История маленькой революции

      В рабочем кабинете фабриканта Сафронова, пятидесяти семи лет отроду, стоял запах крепкого алкоголя. Никакой другой запах в этом кабинете никогда и не стоял, поэтому одному лишь Богу известно, чем фабрикант Сафронов занимался здесь, кроме как пил.       Внешность Сафронова нельзя было назвать представительной. Его крючковатый длинный нос мало гармонировал с раздвоенным мясистым подбородком и поросячьими впалыми глазками, а морщинистые руки с неухоженными ногтями и вовсе вызывали у окружающих отвращение.       Щербаков находился с Глебом Юрьевичем в приятельских отношениях. Фабрикант из староверов часто приглашал Олега Владимировича на званые ужины, обеды и остальные приёмы пищи, кои мог ему позволить сокращающийся из-за нередких забастовок капитал. Дружба была взаимовыгодная: Сафронову нравились многолетние напитки, которые ему преподносил Щербаков, а Олег Владимирович в свою очередь считал эти сношения немаловажными, так как ему открывался свободный вход на предприятие. – А зачем тебе, брат, текстильная фабрика? – тоненьким голоском спросил Сафронов, опустошив второй стакан. – Ищу себя, Глебушка, на новом поприще. Одно и то же опостылело. С законными… – Олег Владимирович откашлялся, – с наследниками у меня, ты знаешь, туго, вот и готовлю Диму взять на себя моё нынешнее дело, а сам думаю заняться чем-нибудь другим, – он замялся, решив, что говорит ненужные и бессвязные вещи, и продолжил о главном: – Мои работники все, тебе известно, с квартирами да с яслями, не жалуются. Давеча сижу, разбираюсь с бумагами и думаю, что хорошо было бы в нашем городе такую же систему устроить, а то у тебя, ты уж извини, от силы десяток рабочих не может пожаловаться… Ты, Глебушка, мне только цену назови. – Обижаешь меня, брат, – Сафронов по-девичьи надулся, – я не считаю себя плохим хозяином. Едят? Едят. Ну да, не мясо, но тоже еду! На церковные освобождаю? Освобождаю. Да, да, помню, что запрещено не освобождать. Ну, брат, обидел… Забыл, что ли, как я два года назад устроил своим рабочим попойку за свой счёт? Пей – не хочу! Они, неблагодарные свиньи, работать по-человечески на следующие сутки не могли… А что до забастовок… где их нет? Разве что у тебя, так ты и не считаешься! Ты же для них, считай, свой. Старики тебя наверняка карапузом помнят, а у меня по-другому. И я ведь не владел заводом до пятого года, а как прошлого, Наумова, задушили, так я и выкупил скоренько. – А не боишься, что и тебя так же, шнурком от косоворотки, задушат? – Ну, полно тебе. Коли за пять лет не задушили, то и сейчас пяткой не шелохнут. У меня жена молодая, бывшая супруга, две сударушки, – Сафронов пискляво хихикнул, – как их, брат, содержать, если я тебе фабрику-то продам? – И как же ты со своей резвостью завод Позднякова не приватизировал? – Так я, Олежа, собирался. Приехал к нотариусу, объясняю, а он, шельма, отвечает, что уже заключил договор с Вебером! С немчишкой заключил, не дождавшись моего прихода! Я разозлился, кричу этому пентюху, что деньги ему плачу не за сделки с немчурой, а этот фуфлыга угрожает, что жандармов позовёт, если я не оставлю кабинета! Пятигуз проклятый! – Сафронов разгорячился до красноты, как от мороза, в вислых щеках. Он, пыхтя, опрокинул ещё одну стопку. – Стало быть, не продашь? – твёрдо спросил Щербаков. – Не продам.       За столом поднялся безудержный смех, и даже Катя, потупив глаза в пол, улыбнулась краем рта. – Что, так и сказал: «молодая жена, бывшая супруга и две сударушки»? У этого-то ендовочника? – Борис басовито хохотал, одной рукой придерживаясь за плоский живот, а вторую положа на стол, что вызывало молчаливое неодобрение у Дмитрия с Катериной. – Ты всё о своём! – весело выкрикнула Тамара. – А Сафронов между тем фабрику не продал. Лысый пресноплюй, – женщина экспрессивно взмахнула руками.       Олег Владимирович ублаготворённо, и внутренне улыбаясь, пригладил уложенную на затылок серо-каштановую шевелюру. Дмитрий, обративший внимание на движение наставника, отвернулся и усмешливо поджал потрескавшиеся губы. Катерина, подняв голову, не отводила от него взгляда.       Перед посещением Тамара провела воспитательную беседу с братом, объяснив ему, как важно в этот вечер дать Катерине волю в общении с Дмитрием. Хотя Борис исключительно редко перечил сестре, в вопросе с Катей он говорил открыто и потому поначалу не одобрил всю затею. Но всё же работница сумела его уговорить, и мужчина с удовлетворённой улыбкой принял все её требования. – Отчего Вы всегда молчите, Катерина Матвеевна? Последний раз мне посчастливилось слышать Ваш голос третьей недели, – юноша завёл непринуждённую беседу с Катериной. – Неужто Вы меня боитесь?       Девушка бросила небрежный взгляд на спокойного вида, но дышащего полной грудью Бориса, и тут же отвернулась, с опаской заговорив: – Нет, Дмитрий Дмитриевич. Вас я не боюсь, – она нерешительно улыбнулась, плотно сомкнула дрожащие коленки и в смущении отвела глаза. На стареньком фортепьяно Катерина заметила виолончель, и взгляд её загорелся. – Олег Владимирович, неужели Вы играете? – Что ты, Катенька, куда мне. Это Димино. – Ах, как я люблю виолончель! Матушка… чудно играла! И меня обучила. – Может, что-нибудь сыграешь? – поинтересовалась Тамара. – Слушать мне некогда. Ничего не слушаю, кроме дворовых песен и завываний Бори. Как завоет пьяный «и-и-и ли-и-ишь его-о-о я забы-ы-ыть не могу!», – работница потешно искажала пение Бориса, – так хоть вешайся! – Катерина широко улыбнулась, не посмотрев на возмущённый взор рабочего. – Отличная мысль, Томочка! – восхитился Щербаков. – Дима может аккомпанировать на фортепьяно. – Почту за честь. – Я хотела бы… – начала Катя о Бетховене, прижав руки к сердцу. – Глинку? – продолжил за неё Дмитрий. – Верно, Глинку! – она смутилась и задумалась: – Глинку, «Разлуку».        «Угадал! Всегда угадываю», – пришло в голову юноши.       Дмитрий одарил Бориса взглядом победителя, когда сияющая дворянка живо кивнула. «Курощуп и волочайка», – гневно подумал рабочий, скрежеща зубами.       Из-под клавиш полилась тихая мелодия. Настраивающая инструмент Катерина заворожено следила за длинными ровными пальцами, бледнея от нарастающего звука ноктюрна и стука собственного сердца. Пришла её очередь. Она едва не запнулась, но уверенно сыграла свою партию. Для полного звучания не хватало скрипки, но действие музыки ярко отпечаталось на помолодевшем лице Олега Владимировича. Он, словно околдованный, глядел на Тамару. Щербакова очаровывали её выразительные глаза, короткие, выше плеча, закручивающиеся волосы, маленькая родинка с правой стороны вытянутого, но не по-аристократически, подбородка. Мужчина мимолётно переводил задумчиво-оценивающий взгляд на Бориса, ненамеренно сравнивая себя, седого и неловкого, неуклюжего, как он сам считал, старика, с бодрым и стройным, без внешних изъянов, красавцем-рабочим. Тамара это замечала. Крайний раз она чувствовала стыд много лет назад, ещё до встречи с Щербаковым, но сейчас, видя его влюблённые глаза, в работнице невольно возникало жжение. Она не любила Бориса, как женщины любят мужчин. Пускай она не признавалась, но место в её сердце уже было отдано фабриканту-покровителю. Тамара не считала их сношения с Борисом теми сношениями, которые принято воспринимать всерьёз. Она не думала, что они делают что-то неправильное, или что этим она предаёт Олега Владимировича. Она не считала измену с братом изменой. (Её мнению, впрочем, есть обоснование. Как бы то не звучало избито и пошло, но все проблемы возникают в детстве.) И всё-таки она почувствовала стыд.       Не от собственной игры, но от навеянных воспоминаний по хрупкому личику Кати скатилась горячая слеза. Её эмоции не растрогали ни Дмитрия, надменно и гордо вскинувшего подбородок, ни Бориса, больно теребящего свои волосы. За немой борьбой мужчины не замечали Катерину, а ей не до того и было. Мысленно она возвращалась в те уединённые дни, когда ей удавалось сбегать от гогочущих или спящих нянечек на озеро в большую приусадебную рощу. Катерина подолгу сидела там, завороженная видами, размышляя о жизни. Когда её всё-таки находила волнующаяся мать, девочка пряталась за берёзами, но из-за ребячьего хохота выдавала себя. Так они играли с родительницей в догонялки до самой вечери, где строгий отец отчитывал Катеньку за непослушание и лишал её сладкого или прогулок на несколько дней.       Дмитрий нечасто размышлял об отрочестве. Из школьных лет он помнил мало, потому что вместо учёбы предпочитал прогуливаться с одноклассниками у подножия гор. В старших классах юношу едва не исключили из-за плохой успеваемости, но за него вовремя похлопотал Дмитрий Аркадьевич Самойлов, его отец и приятель директора. Мать изредка, не при муже, шутила о крестьянских замашках сына, когда он долго возился с лошадьми в конюшне, на что мальчик обижался: «Как меня, матушка, сына потомственного дворянина, можно сравнивать с безродными и тупыми крестьянами?!». Кроме любви Софья Никитична вкладывала в ребёнка и кротость перед родителями и беспрекословное им подчинение. Дмитрий не был избалован любившими его родителями, поэтому он находил отдушину в краткосрочных романах, которые в Швейцарии тщательно скрывал не только от матери, непременно повелевшей бы жениться на одной из студенток, но и от всех остальных, чтобы они случайно не проговорились. По приезде в Россию после смерти отца он ощутил небывалую свободу и закутил открыто; порой его поступки поражали своей фривольностью самых искушённых мужчин. Несмотря на легкомысленный нрав, Дмитрий был неглуп и всесторонне развит: разбирался в основах физики и химии, играл на трёх инструментах (помимо виолончели и фортепьяно он освоил флейту) и владел тремя европейскими языками.       С Тамарой у них сразу не сложились отношения. Дмитрий не скрывал своей незаинтересованности и насмешки к делу жизни работницы. На собраниях он больше отмалчивался, но если и встревал, то сильно злил женщину, её подруг и некоторых других рабочих своей дворянско-либеральной позицией. В покушении на фабриканта Позднякова Дмитрий участвовал без энтузиазма и по совету Олега Владимировича, назвавшего покушение способом наладить контакт с «Томочкой». Тогда он проявил фантастическую для него отвагу, но именно после этого в душе Тамары зародилась настороженность в предательстве. Она заподозрила, что Дмитрий доложил о покушении Коломенскому и их же сдал полиции. Случай с провокацией в деревне Катерины тоже натолкнул женщину на неприятные мысли, – слишком быстро прибыли стражи порядка. Работница сомневалась в двух людях: в Гришке, крестьянине из Катиной деревни, и в Дмитрии. Гришка убит, поэтому для неё проверка дворянина – вопрос безопасности.       Последняя нота и всеобщее молчание. – Недурно! – Тамара и Щербаков, застенчиво улыбнувшись друг другу, бурно захлопали. Борис тоже принуждённо похлопал, когда Тамара под столом ударила его своим коленом. – Это было потрясающе! – Щербаков в эйфории сжал крупные ладони в замок. – Как вы, барчата, говорите… – Борис посмотрел в потолок и щёлкнул пару раз пальцами, вспоминая «хорошо», – жабье слово… мерси, не мерси… – Andouille*, – с ехидством отозвался юноша, вызвав смешок Катерины. – Да, наверное, оно, – Борис, забывшись, одобрительно кивнул. Как ни странно, но музыку он любил.       Все вновь собрались за столом, и даже Катя, вытерев слёзы, вмешивалась в шумную дискуссию, в которую Тамара предпочла не вникать, о творчестве Шаляпина. Дальше заговорили о политике. Здесь работница не отмалчивалась: – Что за чушь ты несёшь, Дима! Как наша Империя может быть благом для народа?! Какую культуру разрушают социал-демократы?! Культуру торговли телом? Культуру рабства? Культуру ущемления за то, что ты не православный, русский, мужчина или дворянин?! – Кто-то должен работать на кого-то, – настаивал Дмитрий. – Как, позволь, вас, рабочих и крестьян, не ущемлять, если вы глупые, необразованные, немытые…       «Грубые, вульгарные!» – дополняла Катерина.       «Это ему мать внушила?..» – понуро подумал Щербаков. – А кто дал нам хоть один шанс?! Нам, людям из деревень и без капитала. Воскресные школы? Учиться подчиняться хозяевам?! Вон, папаша нашего Сильного и Державного говорил, что крестьянам только и нужно, что молиться. «В простоте воспитываться». Ты тогда даже не родился, наверное. К чёрту вашу простоту! Зачем она крестьянам?! Олег Владимирович, вон, тоже из крестьян, а добился! Каждый должен иметь равные возможности достичь того, чего он желает. – Вот в Швейцарии… – не унимался молодой человек. – То в Швейцарии! А у нас рабство меньше чем пятьдесят лет назад отменили! – Во-первых, не рабство, а крепостное право. Во-вторых… – Да, здесь я соглашусь. За рабов хозяева налоги платят. Ещё обеспечивают едой и одеждой. Наши крестьяне отвечали за всё сами. – Я… – трусливо вмешалась Катерина, – я согласна с Дмитрием Дмитриевичем. Кто будет содержать крестьян, если не хозяева?.. – Катерина! – от неожиданности прыснула Тамара. – Совместными усилиями все прокормятся! Только вместе можно достичь справедливости! У нас всё получится, нужно только приложить усилия:

Сбейте оковы, Дайте мне волю – Я научу вас Свободу любить.

– Катюша, – присоединился Щербаков, – ты не права. Разве тебе нравилось, как отец отзывался об образовании барышень?.. Да, я знал его. Он говорил со мной об этом… Это издержки нынешнего строя. Такое нужно искоренять. Возможно это, согласен с Томочкой, только вместе… с Божьей помощью революция свершится…       «Революция… с Божьей помощью…» – Тамара была озадачена. – Вы верующий?! – Катерина выглядела счастливой – словно на календаре был церковный праздник. – Я… нет… да… то есть… – Тамара пробовала скрыть осуждение, но получалось плохо. Олег Владимирович заикался, – я крещённый…       Борис занял выжидательную позицию. Ему не нравился прорезавшийся голосок дворянки, но он, одариваемый тяжёлым взглядом сестры, смиренно терпел. Вскоре разговор завершили. – Олег Владимирович, Боря, предлагаю партию в карты, – Тамара опустила локти на стол, – а молодые пускай идут в другую комнату.       Катерина остолбенела. Отпустить её из-под надзора? С Дмитрием? «Боже, наконец-то ты услышал мои молитвы! Господи!». Она повторила про себя «Отче наш» два раза. Дмитрий не стал задавать лишних вопросов и просто подал Катерине руку, которую она без размышлений приняла. Дмитрий ликовал, глядя на поджавшего губы рабочего.       Только комната, самая дальняя от столовой, закрылась, девушка решила не терять времени. – Через два дня они планируют выступление на фабрике и, вероятнее всего, убийство владельца, – тихо и быстро залепетала Катя. – Дмитрий Дмитриевич, я прошу Вас… – Постойте, Катерина Матвеевна, – он выставил ладонь, – постойте. Откуда Вам это известно? Тамара рассказала? – Борис… – При сестре? – Нет… – она густо покраснела, а Дмитрий задумался. – Не кажется ли Вам странным, что Борис с Вами наедине бунты обсуждает? – Вы меня оскорбляете, Дмитрий Дмитриевич… – Не имел намерения, Катерина Матвеевна! Извините, – юноша поцеловал ладонь Кати, – но о чём же Вы просите? – Я… я хочу… прошу, чтобы Вы предупредили полицию. Срочно предупредите их, Дмитрий Дмитриевич! Их поймают, повесят! Пожалуйста! – Милая Катерина Матвеевна, успокойтесь. Через два дня они точно ничего не сделают. Олег Владимирович говорил, что Сафронов уезжает. Всё это похоже на проверку. Мы не можем так рисковать. – Пожалуйста… сдайте их властям, я Вас умоляю! Освободите меня, помогите мне!       Она больше не впадала в истерику и не лишалась чувств, но по-прежнему не могла спокойно объясняться. – Катериночка Матвеевна, золотце, не волнуйтесь! – Дмитрий подставил ей стул. – Мы обязательно что-нибудь сделаем, спасём Вас, но не сейчас. Поймите, Катенька… я не узнал, могу ли я Вас так звать? – она кивнула. – Катенька, сделай мы одно лишнее движение сейчас, и они нас расстреляют. Катя… – По мне лучше смерть… – О чём Вы говорите?! Как можно желать умереть в Ваши-то годы?! Не рассуждайте о глупостях, Катерина Матвеевна!       Он не строил в голове планов по спасению. Не загружал себя депрессивными рассуждениями о жизни Кати, о её положении, о её мыслях. Его мало заботило её душевное состояние. Дмитрию было скучно общаться с Катериной без Бориса, но она привлекала его как девушка, и пребывание с ней наедине казалось юноше на руку. Дмитрий подошёл к Катерине и прижал её ладонь к своей груди. Катерина не противилась. Она с обожанием посмотрела на мужчину и припала к нему макушкой. В ней воцарилось спокойствие. «Вот она – порядочность. Вот они – невинные прикосновения… Дмитрий…». – Вы красивая, Катя. Прошу, никогда не думайте о смерти.       «Как он прекрасен! Как добр, как благороден! Я не сержусь на него… он заберёт меня сразу, как это станет возможным!». Дворянка прикрыла глаза и потёрлась носиком о белую, пахнувшую не заводом и маслом, а свежим мылом, рубашку.       С задней стороны Тамара, отошедшая от брата и Олега Владимировича на пару минут после намеренного карточного проигрыша, прислонилась ухом к дверце. Было тихо. Тамара приоткрыла створку. Катерина, не слышавшая ничего вокруг, кроме сердцебиения Дмитрия, не отстранилась от мужчины, но почувствовала, как он повернул голову. Дмитрий триумфально улыбнулся Тамаре. «Идиот. Знает, что с ней будет, если Боря увидит». Работница, укоризненно вскинув брови и поджав губы, покрутила пальцем у виска, на что Дмитрий вольготно пожал плечами.