Жги

Просыпаясь, Кацуки слизывает капельки крови с покусанных губ. Он не помнит, что ему снится, но знает — оно оставляет после себя запах дыма, гари и слезящиеся глаза. После всегда хочется прочистить горло и вдохнуть как можно больше свежего воздуха. Окно в его комнату теперь открыто на ночь. Рядом с кроватью большая бутылка воды и сумка с вещами Мидории Изуку. Как будто им суждено пережить ещё один пожар. Словно в этот раз Бакуго уж точно сможет спасти Деку. Всё это больше походит на паранойю, и, хоть быть готовым ко всему — часть его работы, Кацуки по-прежнему пытается предусмотреть, предугадать все события. У него всегда с собой и вода, и аптечка, и документы, и деньги… Он ничто не упускает из виду и друзьям звонит в разы чаще, чем это действительно необходимо. Бакуго нужна уверенность. Чтобы не повторился тот пожар, забравший у него всё самое ценное. Не вещи, нет, но его Деку. Год назад в съёмной квартире, где вместе жили Бакуго и Мидория, вспыхнул пожар. Кацуки возвращался с работы и собственными глазами видел, как от сильного взрыва вылетели окна и обрушилась часть дома. Огонь распространился быстро. Не раздумывая, Бакуго рванул к Изуку, оставшемуся в тот день дома. Бесконечно долго он пробирался к квартире, кашляя от дыма, задыхаясь от волнения. Вставляя ключ в замочную скважину, он молился. Впервые в своей жизни. Вспоминая обрывки фраз, произносимые втайне ото всех матерью поздним вечером. Сам Бакуго не то чтобы не верил в бога, просто не видел подтверждения его существованию, а сейчас так отчаянно нуждался хоть в чьей-то помощи, что впервые уповал на высшие силы. Наверное поэтому, дёргая ручку двери, он не сразу понял, что ключи упали на пол. Не открыв замок. Это значило только то, что в скважину был вставлен ключ с обратной стороны. Перед глазами поплыло. Единственным выходом оставалась дверь, а выломать её у Бакуго не осталось сил. Уже тогда он подумал, сползая по стене на пол, всё кончено: жизнь, вера. Его нашли без сознания, рядом валялись ключи, а в кулаке был зажат снятый с запястья серебряный браслет — подарок Изуку. Кацуки очнулся лишь на мгновение, когда его на носилках несли к машине скорой помощи. В покрасневших глазах отразилось ещё не потушенное пламя, пожирающее его убеждения и прежнюю, счастливую, жизнь. Полиция не обнаружила следов посторонних в помещении. Версия о поджоге не подтверждалась никакими фактами. Тело Изуку обгорело до неузнаваемости. Опознание планировали проводить по зубам, но в последний момент от этого отказались: Кацуки, уже выписанный из больницы, на тот момент оказался невменяемым и мало что понимающим, — так сильно по нему ударила потеря любимого — а родные Мидории в лице родителей почили несколько лет назад. Бакуго долго оправлялся после произошедшего и до сих пор с трудом заставляет себя уходить из дома больше, чем на несколько часов. Переехав в новую квартиру, он честно попытался начать жизнь заново во всех смыслах, но рука ночью нащупывала только, не согретую теплом тела, часть одеяла. Утром некому было будить Кацуки мягким поцелуем в уголок губ, перераставшим обычно в чувственный секс. Никто не варил на кухне кофе. Не разбрасывал по квартире вещи в творческом порыве, ну, или назло Бакуго, одежда которого всегда была сложена аккуратной стопкой. Никто не задавал вопросов и не от кого было ждать ответов. Жизнь Кацуки состояла из двух частей, одна из которых целиком и полностью принадлежала Изуку. Бакуго не мог думать о нём и не мог не думать. Они с Мидорией были слишком молоды, чтобы вот так погибнуть. Кацуки некоторое время искренне считал, что похоронил и себя. Всё изменил один — не иначе счастливый — случай. Каждые выходные Бакуго выбирался куда-нибудь. Оставаться дома одному стало со временем просто невыносимо: голову тут же заполняли воспоминания и мысли о Мидории, о пожаре, о собственном бессилии, когда он пытался спасти Изуку. Каждый раз Кацуки тщательно планировал свой маршрут, чтобы не бродить бесцельно по знакомым местам, причиняя себе дополнительную боль. Вне зависимости от погоды, самочувствия и уровня накопившейся усталости он выходил на улицу и шёл. Поначалу не глядя по сторонам, не интересуясь тем, что происходит вокруг. Огонь пожара выжег в нём простую истину: всё мимолётно. Приняв её, Кацуки стал проще относиться ко всему в этой жизни, кроме близких людей. Тратить силы на бесполезные ругань и агрессию у него теперь нет ни малейшего желания. Такой Кацуки — спокойный, рассудительный, в меру безразличный — стал сильным потрясением для множества знакомых, которые искренне любили его «взрывную» часть. Но именно эта открывшаяся сторона личности Бакуго во время одной из прогулок помогла ему сохранить хладнокровие и не растеряться, когда судьба иронично подбросила ему новый сюрприз — новый пожар. Глядя на пылающее здание, Кацуки даже подумал сходить к гадалке, чтобы узнать, не лежит ли на нём какое проклятие. Это была последняя мысль, а после его ноги двигались сами по себе, будто обладая собственной волей. Спросил бы кто-нибудь, как Бакуго прорвался сквозь пламя на третий этаж, отыскал в дыму забившегося в шкаф ребёнка и выбрался с ним наружу целый и невредимый, он не нашёл бы ответ. В этот момент имела значение только чужая жизнь, только живой мальчишка, доверчиво жмущийся к груди Кацуки. Рука, рассеянно поглаживающая пацана по макушке, замерла в миг, когда тот поднял глаза, полные искреннего восхищения. Бакуго помнил, как в далёком детстве на него так же смотрел Деку, каким честным он был и как упрямо следовал за своим «Каччаном». Где-то на подсознательном уровне Бакуго понял: он ещё жив. Ради таких моментов, которые играют роль в чьей-то судьбе, ради одобрения Мидории, наверняка наблюдающего за ним сверху. Опустив мальчика на землю, Кацуки, не говоря ни слова, побрёл прочь. Слишком многое на него навалилось: сначала смерть Изуку, теперь воспоминания, вспыхнувшие так внезапно и так ярко, что скрыться от них не представлялось возможным. Он подумает об этом, но не сейчас, позже, позже… Бакуго всегда корил себя за то, каким самодовольным, нахальным, горделивым был раньше. Будучи подростком, он неоднократно пытался сломать жизнь Изуку, а впоследствии больше всего боялся узнать, что ему это удалось. В университете их отношения улучшились, и Деку уже увереннее и теплее улыбался Бакуго, отчего у последнего ехала крыша: человек, над которым он столько издевался, принимал его с распростёртыми объятиями. Кацуки стал по-настоящему ценить время, проводимое с Мидорией, научился быть с ним на одной волне. Он изучил все его привычки и жесты. И никогда больше не произносил вслух обидное прозвище, — Деку — называя Мидорию только по имени. Изуку стал для Бакуго кем-то действительно особенным, тем, кого тот принял и полюбил всем сердцем. К концу учёбы в университете Кацуки уже не мог представить свою жизнь без Мидории, но они всё ещё были… друзьями? Но даже в такой ситуации Бакуго был рад. В один из последних дней обучения, перед самой защитой диплома, Мидория, крайне смущённый, затащил Кацуки в свободную аудиторию. Едва ли Бакуго сейчас вспомнит, о чём там бормотал повёрнутый на учёбе задрот, ему просто нравилось слушать его голос, отмечать паузы между словами, наблюдать, как в моменты особенного волнения подрагивают плечи и чаще вздымается грудь. Кацуки видел — друга что-то беспокоило, но списывал это на приближающуюся защиту. Изуку нервно переминался с ноги на ногу, заламывал руки, сверкая большими зелёными глазами. И Бакуго продолжил бы любоваться им, если бы Мидория, собравшись наконец с силами, не поцеловал его. Крепко зажмурившись, он неловко сминал губы Кацуки своими, а тот не верил своему счастью. Его простили? Его приняли? С того момента Бакуго считал свою жизнь белой полосой. Изуку оказался поистине удивительным: как друг и как партнёр. Год отношений пролетел незаметно, и всё это время Кацуки был счастлив. Воспоминания мелькают перед глазами Бакуго, как цветная кинолента, и ему почти кажется, что на другой стороне улицы он видит Мидорию. Его легко различить в толпе, ведь Бакуго знает о нём всё: при ходьбе Изуку прихрамывает на правую ногу из-за травмы, полученной в аварии, и всегда прячет руки в карманы, стесняясь своих шрамов, поэтому и одежду он выбирает соответствующую. С самого детства Мидория всегда был ниже Кацуки, поэтому носит кроссовки на высокой подошве, чтобы компенсировать разницу в росте. А ещё… Бакуго уверен, глаза его не обманывают. По улице действительно идёт Изуку. Тот самый Изуку, который погиб год назад. Ускоряя шаг, Кацуки уже не думает, что сейчас происходит, почему и не сошёл ли он с ума, нет. Его волнует только маячащая впереди зелёная макушка. Мидория тоже ускоряется, едва не переходя на бег, петляет дворами, уходя всё дальше и дальше от людей, а потом вдруг останавливается, едва не сталкиваясь нос к носу с Бакуго. — Изуку?.. — голос подводит Кацуки, и он произносит имя любимого шёпотом. — Ну, здравствуй, Бакуго Кацуки, — Мидория уворачивается от протянутых к нему рук и продолжает, — Да, я тоже не ожидал тебя здесь встретить. Как по мне, лучше бы я и вовсе не был с тобой знаком. Уверен, сейчас ты уже понял, что пожар был подстроен: из здания заблаговременно эвакуировали всех людей, квартира была заперта изнутри, а труп любезно одолжили в морге за умеренную плату. Впрочем, ты бы и так повёлся на этот спектакль. Тебе досталась главная роль, ты доволен, а, Ка-ацуки? Ты ведь всегда хотел быть главным, лучшим, — каждое слово Деку для Кацуки что удар под дых, беспощадный, выбивающий из лёгких кислород, а из-под ног — твёрдую почву. В голове рой мыслей, но, какую ни выхвати, любая сведётся к одному вопросу: — Почему? — О, всё просто. Мне осточертело вести себя так, будто меня не тянет блевать от каждого твоего прикосновения. А поцелуи? Закрывать глаза, представляя хоть бы и самую посредственную из наших прошлых однокурсниц, лишь бы не тебя. Всё, что угодно, лишь бы не ты. За что? Думаю, ты и так всё знаешь. Неужели ты думаешь, что я смог бы тебя простить? Принять? Ты был так слеп. Так чертовски удобно слеп. Твой эгоизм сыграл мне на руку, ты знаешь? — Но… — Ты всегда был мудаком, Бакуго. Такие, как ты, не меняются, и я тебя не-на-ви-жу. Мидория продолжает говорить что-то ещё, но щелчок, поставивший всё на свои места, уже случился. В прошлом Бакуго затеял бы драку, наорал на Деку, заткнул ему рот либо оплеухой, либо насильным поцелуем. Прошлый он не стал бы церемониться, потому что, даже любя Мидорию больше всего на свете, оставался эгоистом. Деку сейчас прав, говоря о том Бакуго, которого он знает, и тот его не винит. Однако прошлое в прошлом. Кацуки понимает свои ошибки и критику, наверное. Инсценировав собственную смерть, Мидория Изуку забрал с собой душу Бакуго, но, как оказалось, не всю. Своими нынешними словами он вытряс остатки до последней крупицы. Медленно повернувшись, Кацуки уходит прочь. Он ещё не знает, куда и для чего. Ему ещё только предстоит тот путь, который уже прошёл Мидория, — без души.