свету, ослепленный любовью, но каждую секунду боится, что та его выжжет дотла неизвестностью, которую в себе таит. – Как ты справился с этим, хен? – спрашивает Чонгук жалобно, надеясь, что у Чимина найдется ответ для него. И тот, к счастью, находится. – Раньше я тоже боялся. Точно так же, как и ты, Чонгук-а. Но мне помог один человек. Он однажды сказал мне: любить – это нормально, – произносит Пак, улыбаясь, улыбка его дрожит слегка, глаза от чего-то влажные, но слова – слова искренние и пропитаны верой. – Любить – это красиво, за подобное не извиняются, за это – благодарят. Благодаря ему я теперь знаю: любовь может быть разной. И последнее, что тебе стоит делать – бояться ее. В таком случае она тебя просто потопит. Не наступай на мои грабли, ладно? «Это нормально», – повторяется затем у Чонгука в голове, не останавливаясь. И с каждым повтором у него как будто сильнее отлегает с души. Чимин прав… и тот человек, чьи слова он пересказал, тоже прав. За любовь нельзя требовать извинений, за нее мы лишь благодарить обязаны тех, кто любит. Потому что любовь не бывает неправильной, ведь искренность заведомо не может быть ложной. И когда Пак, обняв его напоследок, уходит, Чонгук больше не сомневается, не боится и не сопротивляется чувствам. Потому что те больше не неправильные и не пугают. И потому что любить – это нормально. А потому он снова открывает Какао, без особого труда находит нужный диалог и торопливо печатает адресату сообщение: Kooki_ 14:35 «Сегодня, Тэ. Пожалуйста, давай встретимся сегодня!» Но все равно выдыхает очень судорожно из-за мандража, когда в ответ через несколько минут ему приходит короткое:

White_Swan 14:40

«Хорошо»

***

– Хен! – Юнги на него налетает с порога, раздетый, хоть на улице и мороз, видно, что на эмоциях, да и Чимин сам не лучше, крепко обнимает младшего, и их из стороны в сторону качает, потому что оба они легкие и невысокие, что с ног сбить – проблема не особо серьезная. – Ты пришел! – Еще бы я не пришел, – улыбается Чимин, ероша тонсэну его светлые волосы и, отстраняясь, его оглядывает. – Да ты, я смотрю, ради меня даже принарядился, а, Юнги-я? – Заткнись, – фыркает Юнги, выше подтягивая широкий вырез своего безразмерного свитера крупной вязки с красной каймой у горловины. Он ему доходит чуть ли не до середины бедер, и из-под него смешно выглядывают худые ноги в джинсах с подранными коленками. Зимой, блять. – Сокджин вчера психанул и остальные шмотки в стирку унес, а меня тут с самого утра уже все на свете поебали за отсутствие формы. Ждали типо́в, которые тут теперь заделались в спонсоры, хотели меня им представить, только вот у них что-то там не получилось, и никто не приехал… Короче, зря у меня сегодня был секс. – Значит, можно поздравить – ты больше не девственник, – Чимин хохочет, а в бок ему прилетает ощутимый удар. – Да пошел ты, Чимин, нахер. Сейчас останешься без новой музыки, и пофигу мне, чего там у тебя не получается! Пак затыкается, но улыбку с лица не убирает. Заходит вслед за Юнги в школу, чтобы тот отвел его в спортивный зал, где теперь установлено музыкальное оборудование. Входные двери за ними закрываются, и всего лишь на секунду за спинами парней мелькнуть успевает остановившийся у самого входа в здание черный лексус.

***

– Я этой ночью все закончил, – произносит Юнги тихо, с каким-то особым трепетом и любовью касаясь дорогой музыкальной установки. – Тут столько всего наворочено… два дня ушло только на то, чтобы разобраться в ней, я в жизни своей такого не видел! Пиздец… Чимин наблюдает за тонсэном и все еще улыбается ему с теплом, он рад видеть, как Юнги настолько сильные чувства испытывает к своему увлечению. Потому что и Пак точно так же способен чувствовать музыку, желание танцевать в нем диктует свои правила, запрещает юноше без себя дышать… и он не против ни разу, он с этим родился. Юнги же родился настоящим гением, и не признавать это – значит быть идиотом. – Я назвал ее «Черный лебедь»… Но слова все еще не могу наложить – некого записывать, – бормочет так, будто извиняется. – Я сам не умею петь, только рэп могу зачитать, да и то, если есть настроение... – Музыки будет достаточно, Юн-и, – заверяет его Чимин, и Юнги вдруг весь подбирается, слыша позабытое и такое родное к себе обращение. Никто, кроме Чимина, не называл его так. Никогда. Это Юнги обнажает, раскрывает все его эмоции и делает очень чувствительным, заставляет Чимину довериться. – Я уверен, что ты, как и всегда, создал потрясающую вещь. Можно тебя попросить, эм… – Хочешь один ее послушать? – догадывается Юнги, и когда получает в ответ утвердительный кивок, не возражает. Это между ними – дело обычное. Чимину комфортнее остаться с музыкой наедине – он так с ней легче знакомится, не чувствуя постороннего давления. Юнги это понимает, и потому послушно удаляется из спортивного зала, Чимин остается в том совершенно один.

***

Двери за вторым парнем – невысоким и щуплым блондином – захлопываются, разнося эхо от шума по просторному помещению, и это, по идее, должно отрезвить, вот только не отрезвляет. А Намджун стоит и все еще не может поверить. Потому что внизу, в самом центре спортивного зала, скудно освещенного лишь солнечными лучами, льющимися сквозь маленькие окна у самого потолка, стоит сейчас он. Тот самый мальчик с сиреневыми волосами, который так долго уже не появлялся в клубе, что у Кима пальцы на руках от странного желания видеть свое личное наваждение сводит и выкручивает. А теперь он здесь, вот так просто – здесь. Перед ним, стоит и даже не знает, что Намджун за ним наблюдает, случайно забредя на трибуны, потому что нужно было ответить на срочный звонок. Все такой же красивый, только одет не так ярко, как привык Ким – в свободные спортивные штаны и растянутый светлый свитер. Изящный, как лебедь, утонченный и манящий. У Намджуна внутри щекочет то ли от предвкушения, то ли от гребаной жалкой радости, что эту красоту снова получилось узреть. Безымянный и прекрасный мираж… что же ты здесь делаешь? А затем внутри спортивного зала будто оживает что-то, человеческому взгляду невидимое, первые ноты неизвестной мелодии уверенно и звонко врываются в пространство, пронзая, кажется, тело юноши. И тот начинает танцевать.

Black Swan – Violin Version

Его тело будто не его слушается, а ведомым становится самой музыкой, оно теряет вес, больше к земле не привязано, оно парит… оно мечется, пластичное, гибкое, хрупкое. Юноша прекрасен в своем отчаянии, трепете, одержимости! Он будто и не человек вовсе, не птица – а ангел. У него рук нет, вместо тех – крылья. А Намджун в жизни ничего прекраснее ни разу не видел. Даже помыслить не мог, что такое бывает. Прекрасное искусство, своей неотразимостью просто ужасающее и уничтожающее. Намджун с тела соскальзывает на лицо, и об него мысленно разбивается, оголяется – не способный выдержать той тяжести эмоций, что собой друг друга сменяют, как сменяются ноты в чудной мелодии. Юноша эту мелодию буквально поглощает, он ее вбирает в себя, впитывает, ей питается и берет силы из нее, чтобы летать. И летит… а затем на пол бросается, там ломается, его кидает из стороны в сторону по паркету, кружит в смерче красивых вращений, подбрасывает, ноги раскрывая в шпагате, руки выкручивает и простирает как будто над пропастью… только пропасти никакой нет. Есть только тьма в этой комнате, наполненной музыкой, в которой скрипка разбивает прохладный воздух, не давая тому коснуться гибкого тела. Которое в танце своем так прекрасно… Если бы только искусство могло убивать… … Намджун уже тысячу раз был бы мертв. Но, к счастью, это не так, и когда последний аккорд затихает, а юноша замирает на месте резко, будто и вовсе не двигался, в зале отчетливо слышно дыхание. Его дыхание – низкое, судорожное, восхищенное… Юноша это слышит, тут же вскидывая голову к трибунам, а Намджун застывает, не шевелясь. Потому что не верит он в то, что после десятков раз, когда он оставался этим юношей совершенно незамеченным… его, все же, поймали.

***

Jessie J – Flashlight

Юнги выходит и какое-то время еще стоит в коридоре, пока не слышит, как начинает играть сочиненная им мелодия. После он заметно расслабляется и бредет по коридору подальше от спортивного зала, потому что не хочет тревожить Чимина. Подождет его в фойе и там пристанет с расспросами, потому что искренне надеется, что хену его музыка поможет… что его поддержки будет достаточно, чтобы того вытащить. Ведь семья именно так и поступает всегда – помогает выбраться, справиться, если прижмет. Юнги теперь Чимину намерен помогать во всем, о чем бы тот его не попросил. И в том, о чем не попросит – тоже. Он пиздец как ради этого постарается. Он приближается к выходу из школы и видит, что в фойе кто-то все еще стоит, хоть уроки уже и окончились. Но потом понимает, что там далеко не ученики, а директор и какой-то мужчина в черном пальто. От незнакомца несет деньгами – Юнги такое вмиг всегда замечает, ведь стольких похожих успел обчистить, что со счета сбился давно. Может, и у этого что-то спер, кто его знает. Незнакомец спиной к нему стоит, пока директор ему что-то вдохновленно втирает и жмет руку, слишком навязчиво, как на вкус Юнги. Вряд ли кому-то такое понравится… Но пофиг, он просто старается слиться со стенкой, проходя мимо, бегло кланяется, но не тут-то было… – А! Вот он, тот, о ком я Вам тогда рассказывал, Господин Чон! – вдруг восклицает директор, и Юнги замирает испуганным олененком. Чего им от него-то надо? Он, вроде, встал на путь истинный, в школу ходит, учится, как Боженька, даже не послал за эту неделю никого из учителей и не дрался… так что на этот раз, блять? Но директор все не унимается, отпускает, наконец, руку некоего Господина Чона из своей клешни и этой самой клешней теперь цепляется за Юнги, которому тут же хочется пнуть старого хрыча по копчику. Что за новости?! – Вот, это тот самый Мин Юнги! Во всем первый, отличник… у них вся семья – просто гении! – А? – Юнги, дезориентированный таким пристальным и неожиданным вниманием к себе, тупо на него пару секунд пялится, моргает, пытаясь взять в фокус лицо директора, от волнения, как и всегда, блестящего испариной, но надолго на том не задерживается. Неприятное чувство оседает в районе затылка, начиная там настойчиво сверлить, будто пытается добраться до мозга и тот сожрать. Поэтому Юнги живо переводит взгляд в сторону, на второго мужчину. И шумно сглатывает. С разницей в долю секунды понимает – он, сука, попал. – Ну, наконец-то я тебя повстречал, Мин Юнги, – улыбается ему Господин Чон. – А я уж думал, этого никогда не случится… И Юнги выпускает сквозь плотно сжатые губы нервный смешок, смотря на сочетание хищной улыбки и обсидиановых глаз перед собой. "Мир тесен..." – философски изрекает его подсознание. – "...и пиздец как жесток!"

***

Чонгука нехило так всего колотит, сильнее по мере того, как солнце скрывается за горизонтом. Закаты зимой такие ранние… но сегодня это даже не расстраивает, лишь навевает чувство ностальгии по тем временам, когда все только начиналось. Когда Чонгук сидел в парке, рисуя Тэ, и даже не подозревал, что тот его, оказывается, замечал… Он выдыхает, в пальцах сильнее стискивая фотоаппарат. В горле сухо, и глотка судорожно сжимается на очередном вдохе, почти заставляя его закашляться. Но он себя перебарывает, снова вдыхает глубоко, глаза жмурит. Говорит себе успокоиться, из головы выкинуть все, что мешает. Это просто Тэ, просто человек, который у него в душе поселился и ненавязчиво так… все остальное вытеснил. Он Чонгуку нужен, Чонгук в нем нуждается. Чонгук его, кажется, любит… И никакой здесь ошибки нет – не может быть ее там, ни за что! А потому, все будет в порядке. И Чонгук, почему-то, уверен, что Тэ его не оттолкнет… К парку, погруженному в сумерки, подъезжает белый автомобиль, заглушая двигатель, и Чонгук подрывается буквально с лавки – той самой – на которой все это время ждал. Смотрит внимательно на тонированное лобовое стекло. Он чувствует – Тэ прямо там, за ним сейчас находится, смотрит на него... Чонгук улыбается широко, наплевав на то, что разбитая губа не до конца еще затянулась. Секунда проходит… две. Двигатель автомобиля, вдруг, снова включается, и машина трогается с места. Уезжает прочь. А Чонгук снова на лавку падает, будто в него кто-то выстрелил. И убил точно с одного выстрела. В голову. Фотоаппарат из пальцев выскальзывает, падая в снег. А Чонгук не верит, что это произошло с ним, не понимает… Почему… почему Тэ решил бросить его… Почему он так с ним поступил?