История маленькой революции

      По прошествии десяти лет умерла Софья Никитична, не дожив до своего юбилея всего десять дней. Супруги Самойловы воспитывали двух дочерей: старшую Ольгу (имя выбрала Софья Никитична) и младшую Ларочку (названную так по просьбе Катерины) восьми лет отроду. Ларочка появилась на свет голубоглазой светловолосой малышкой. Обе девочки росли поразительно красивыми, особенно старшая, и смышлёными. Приходящие приятели Дмитрия с жёнами шутливо просили в будущем выдать девочек за их сыновей. – Как чудесна ваша Оленька! Следите за ней хорошенько, а то и украсть могут, – смеялись друзья Софьи Никитичны. – Поскорее бы, – бурчала себе под нос Катерина Матвеевна.       Ольга страдала от недостатка внимания почти всех своих родственников. К ней никогда по вечерам не ластилась мама, чтобы почитать сказки, в отличие от Ларочки. Отец общался с ней в исключительных случаях. Одна бабушка любила проводить время со старшей внучкой, но всё же меньше, чем с младшенькой. Мать ругала Олю за лень, когда она прикладывалась на диван после долгой конной тренировки; ругала за неуважение к себе, когда Ольга говорила с ней не на «Вы» (Ларочке же позволялось общаться с матерью на «ты»).       На фоне гражданской войны на Родине мамы, о которой Ольга невольно узнавала от гостей, чьи разговоры они с Ларочкой подслушивали под лестницей, девочка разрабатывала в голове различные планы. Она жалела, что не родилась раньше, так как не может принять участие в войне против «мерзких коммунистов», как утверждала мать, чтобы обратить на себя внимание родителей. Ольга представляла, как, если бы была постарше, сбежала бы из Швейцарии и вступила бы в ряды белогвардейцев.       На праздники девочки всегда рисовали открытки. Ларочкины картины выставлялись на самое видное место, прикреплялись к шкафам, а рисунки Ольги бесследно пропадали. Однажды она обнаружила свою открытку, на которой старательно изобразила всю семью, разорванной на кусочки в конюшне. В тот вечер девочка долго проплакала, но так и не добилась внятного объяснения от матери.       Несмотря на очевидно разное отношение, сёстры были невероятно дружны. Ларочка всегда старалась успокоить огорчённую Ольгу, сама читала ей сказки или играла в дочки-матери. Однажды Ларочка убежала из дома (в чём переволновавшаяся Катерина обвинила негативное влияние Ольги) в хвойный приусадебный лес и принесла оттуда, вся запачканная, много шишек. – Зачем мне шишки, Ларочка? – удивлялась наказанная и запертая в комнате Ольга. – А ты загляни внутрь!       Внутри шишки были заполнены кедровыми орешками. Ольга их пробовала всего один раз, и больше мать не позволяла ей их есть (не из-за побуждений сохранить здоровье дочки, а из-за того, что девочке орехи очень понравились). Ольга поделилась половиной шишек с Ларочкой, и к вечеру обе мучились с болями в животиках. К Ольге подошла только медсестра, чтобы дать таблетку, в то время как вокруг Ларочки вилась группа врачей и оба родителя.       Она прилежно училась в школе, но не захотела поступать в институт в Швейцарии. Получив замечательные знания по биологии и химии, девушка мечтала стать врачом. Шёл тысяча девятьсот двадцать восьмой год, и Ольга приняла отчаянное решение покинуть родной дом и уехать в Советский Союз, чтобы делиться с гражданами, «проклятыми большевиками», опытом её Родины. Ларочка, узнав об этом, очень расстроилась, но не стала отговаривать Ольгу, видя её счастливое лицо. Супруги Самойловы никак не отреагировали и даже не проводили дочку. В ту ночь Ольга снова плакала, но не изменила своей идее. «Я надеялась, что они меня похвалят за рвение, но они… Тогда мне тем более незачем оставаться с ними!».       На территорию СССР Ольга попала в середине августа. Она успешно сдала входные экзамены в Медицинский университет в Москве и получила комнату в общежитии, которую делила с тремя очень завистливыми девушками из разных республик. В университете, не на парах, а после, она не раз затрагивала вопрос социального устройства. «В Европе настоящая свобода! Красота! А здесь… разруха, неуважение!». Познакомившись с культурой поближе, Оля передумала заниматься миссионерством. «Они преданы своей стране, идеологии… они, как родственники, стоят друг за друга!». Она и забыла, что когда-то агитировала против Союза. Она забыла, но помнили другие. В октябре жениху одной из соседок понравилась Ольга – утончённая, женственная и бессовестно привлекательная. Ей молодой человек также приглянулся. Через несколько дней после их первого свидания за Ольгой пришли служащие ОГПУ и увели её за донос ревнивой Эльвиры. Ольга обвинялась в контрреволюционном саботаже. – Швейцарка, значит… а что ты, швейцарка, здесь забыла? – спрашивал сотрудник, перелистывая толстое личное дело студентки, составленное за два месяца её пребывания в России.       Для решения вопроса Ольги было поднято множество архивов. В архивах …ой области разыскали информацию о её родителях и об их последних годах в Российской Империи. К делу Катерины Матвеевны были приложены рассказы очевидцев. Сотрудник ОГПУ зачитывал Ольге вслух отвратительные подробности смерти её бабушки по маминой линии. В числе документов были сведения Архиповой Зои Михайловны, Костюшкиной Ирины Лукьяновны, Миусовой Авдотьи Родионовны и других. К материалам Катерины были прикреплены фотографии Тамары и Бориса. – Вот с этим красавцем-рабочим твоя мамаша-белячка шашни вертела, – насмехаясь, твердил служащий. – Гуляла с ним, а замуж, гадина, вышла за «человека своего уровня». Ну и сволочи же вы, дворяне.       Мужчина, немного подумав, вновь посмотрел на фотографию Бориса и опять поднял глаза на Ольгу. – А ты на него похожа, – следователь вытянул руку с портретом к уху девушки. – Нет, вы одно лицо.       Ольга покосилась на карточку и смутно догадалась, за что мама её так презирала. – Ну и сучка же твоя мамаша, – ОГПУшник закурил. – Не захотела с простым работягой дитё воспитывать?       Студентка не отвечала на провокационные выпады сотрудника. Она была погружена в пристальное рассматривание других материалов дела, – отцовских, – с фотографией Щербакова Олега Владимировича внутри. «Откуда у них снимок отца? И почему с бородой?..». – Ну, красавица, из уважения лишь к твоему отцу, – я ознакомился с его делом. Храбрый был парень! Как он с твоими стариками боролся! Настоящий русский мужчина, преданный революционер! Так и его товарищи писали: Зоя, Ира, Авдотья… – я не буду тебя пытать. Подпиши признание, что я, такая-то, саботировала моих однокурсников против Советской власти, – он скучающе крутил сигару. – Никого я не саботировала, – она лукавила, – и ничего подписывать не собираюсь.       Следователь злобно ударил кулаком по столу. Ольга зажмурилась. – Я тебе по-хорошему предлагаю. Я тебя отпустить не могу. Даже если и не саботировала, что я с этим доносом сделаю? Съем? Меня самого к утру расстреляют, если не подпишешь. Подписывай! – Не буду! – с закрытыми глазами воскликнула Ольга.       Сотрудник вскочил и пнул ступнёй по стулу. Студентка с грохотом свалилась на пол, ударившись бедром. Мужчина медленно надвигался, загоняя в угол настаивавшую на своём Ольгу в цветочном платьице. – Я ничего не подпишу! – Подпишешь, красавица, подпишешь, – повторял неотвратимо приближавшийся мужчина.       Двадцать третьего октября тысяча девятьсот двадцать восьмого года в двенадцать сорок восемь по московскому времени семнадцатилетняя Самойлова Ольга Дмитриевна была расстреляна по признанному ей обвинению. Внизу стояла подпись следователя и примечание: «с применением спецсредств».

Конец.