Мастер

Он нервничал. Теребил край прохладной туники, раз в пять минут вскакивал с жесткого стула, подлетая к огромным дверям, между которыми сочился уличный яркий свет, в надежде выглядывая из этого проема, расхаживал по свежему, утонувшему в сумраке помещению и постоянно проверял стрелку часов, что будто бы откровенно над ним насмехалась, растягивая время. Но вот, спустя час его стенаний и ожидания, на улице раздался приятный звон, оповещающий о том, что началась вторая половина дня, и в его двери нерешительно постучали два раза. Он тут же подлетел с места, за мгновение отодвинул засов, отложив тяжелый замок в сторону и морщась от яркого света, что ударил ему в глаза, не смог и слова вымолвить, в растерянных чувствах смотря на пришедшего человека. Женщина, чей визит он ждал целых две недели, мельком глянула назад, на пыльную улицу, еще раз убедившись в том, что свидетелей ее визита не было, и перешагнула порог его Храма, его души и смысла жизни. Он сразу же закрыл дверь, повесил замок и на негнущихся ногах прошел вслед за женщиной, что легким движением руки сняла с себя верхнюю накидку. Он охнул. Ее тонкие брови поднялись в немом вопросе. Он не ответил. — Чудесно, — ее голос был ласковым и нежным, — у вас здесь очень мило и прохладно, — голос ее звучал так гладко, словно играла флейта. — Это вам граф Оттон ||| выделил, не так ли? Он пугливо закивал головой в знак согласия, пораженный и обездвиженный ее красотой и статью. Он все смотрел на нее и смотрел, пока она заинтересованно ходила по мастерской, трепетными, словно рисованными пальцами касаясь его картин, что в хаотичном порядке стояли на ножках и лежали на полу, прислоненные к каменным стенам. Подол ее длинной туники, что закрывал дорогие башмачки, вытирал грязный пол, и он испуганно думал о том, что испачкал ее одежды. — Жаклин, — представилась она и протянула ему руку. На ее пальцах красовались огромные кольца, с тяжелыми сверкающими камнями. — Мне вас посоветовали, как очень умелого мастера. Вы ведь сможете нарисовать… — ее розовые губки сложились бантиком, а тонкие пальцы поигрались с темным локоном волос, — меня? Только я не хочу, чтобы кто-либо знал об этом. Я хорошо заплачу. Он снова закивал. Их пальцы переплелись в рукопожатии, и он почувствовал аромат ее парфюма, шлейф от которого остался в мастерской. Пахла она колючими розами. Он был ошеломлен. Не розами, конечно. Уж, конечно, не ими.

***

Они лежали на тонком одеяле, прямо на полу, посередине его мастерской и дышали запахом свежей краски, деревянных кистей и сырых стен. Одной рукой он, упираясь локтем в пол, перебирал ее локоны, что спадали на тонкую лебединую шею и укрывали ее изящное тело, а второй гладил ее нежную пухлую грудь. Она же, танцуя и хохоча, улыбаясь белоснежной улыбкой, смотрела на него искрящимся взглядом; губы ее, ало-красные, налитые кровью и вожделением, что-то ему рассказывали, но мысли его были не в ее словах, а в ее теле, ее движениях, в тепле, что от нее исходило, и страсти, что зажигалась в ней каждый раз, как его рука касалась шелковой ее кожи. — Когда будет закончен портрет? — все выспрашивала она своим звонким голоском, поднимаясь на ноги; грудь ее привлекательно подпрыгивала кверху. — Я уже целый месяц жду! — надувала она губки, а он, ничего на это не отвечая, притягивал ее обратно к себе за руку, укладывая на придуманное им ложе. — Жаклин… — говорил он, гладя ее персикового цвета щечку. — Моя Жаклин… Она все звонко хохотала, залезая на него верхом и играясь со своими кудрями. — Жаклин, — шептал он, сжимая ее грудь в своей руке. Она смеялась, закусывала губу и водила рукой по его органу. Ее волосы щекотали ему низ живота. — Ты только моя, Жаклин, — повторял он вновь и вновь, смотря в ее зеленые глаза, напоминавшими ему желтовато-зеленый изумруд.

***

Она лежала, утонченная и бледнолицая, в длинных мантиях и красивых башмачках, в своих лучших украшениях, за которыми гонялась половина женщин этой страны, с темными кудрями, что обрамляли ее лицо. Лежала она, красивая и нежная, пышногрудая и веселая, богатая и со сломанной шеей. Так уж случилось. И не то, чтобы он горевал. Чувство раскаяния было ему, увы, чуждо. Он поднялся с колен, струсил грязь со своей туники и еще около минуты смотрел на ее девичье лицо цвета сочного персика. Как хорошо, что это лицо осталось у него на картине. Теперь он сколько угодно мог на него смотреть. Если, конечно, ему этого захочется. Измены он просто так не прощал, какой бы красивой ни была женщина. В это же утро, потратив пару минут, небрежно взмахивая рукой, зарисовал он ее темные волосы, розовощекое лицо и зеленые глаза черной краской. Он все еще чувствовал взгляд этих глаз на себе и ощущал стойкий аромат изысканного парфюма. Отложив кисть в сторону, он отнес зарисованную картину к стенке и лег спать на ледяном полу своей мастерской.

***

Сердце его замерло. Стоял он так, не дыша и не моргая, испепеляющим взглядом смотря на картину перед собой; руки, держащие ее, тряслись. Он попытался успокоиться, отложив картину на стол, и сделал несколько медленных кругов по комнате. Затем снова ринулся к картине: изумрудные глаза долгим взглядом смотрели прямо в его душу. Он вскрикнул. Кинулся к кисти, которую забыл вчера отмыть от краски, и с ужасом дотронулся пальцем до ее кончика: он был черным. Означало это лишь то, что сегодняшнее утро ему не приснилось, и он действительно закрасил Жаклин. Он отбросил кисть на пол и остановился около картины; лицо Жаклин застыло в немой гримасе отчуждения; в глазах ее он разглядел насмешку. Он пригнулся к картине, щурясь и дрожа, пытаясь найти хоть один след от черной краски, но его не было. Портрет был в точности таким, каким он написал его два месяца назад. Судорожно проверил он замок на двери: в его мастерскую никто не входил. Кто же стер его краску? Да и как можно было стереть краску, не повредив портрет? После десяти минут хаотичных рассуждений, он схватил черную краску и не пожалел целый тюбик на то, чтобы зарисовать портрет еще раз. Весь оставшийся день он просидел на жестком стуле, не сводя глаз с черного квадрата: он хотел увидеть, не поменяется ли картина еще раз. Не проявится ли Жаклин снова? Кажется, он начинал сходить с ума. К двум часам ночи его сморило, и он заснул прямо на стуле, погрузившись в беспокойный сон. Снилась ему Жаклин, она улыбалась кровавой улыбкой и ничего не говорила, только показывала на него пальцем. Когда шум с улицы его разбудил, он, к своему ужасу, обнаружил, что лицо Жаклин вновь было на своем месте. Он закрасил его в третий раз и пообещал себе на этот раз не уснуть. На следующее утро он клялся себе, что ни на секунду не сомкнул глаз, но как портрет вновь проявился сказать он тоже не мог. Он схватил проклятую картину и выбросил ее в реку, что простилалась около его дома в двадцати минутах ходьбы. С радостными чувствами облегчения и надежды смотрел он на то, как темные воды забирали его творение к себе. Каково же было его счастье, когда, проснувшись на следующий день, он не обнаружил никакой картины. Он поблагодарил бога за то, что история с этой ведьмой закончилась, и он снова мог спокойно жить. Может быть, и хорошо, что Жаклин ему изменила, а он ее убил: иначе кто знает, к чему бы привели их отношения, будь она все еще жива? В беззаботной радости провел он пять дней. В первый понедельник октября пошел он на известную выставку картин, которую проводили в дворце графа, и на которую его удостоили чести пригласить, и с кошмаром в глазах рассматривал одну из представленных картин. С нее смотрела на него неукротимая Жаклин своими лисьими глазами. Чертова ведьма. Он отшатнулся назад, схватившись рукой за стену: ему стало дурно. Кажется, ее глаза немигающим взглядом смотрели прямо на него и не замечали никого другого в целом зале. Ему виделось, что уголки ее губ медленно ползли кверху, обнажая острые зубы. — Говорят, эту картину нашли на берегу реки, — прокомментировал стоящий около него джентельмен преклонных лет, — красивая была женщина. Как жаль, что ее нашли мертвой неделю назад. Вы, я уверен, слышали об этом случае? Бежал он из этого зала со всех ног. Влетев в мастерскую, он запер дверь и, тяжело дыша, бросился к своим вещам: бегая по всей комнате, он собирал свои пожитки в один-единственный ящик, намереваясь как можно скорее уехать из этого города. Он метался из угла в угол, пытаясь каким-то образом сложить все свои картины, и все ругался на то, что до прихода ночи осталось слишком мало времени: у него вдруг появился безумный страх ночи. Когда она все же пришла, он постарался утихомирить свой разгулявшийся страх. Картину нашли в реке — такое вполне могло произойти, а теперь ее выставили в дворце графа. После этого, скорее всего, портрет умершей передадут горюющим родителям. Этот портрет теперь не имел к нему никакого отношения, картину заберут другие люди. Больше он ее не увидит. Он облегченно выдохнул. Эти мысли казались ему весьма разумными. Он разложил свои вещи на место и лег спать. На утро картина стояла на своем месте, прямо перед его головой. Он уже не кричал и не удивлялся. — Что тебе надо? — спросил он. Картина молчала. — Что тебе надо, проклятая деваха? — прикрикнул он, толкнув картину ногой. Он слишком быстро забыл, как еще две недели назад называл Жаклин своей судьбой. — Убирайся прочь, оставь меня в покое! Он стал разрабатывать план действий: бежать из города, испугавшись портрета какой-то мертвой девки, как он думал вчера, сегодня казалось ему трусостью, топить Жаклин в реке во второй раз было еще более глупой затеей, а переводить очередной тюбик краски, чтобы замазать ее, ему казалось полнейшей бессмыслицей. Он стал расхаживать по мастерской, кусая губы и почесывая затылок, ожидая, пока решение само собой посетит его. После часа метаний на одном месте, он понял, что решение из ниоткуда его не настигнет, и вздумал попытать удачу: продать картину. Продал. Потом выкинул. Потом побил о стену. Потом еще месяц жил вместе с картиной, потому что она всегда возвращалась на свое место — к нему. В конце концов, он ее сжег. Без намека на жалость и сострадание, смотрел он, как горело и пылало лицо Жаклин и как глаза ее охватывало адовым пламенем. — Гори дотла, сука, — сказал он, плюнув в пылающий портрет. На следующее утро, открыв глаза, он вяло посмотрел в сторону, намереваясь поздороваться с Жаклин: картина еще ни разу не подводила его и всегда возвращалась. Кроме этого утра. Он даже подскочил от удивления, вытаращив глаза на пустующее место, где уже по устоявшимся традициям должна была стоять Жаклин. Он обошел всю мастерскую раза три, заглядывая в каждый угол, под каждую картину, поднимая все доски и вещи: картины не было. Удивительно. — Сдохла наконец? — ядовито рассмеялся он и замер. — Сдохла? И схватился за горло. Голос его звучал точь-в-точь, как у Жаклин: нежный, тонкий и… женский. Он побежал за маленьким зеркалом ручной работы, что валялось среди прочего ненужного барахла. Вытерев пыль рукой, он повернул зеркало к себе и заверещал: с розовыми щечками, красными губами и изумрудными глазами, смотрела на него Жаклин, совсем как живая. Он продолжал кричать женским голосом, не выпуская зеркальца из рук, пока отражение его искажалось в злорадной улыбке: Жаклин оттуда заходилась смехом, и губы ее тряслись от сладкой мести. Он бросил зеркало о стену, и оно, разлетевшись на мелкие куски, раздробило изображение Жаклин на десятки осколков: из каждого куска хохотало лицо Жаклин, и каждый кусок смотрел ему прямо в глаза. Почти не дыша, поднял он один из остатков зеркала, из которого глядела на него убитая, а затем швырнул его на пол, выбежав на улицу. Смех Жаклин звенел у него в ушах.