Юг/Север

Watt White – Eye of the storm

– Господин Чон! Остановитесь, Господин Чон!.. Все обращенные к нему крики, что остались за спиной, Хосок четко слышит – расстояние не сказать чтобы большое – но едва ли осознает. В голове весь последний час лишь одно – имя. Имя единственного человека, вокруг которого мир взял и резко закрутился, как только опасность из предполагаемой стала реальной. Реальной до такой степени, что ужас внутри у Хосока чувствуется чем-то бесконечным и ледяным. Он лишает сил, заставляет зубы стучать от пронизывающего холода, старается обездвижить тебя так, как иногда бывает во сне: ты пытаешься бежать, пытаешься успеть, но ноги как будто вросли в землю, и на деле оказывается, что бежишь ты все время на месте. А цель твоя настолько далеко, что попросту недостижима. Нет, так не может быть! Реальность на то и реальность, чтобы можно было ударить себя же по лицу остро режущей трезвостью. И Хосок бьет. Старательно, себя не щадит, вытаскивает из-подо льда и бешено кашляет в погоне за спасительным воздухом. Фигурально. На деле же он несется вперед, игнорируя собственную охрану, готовый, если будет надо, и под пули кинуться (не впервой уже, в самом деле), лишь бы спасти… – Юнги-я… Он встречается с ним взглядом тут же. И секунды не проходит с того, как Чон врывается в просторное хранилище, что служит центром склада, но свое он в этом пространстве находит мгновенно. Маленькое, испуганное и виноватое. Юнги дергается в хватке чужих грубых рук незнакомого мужчины, и тот встряхивает его, прежде чем с силой толкнуть вперед, чтобы двигался дальше. Сопровождают их еще несколько человек, но сколько именно, Хосок не берется сосчитать: взгляд прикован к мальчишке, а в голове белый шум после того, как Юнги его видит и со всей силы, что есть в его легких, отчаянно кричит ему через все помещение: – ХОСОК!!! Слышится первый выстрел, видимо, направленный в сторону него и подоспевшей охраны. Чон матерится, пригибаясь, но здравый смысл, как и инстинкт самосохранения, в нем до сих пор не заработал, потому мужчина не останавливается, бежит ублюдкам наперерез, потому что перед глазами только Юнги, только он и грубые руки, что приставили нож к хрупкой бледной коже на шее, где отчаянно бьется артерия. Нет, он не позволит, должен, обязан успеть. Не оставлять – он Юнги это обещал! Кто он такой, чтобы нарушать обещания, данные этому ребенку?! Хосок почти плачет от облегчения, когда из прохода, к которому Юнги тащили, чтобы с ним сбежать, показывается наконец прибывшая на место полиция. Люди в полевой форме с оружием наперевес рассредотачиваются по периметру склада и берут в кольцо похитителей, пока те на них огрызаются, но поздно: это произошло слишком внезапно. Вяжут всех, отправляя лицом на пыльный бетонный пол, на ногах остается лишь тот, кто все так же держит в своих руках парня. – Только рыпнитесь, и я ему глотку перережу, собаки! – и сам он скалится, брызжа слюной. – Освободите выход! Дайте мне уйти! – Нет! – срывается с губ застывшего за спиной у полиции Хосока при взгляде на то, как спецназ медленно расступается, выполняя озвученные требования. Умом Чон понимает, что так просто никто тут не собирается отпускать их двоих, но все внутри у него мечется из угла в угол, не в силах смотреть на происходящее. Потому что в глазах у Юнги в этот момент настоящая паника. – Нет! – вскрикивает он и тут же судорожно сглатывает, чувствуя холод приставленной к глотке стали. В черных радужках плещется что-то поистине безумное, безнадежное, что толкает мальчишку в омут. – Хосок! Нет! Хосок-а! Он дергается снова, наплевав на зажатый в чужой руке нож, изворачивается и прытко кусает мужчину за руку, рвет кожу зубами так, что рот наполняется горячей вязкой субстанцией, имеющей металлический вкус. Мужчина воет от боли, на секунду теряется, а затем со злостью взмахивает ножом, направляя его на Юнги. Лезвие вспарывает собой разряженный воздух. Хосоков крик эхом проносится над всеми ними. И затем падает обратно в установившуюся тишину. И Юнги падает – на пол. Потому что ничьи руки его больше не держат, ведь потерявшего бдительность мужчину все-таки скручивают, отправляя к подельникам. – Юнги-я, Юнги! Юнги… – Чон на колени как будто бы рушится, в считанные секунды оказавшись рядом, протягивает руки к телу, чтобы перетащить на себя и заглянуть в лицо. – Юнги, пожалуйста!.. А, услышав, как шумно мальчишка делает очередной вдох, мужчина сдержаться больше не может и начинает плакать. Слезы стекают по переносице и с кончика носа срываются вниз, попадая на бледные щеки и как всегда обветренные губы. Дрожащие пальцы их торопливо стирают, размазывая влагу по коже и чувствуя тепло живого человека. Юнги живой. Он дышит, розовый язык показывается меж губ и слизывает одну из соленых капель, в то время как он открывает один свой черный глаз и потерянно смотрит на Хосока снизу-вверх. Чон осторожно проводит кругом второго его глаза подушечкой большого пальца, стирая выступившую кровь: нож все-таки сделал свое дело, кончик его оставил длинный вертикальный порез, рассекая бровь и верхнюю часть щеки. Но сам глаз, к счастью, не задет, просто все время заливается пока не свернувшейся кровью. – Хосок-а, – шепчет Юнги, продолжая на него смотреть. Холодная рука мальчишки цепляется за его пиджак, а у самого Чона горло сжимается в сильном спазме. – Хосок, нужно уходить, – рядом появляется Намджун, он помогает им обоим подняться. Чон крепко прижимает к себе ослабевшее тело своего парня, который продолжает уже обеими руками цепляться за его пиджак, а лицом утыкается в грудь, пачкая белую рубашку разводами собственной крови. – Господин Чон, прикажете ехать в больницу? – обращается к нему начальник охраны, и только Хосок оборачивается к нему, намереваясь дать положительный ответ, как посторонний голос перебивает его: – Думаю, Господин Чон и все его друзья здесь еще ненадолго задержатся. Юнги вздрагивает, слыша знакомый мужской голос, но ничего не видит, потому что Хосок машинально прижимает его ближе, пряча лицо у себя на груди. Их в круг из тел спешно берет охрана и полиция. Хосок озирается, не понимая, откуда и кто говорит. Хранилище большое, со стенами высотой не меньше чем в два этажа, и под крышей имеется ограждение, за которым пространство, где можно находиться и с легкостью следить за тем, что происходит внизу. Так что они здесь как на ладони. – Настоятельно рекомендуем вам показать себя и сложить оружие, если вы вооружены, – подает голос офицер полиции. Ответом на требование офицера следует мягкий грудной смех. – Так не пойдет. Слишком просто, вам не кажется? Получится, что зря я напрягался и тащил своих людей на этот вонючий склад Паков, в итоге ничего так и не получив. Юнги-я! – обращается голос к мальчишке, – признаться, я удивлен, что мой сын сейчас не здесь и не спасает тебя. Недавно он доказывал, что вы с ним чуть ли не из одного влагалища вылезли, держась за ручки. Видимо, не так уж и крепка ваша дружба, а? Думаю, так и есть… не можешь же ты считать лучшим другом того, кто напрямую причастен к смерти твоей милой сестрички. Хосок чувствует, как тело Юнги от произнесенного каменеет в его руках, слышит, как обрывается на миг хриплое дыхание. Чон прижимается губами к чужому виску, где бешено скачет пульс. – Неужели ты не знал об этом? – так и не изъявивший желания показать себя Чон Субин продолжает глумиться, а Намджун шепотом просит полицию вывести их уже отсюда к чертовой матери. Все они потихоньку начинают движение. – И куда это вы собрались? – тут же это заметив, спрашивает мужчина. Он делает небольшую паузу, а затем голос его меняется. На этот раз в том присутствует что-то дьявольское, зловещее, давящее: – Перед тем, как мы попрощаемся, я хочу вам кое-что показать. Юнги чувствует что-то неладное по тому, как руки Хосока начинают сильнее прижимать его к себе, практически обездвиживая и не давая повернуться. А Чон вновь с головой погружается в чистейший ужас, на языке ощущая привкус ворвавшегося в кровь адреналина, потому что с противоположного выхода, откуда он раньше сам в хранилище вбежал, но от которого теперь все они оказались далеко, появляются два человека. Один из них – шестерка Чона, крепко держащая в своей руке пистолет с взведенным курком. Второй из них – Мин Сокджин. Юнги начинает вырываться усерднее, а у Хосока просто-напросто пальцы до того немеют, что не могут мальчишку больше держать… – Расклад будет таков, – снова подает голос Субин, пока младший из братьев разворачивается в ту сторону, куда смотрят все остальные… чтобы остолбенеть от шока, – кто-то на этом складе сегодня умрет. А кто именно это будет: Ким Намджун, Чон Хосок, Мин Юнги или Мин Сокджин – так уж и быть, разрешу выбрать. И чтобы было интересней, на раздумья дам вам минуту, пожалуй. Мне не нравится в этой гребанной дыре. – Твою мать! – не может сдержаться Намджун, пока все они смотрят на бледного Джина, к виску которого красноречиво приставляется дуло. У Юнги в кулаки сжимаются охваченные тремором пальцы, но он их даже не чувствует. Внутри у него обрывается пропасть, и огромные куски самообладания вместе с последними крохами рассудка летят в неизвестность, чтобы там разбиться об острые выступы. Джин смотрит ему в глаза, но во взгляде старшего брата нет ни капли страха. Там смирение и суровый приказ ничего не предпринимать. А затем с губ его срывается четкое: – Уходите. И Хосок в следующий миг ненавидит себя за то, что хватает Юнги за руку и тянет в сторону противоположного выхода. Тот отрывается от брата, смотрит в ответ беспомощно и растерянно. Его губы дрожат, а единственный открытый глаз слепнет под пеленой слез. Полиция и охрана солидарна с Чоном. Сигнал окружения подан, но сколько времени займет подключение дополнительных сил для перехвата, никто здесь не может спрогнозировать. А им нужно скорее вывести тех, кого возможно. – Хен, – выдыхает Юнги, когда Хосок снова прижимает его к себе, зарываясь в волосы на затылке холодными пальцами. И прежде чем зажмуриться, уткнувшись в его рубашку, Юнги смотрит брату в глаза. И плотно закрывает свой. А затем раздается выстрел. Тело падает на бетон. Из простреленного отверстия толчками начинает выливаться кровь, смешиваясь с толстым слоем пыли. Джин, замерший рядом с бездыханным телом, мгновение ошарашенно пялится на него. Еще мгновение у него уходит, чтобы осознать, что к виску его теперь не приставлено никакое оружие, а в следующее он уже слышит, как Хосок и Намджун кричат ему хором: – Беги!!! И он срывается с места, чтобы в пару широких шагов преодолеть расстояние до выхода, через который его привели в хранилище, и забежать за стену, прижавшись к ней лопатками. Следом ему – к счастью – запоздало прилетают несколько пуль, а он загнанно дышит, хватая кислород глупо распахнутым ртом, будто выброшенная на берег большая рыба. В глазах темнеет, колени трясутся, но он стискивает зубы и, оттолкнувшись от стены всем телом, кидается по коридору в сторону выхода. Если Субин и остальная его шайка сейчас наверху, времени на то, чтобы выбраться, у него катастрофически мало. Кем был сделан выстрел в неприятеля, так и остается неясно, но терять время они не могут, и поэтому спешат воспользоваться подвернувшимся шансом, в плотном кольце охраны следуют к выходу со склада и уже через минуту оказываются на улице, где их заталкивают в служебный бронированный автомобиль для спецопераций. В том уже сидит Джин, которого штатный медик успел завернуть в одеяло из фольги. Юнги, увидев брата, тут же кидается к нему, толкая с такой силой, что почти валит на пол. Обнимает руками и, наверное, сам не осознавая того, начинает во весь голос рыдать. Хосок нависает над ними обоими, сталкивается взглядом с Сокджином, и все время, пока Юнги переживает свою истерику, они не прерывают контакта, молчаливо общаясь. Осознавая то, что чуть не произошло. Понимая всю серьезность. Намджун, предпочитая не вмешиваться в семейную драму, сидит у двери и пытается вежливо отмахнуться от медика, что намерен и ему оказать помощь, в которой мужчина не нуждается. Ему в сравнении с остальными считай и не досталось. Можно сказать, он так, рядом постоял. Но не будь Джун платиновым блондином, завтра утром наверняка бы нашел у себя пару-тройку новых седых прядей, это глупо отрицать. Он терпеливо ждет, пока полиция проведет в оставленном здании зачистку и убедится, что Чон Субина оттуда уже и след простыл. Этот ублюдок не настолько тупой, чтобы, во-первых, показывать им сегодня себя, а во-вторых, за каким-то хером остаться и позволить так просто себя поймать. Может, его планы сегодня и накрылись, но это не значит, что он, блять, проиграл. Скорее напугал их всех до смерти. Намджун думает обо всем этом, чувствуя, как начинает болеть голова. И потому не сразу даже замечает, как к их машине приближается знакомая фигура. Поймавший его взгляд Чимин нервно пихает руки в карманы своей куртки и оглядывается по сторонам. – А я тут мимо проходил, – бросает он, не дожидаясь от Джуна вопросов. – Но Джин-хен дал отворот-поворот. Пустите к себе? Такси отсюда до Севера – уж больно дорогое удовольствие. Намджун спешно кивает и сдвигается на одно сидение, позволяя Чимину забраться в автомобиль. Пак устраивается в салоне и больше ничего никому не говорит. Наклоняет голову, смотрит на Джина с Юнги, которые оба уже в слезах остаются рядом, крепко обнимая друг друга, и Ким четко видит, как чужая грудная клетка опадает при сильном выдохе. Чимин закрывает глаза и расслабляется. Руки из карманов он всю дорогу до Севера так и не вынимает.

***

Первое, что видит Юнги по пробуждении – это безликая серая пустота, затем слышит характерный писк и морщится, наконец понимая, где находится. Рядом с ним кто-то шелестит одеждой, и, повернув голову набок, парень натыкается взглядом на старшего брата. – Хен… Джин устало, но со спокойствием смотрит на него в ответ, накрывает своей теплой ладонью его, как обычно холодную. Юнги облизывает пересохшие губы и, постепенно вспоминая все минувшие события, обводит взглядом просторную светлую палату. За окном догорает тяжелый, кроваво-красный закат, своим светом путаясь в жалюзи. – А где… – Пошел за кофе, – предугадывает Сокджин намечающийся вопрос, а затем тихо вздыхает, тоже отводит от брата взгляд и останавливает его на все том же окне. – Как ты? В машине пришлось ввести тебе успокоительное, чтобы ты себе не навредил. Юнги переводит дыхание, хмурится и тут же чувствует боль, что охватила правую часть лица. Осторожно подносит туда руку и понимает, что все вокруг глаза обклеено защитным пластырем. Джин хмыкает. – Тебе швы наложили. Порез оказался глубоким, так что вероятнее всего теперь останется шрам. Но хорошо, что сам глаз цел. – Прости меня, хен, я… – Да все я понимаю, уймись, – перебивает его старший устало и подается вперед, удобнее перехватывая руку брата и упираясь в ту своим лбом. – Мы нашли переписку на твоем телефоне с неизвестным номером и передали полиции. Но все равно, Юнги-я, я так сильно тебя сейчас придушить хочу, знал бы ты только… Что бы я без тебя делал, а? – А я бы без тебя что? – бесцветно отзывается Юнги, кусая губы. – Я бы что делал, хен? Мы с Мисо что делали бы? Сокджин его слушает, а сам качает головой. Не знает, что ответить младшему брату. Он просто не знает. Потому что не может представить, каково это – снова им потерять кого-то и суметь жить дальше. Без брата рядом. – Я тебя люблю, Юнги-я, – говорит в конце концов и, жмурясь, целует костяшки младшего. Слышит, как рядом с ним шмыгают носом, прежде чем ответить: – И я люблю тебя, хен. Мы друг у друга ведь навсегда, да? – Я тебя теперь к себе привяжу, мелочь. Будем сиамскими близнецами. – Вот Хо обрадуется… – Чему я обрадуюсь? Оба брата переводят взгляд на Чона, остановившегося на пороге с двумя стаканчиками кофе в руках. Черные волосы мужчины все выбились из привычной укладки, галстук торчит из кармана пиджака, что вопреки всем известным правилам делового этикета расстегнут на все пуговицы. Он побледневший и заметно усталый, но черные глаза как обычно внимательны, изучают Юнги, пока тот под пристальным взглядом хочет от чего-то спрятаться под одеяло. Он наблюдает, как парень качает головой, сам настаивать на ответе не спешит, а просто подходит ближе и ставит кофе рядом на тумбочку. Юнги, как взгляд свой бросил на него при появлении, так его и не отвел, следит за каждым действием. Хосок замирает за спиной у сидящего рядом с кроватью Сокджина, и старший Мин кивает сам себе. – Пойду к остальным, – говорит он в конце концов и отпускает руку тонсэна. – Нужно их успокоить, сказать, что ты пришел в себя. И я еще с полицией не поговорил... И Джин уходит, оставляя их двоих наедине. Хосок, слегка помедлив, все же присаживается на освобожденное место. Рука мужчины тянется, ладонь осторожно накрывает здоровую щеку парня, делясь с той своим теплом. Юнги вздрагивает. – Не говори мне ничего, пожалуйста, – просит он, умоляюще смотря на Хосока и прижимаясь к его ладони немного плотнее. – Только если то, что ты теперь рядом со мной и в безопасности, – ласково шепчет Хосок, а затем плюет на все и пересаживается с кресла на кровать, чтобы притянуть ближе своего бедового парня, от страха за которого сегодняшним днем несколько раз чуть не умер. Хосок уже пережил пик своих эмоций, весь их накал, в котором готов был волосы рвать на себе и кричать во всю глотку о том, какую Юнги совершил чудовищную глупость. Хосок уже тысячу раз у себя в уме прокрутил все те слова, которые хочет сказать ему, вбить в дурную голову, чтобы больше тот не смел поступать так с ним никогда!.. Но потом он в том хранилище наконец-то ощутил мальчишку в своих руках, накрыл его тело своим, заглянул в глаза и понял: ничего не нужно. Юнги с ним, и он больше не отпустит его, не допустит повторения никогда. И Юнги больше подобной ошибки не совершит, потому что теперь понял, какую наделал глупость. Поэтому они оба молчат. Снова между собой общаются прикосновениями. Хосоковы губы ложатся мягким теплом на гладкий лоб, а руки за плечи сильнее прижимают к своей груди, почти так же, как на складе прижимали. Но на этот раз Юнги не вырывается, только своими руками обнимает тоже, жмется теснее и слушает, как красиво бьется в груди чужое сердце. Этот день наконец-то позади. Все позади. Скоро они, как Хо и обещал, поедут к морю. Снова там встретятся с Мисо… ...и Чонгуком… Думая о лучшем друге, Юнги жмурится, игнорируя тут же возникшую боль. Нет, о Чонгуке сейчас он думать не будет – не хочет. Потом. Сейчас он просто хочет побыть в объятиях Хосока еще немного. Поэтому Юнги, окруженный родным теплом, расслабляется и позволяет себе закрыть глаза. Последней его мыслью становится то, как приятно пахнет чужая рубашка.

***

Полиция заканчивает опрашивать каждого из них глубокой ночью, когда стрелка на часах давно перевалила за двенадцать, а дежурная молоденькая медсестра сменилась на противную брюзжащую старушку, которая при виде так и не разомкнувших объятия Юнги и Хосока презрительно скривила накрашенные красным губы и щурилась на них все время, пока убирала ненужную уже капельницу и проверяла состояние наложенных парню швов. Принимается решение, что глупо отказываться от программы защиты свидетелей, а полиции – рассказано абсолютно все. Тем более, что Хосок и Намджун еще с момента покушения на последнего тесно сотрудничали с прокуратурой и следственным комитетом. Скрывать им всем было нечего… Когда длинной вереницей авто они двинулись в Пусан, до рассвета осталось не больше пары часов. Чтобы не тесниться, компания разделилась: в одной машине поехали Сокджин, Хосок и Юнги, а в другой – Чимин и Намджун. Намджун берет свой собственный автомобиль и вести его решает сам, так что в салоне они с Паком только вдвоем. Между ними стоит тишина, только двигатель под капотом мягко урчит, а шины шуршат по мокрому асфальту: недавно начался дождь. Крупные капли застилают лобовое и стекают вниз кривыми дорожками, то и дело натыкаясь на своих собратьев, пока их не стирают дворники. У Чимина руки до сих пор спрятаны в карманах. А на лице – ничего. Там ни беспокойства, ни страха, только какой-то безликий штиль. Обманчивый штиль, отдающий для Намджуна искусственным вымыслом. От него у мужчины скрипят зубы. Потому что он видел. И если бы можно было не вызвать подозрений, он бы остановился. Непременно бы остановился, чтобы руки эти у Чимина из карманов нахуй вытащить. И увидеть, как те дрожат. Потому что… какая бы жизнь ни была… кем бы мы в ней ни были… Груз чужой смерти тяжело держать на своих руках. – Смотри на дорогу: асфальт мокрый, отвлекаться опасно, – просит его через какое-то время Чимин, прежде чем сам закрывает свои глаза, затылком упираясь в подголовник. Намджун не говорит ничего, молча слушается. И только тогда, когда Пусан в лучах морского рассвета начинает виднеться вдали, произносит: – Чимин, помни, пожалуйста, что ты не один. И я всегда буду на твоей стороне. А Чимин… Чимин из своего личного кровавого моря на мгновение выныривает, чтобы машинально глотнуть подаренный воздух.