История маленькой революции

      Неделя на ткацкой фабрике началась неспокойно. Пока Сафронов Глеб Юрьевич с пристальностью жандарма разыскивал остатки рома в потайном шкафчике, рабочие собрались на обед. Со своей половины мужчины переглядывались с женщинами, ожидая сигнала. – Ну, Тома, время пошло. Когда начнём? – подталкивала Зоя. – Погоди немного, – Тамара не отводила взгляда от мужской половины, в которой велись бурные переговоры с рабочими, не состоящими в подполье. – Мы почву среди баб протоптали, теперь их очередь. Не забыла, что должна сделать? – Зоя кивнула.       Губанов собрал вокруг себя публику. Они жарко дискутировали о вольностях Сафронова, о его несостоятельности и отсутствии жалости к живым людям. Борис изредка поддакивал. Неожиданно мужчины подняли шум, согласившись со всеми утверждениями Губанова. Тамара, проследив за ними, кивнула рабочему. – Он меня так кочергой треснул! Абросим, тебя же он тоже лупасил?! – Лупасил, Гоша, лупасил! Он нас всех лупасил! – неистово заорал Абросим.       Тамара услышала. – Бабы! Слышали, что творит Сафронов?! Янка, он ведь приставал к тебе, а? Приставал?       Жующая кашу Яна подавилась. – Понравилось? – хитро дразнила работница. – Небось понравилось, раз молчишь! А тебе, Лиза, понравилось? А тебе, Стеша? – те же вопросы задавала Дуня в конце ряда. Женщины вспыхнули. Работница вылезла со своего места:

Разоривши, призывает, Как рабынь в свой кабинет, И в любовниц обращает… На него управы нет!

– Бабоньки, хотите закончить под ним в кабинете? Али у печки под горячей кочергой, мужики? – Я не хочу! – крикнули в один голос выскочившие из-за стола Ира с Зоей. – Я не хочу, – по уговору с Тамарой лениво поднялся Борис. – Я не хочу, – басом произнёс ткач Антон и также встал.       За стоящими рабочими вышли остальные, и даже буфетчик с поварами не остались в стороне. Загудели угольщики, ткачи, носильщики и швеи, – они застучали по всему, что попадалось под руки: столы, шкафы, окна. Окружённая Тамара забралась на стул. – Так не станем же этого сносить! – она вскинула сжатый кулак. За ней повторили. – Отомстим Сафронову за детей, жён, мужей, потерянное здоровье и время! Отомстим за всё!

А деспот пирует в роскошном дворце, Тревогу вином заливая, Но грозные буквы давно на стене Чертит уж рука роковая!

      Вникнув в д’арковскую речь Тамары, мужчины и женщины немедленно ринулись к кабинету фабриканта, едва не сбив работницу со стула.       «Дело за малым. Они его растерзают, а Олег Владимирович оформит фабрику на себя. Свершилось. Свершилось!».       Работники рушили всё, что встречалось на пути, а на пути встретилась дверь в кабинет. Подвыпивший Глеб Юрьевич собирался взвизгнуть «прочь!», но не успел. Откуда-то один из кочегаров вытащил кочергу, ткачи достали рубели. Неистово они колотили фабриканта и кричали торжественное «ура!». Тамара растворилась в толпе, а Борис и несколько других «смельчаков» плелись в хвосте.       На фабрику ворвалась гвардия жандармов. Полиция хватала всех без разбору (но в основном тех, кто был ближе). Под раздачу попал пекарь Серёжа с кухаркой Таней, кочегар Андрей, доменщик Саша, пять ткачих, двое носильщиков, шесть угольщиков и Борис.       Тамара и другие женщины разбегались по сторонам. Мужчины, что были ближе к телу, спрыгивали с лестниц. Некоторые попадались в руки гвардейцев.       Слух о смерти Сафронова тут же разнёсся по городу. Олег Владимирович, не теряя времени, поехал к нотариусу оформлять документы на владение фабрикой. Скучающий блюститель печатей и юридических соглашений быстро составил бумагу на подпись. – Вам осталось получить согласие супруги покойного, – юрист поправил скатившееся пенсне толстым пальцем.       Согласие супруги Глеба Юрьевича Щербаков получил сразу, как она узнала о гибели Сафронова. Она считалась дамой высшего света, поэтому в мужнины дела никогда не вмешивалась и не собиралась брать на себя ответственность за целый завод. Более того, детей в браке у них не было (Сафронов обзавёлся лишь бастардами) и, следовательно, на наследство она претендовать не могла.       Пока Щербаков решал юридические вопросы, полиция разбиралась с поднятым бунтом. – Что знаешь, сука?! Говори! – Борис, лёжа на мокром полу темницы, старательно уворачивался от бьющего его по лицу жандарма.       В таком положении он находился больше восьми часов, не проронив от боли ни слова. – Гена, ты хоть продохнуть ему дай! Всю рожу исцарапал! Как он тебе расскажет?!       Полицейские посадили Бориса на лавку и дали стакан.       Так вышло, что из подполья повязали только брата Тамары. Остальные слишком быстро попрятались по потаённым местам фабрики. Никто из рабочих и работниц ничего не рассказал жандармам потому, что ничего и не знали, а Борис ничего не говорил потому, что говорить ему не дали вовсе. – Ну, сука, напился? – грозного вида жандарм под два метра отобрал воду у избитого. Оба окинули друг друга презрительными взорами. – Кто зачинщик? – спросил второй. – Не видел, – отрезал мужчина. Его ударили по щеке. – Не знаю я, кто начал! Знаю только, где они собираются. Скажу, только не бейте больше! «Спросят про Тамару – сдам! Только бы не били!». – Откуда знаешь, сволочуга?! – полицейский замахнулся. Борис закрыл лицо скрещенными локтями. – Мимо шёл. Никого из знакомых. Просто видел. – Все с одного завода, и никого не знаешь? Врёшь ведь, скотина! – двухметровый жандарм пнул Бориса.       Рабочий, шатаясь от ударов, собрался сознаться, но его прервал напарник бьющего. – Гена, их там несколько сотен. Как всех запомнишь? Давай кончать с ним, моя Любка вот-вот родит. Выясни, где он их видел. Для протокола хватит. – Ну и где? Отвечай, скот!       Борис, не назвав ни одного имени, выдал место сборов подполья.